Фаусто и Мефисто: душа на продажу

Но теперь эта логика почему-то перестала работать.

— Я думал, что был вежлив.

— Ты был вежлив.

Она сказала это без насмешки, и оттого слова прозвучали тяжелее.

— Вот в чём беда.

Фаусто посмотрел на неё.

Рита отошла от окна и медленно провела пальцами по корешкам книг на полке. Она не искала нужной книги — просто ей было легче говорить, занимая руки.

— Ты привык, что между людьми всё можно устроить заранее. У каждого своя цена, своё место, свои обязанности. Тогда ничего не болит.

— А что должно болеть?

— Ничего. Если тебе повезёт.

Он усмехнулся, но Рита не ответила улыбкой.

За окном кто-то засмеялся. Фаусто вдруг подумал, что раньше ему нравился именно этот шум города: чужие голоса, чужие жизни, которые никак не касались его собственной. Теперь ему впервые хотелось, чтобы за стенами стало тише.

Фаусто подошёл к окну. Они оказались рядом, почти соприкасаясь плечами. Несколько секунд оба смотрели во двор.

— Мне не всё равно, — сказал он.

Рита не ответила сразу. Внизу закрылась дверь, затем кто-то позвал ребёнка по имени. Город продолжал жить своей жизнью, не замечая их маленькой, совершенно частной перемены.

— Этого пока достаточно, — сказала она.

Он повернулся к ней. Рита сама вложила свою руку в его ладонь. Жест был спокойным и совершенно осознанным, без прежней поспешности. Фаусто сжал её пальцы, но ничего больше не сделал.

В этот раз он не хотел торопить мгновение.

После этого они вышли на улицу.

Дождь закончился недавно, и Барселона блестела под вечерними фонарями, будто кто-то нарочно протёр камень и чёрные листья платанов. Воздух был влажным, с моря тянуло прохладой, а от открытых дверей кафе пахло кофе, табаком и горячим хлебом. Рита шла рядом, не беря его под руку. Фаусто тоже не торопился приблизиться, словно между ними установилось новое, пока ещё непривычное расстояние, которое оба старались не нарушать.

Они свернули с Рамблы в сторону Готического квартала. Узкие улицы быстро поглотили городской шум, и только редкие шаги отдавались от каменных стен. Из окна над ними кто-то вылил воду, она тонкой струёй стекла в водосток. Рита остановилась перед витриной небольшой музыкальной лавки. За стеклом лежали ноты, несколько пластинок и старый граммофон с большим раструбом.

Через несколько минут они оказались на площади, где несколько человек сидели за столиками под навесами. Рита выбрала место в стороне от улицы. Фаусто заказал кофе для неё и коньяк для себя, но, когда официант отошёл, Рита поменяла чашку на его стакан.

— Мне кажется, тебе полезнее кофе.

— Ты хочешь мной командовать?

— Только напитком.

Он уступил.

Они сидели молча, наблюдая за прохожими. Фаусто вдруг обнаружил, что ему нравится именно это — не ресторан, не дорогая бутылка вина, не возможность заплатить за всё, что находится вокруг, а несколько часов, которые не нужно превращать во что-нибудь полезное.

Рита положила локоть на стол. Он посмотрел на неё и впервые за весь вечер улыбнулся без привычной иронии.

Когда они вышли с площади, стало темнее. На Рамбле зажглись витрины, над улицей зажужжали первые электрические вывески. Рита шла рядом, иногда задевая его плечом, и ни один из них больше не пытался объяснить, что между ними происходит.

У её дома она остановилась.

— До завтра?

Фаусто кивнул.

— До завтра.

Она уже взялась за ручку двери, когда он окликнул её:

— Рита.

Она обернулась.

Он хотел сказать что-нибудь значительное, но все подходящие слова показались ему слишком большими и потому фальшивыми.

— Ничего, — сказал он.

Она улыбнулась и вошла.

Фаусто ещё несколько секунд стоял на улице, потом пошёл обратно. На перекрёстке он машинально посмотрел на часы и вдруг понял, что впервые за долгое время совершенно не знает, сколько сейчас времени.

Глава 8. Перед бурей

Лето пришло в Барселону почти незаметно, как приходит в приморские города всё, что связано с теплом: сначала воздух сделался плотнее, потом каменные стены начали удерживать дневной зной до позднего вечера, а затем окна распахнулись настежь, и из каждой квартиры, из каждого внутреннего двора, из каждой лавки на улицу потекли запахи кофе, жареной рыбы, пыли, мыла и нагретого дерева. Город продолжал жить своей шумной, торопливой жизнью, не спрашивая у людей, что они собираются делать со своими судьбами, и Фаусто поначалу был этому даже рад.

После их примирения отношения с Ритой вошли в его жизнь с той естественностью, с какой в неё входили прежде дорогие рестораны, случайные знакомства, прогулки у моря и вечера, проведённые без всякой цели. Только теперь у привычной свободы появилось одно исключение, которое он не считал ограничением: несколько раз в неделю он непременно должен был увидеть Риту, услышать её голос, пройти с ней по улицам, посидеть в кафе или провести вечер в её доме, где Жоан всё чаще отсутствовал, а если и появлялся, то ограничивался коротким кивком и не вмешивался в их разговоры.

Фаусто не называл это зависимостью. Зависимость, по его мнению, была свойственна людям слабым, не умеющим распоряжаться собой, тогда как он всего лишь обнаружил, что некоторые удовольствия становятся приятнее, если повторяются с одним и тем же человеком. Он по-прежнему мог в любой момент уехать, исчезнуть на несколько дней, потратить деньги на что-нибудь совершенно бессмысленное или провести ночь в одиночестве, однако всё чаще замечал, что не делает этого, хотя прежде именно такая возможность и казалась ему главным доказательством свободы.

Рита не спрашивала, почему он приходит так часто. Она принимала его появление без удивления, иногда встречала у двери, иногда заставляла ждать, если была занята книгой или разговором с Жоаном, иногда сама присылала записку, написанную на небольшом листке плотной бумаги, и в этих записках было мало слов, но Фаусто всякий раз перечитывал их несколько раз, словно за краткостью скрывалось нечто, чего он ещё не научился понимать.

Они гуляли по вечерам, когда жара спадала и над улицами появлялся морской ветер. Иногда доходили до порта, где пахло канатами, рыбой и углём, иногда сворачивали в Готический квартал, где сумерки наступали раньше, чем в других частях города, и старые дома, нависавшие друг над другом, казались молчаливыми свидетелями чужих жизней. Рита любила останавливаться у витрин книжных лавок, рассматривать афиши, читать названия спектаклей и концертов, а Фаусто делал вид, будто всё это интересует его не меньше, хотя на самом деле ему нравилось наблюдать за тем, как она выбирает, на что обратить внимание.

Они говорили о книгах, но всё реже — о тех великих именах, которые прежде служили им удобными знаками различия. Рита могла рассказать о прочитанном романе, о человеке, которого встретила на улице, о споре в университете, о музыке, услышанной из открытого окна, и Фаусто слушал, хотя не всегда соглашался. Ему нравилось, что её мысли не стремятся немедленно превратиться в систему, что она способна одновременно восхищаться чем-нибудь и сомневаться в этом, защищать человека и видеть его слабости.