Твоё порочное чудовище

— Наверху, третья дверь справа.

Кивает и делает шаг к лестнице, пытаясь проскользнуть мимо меня.

— Стоять, — мой голос останавливает её, как хлыст и она замирает.

Подхожу вплотную. Окидываю её взглядом с головы до ног. Этот черный атлас, вырез... Это костюм шлюхи, «Ив Стоун». Женщины, которая танцевала для других мужчин.

Ревность скручивает внутренности в тугой узел.

— Ты не войдешь в спальню в этом, — говорю тихо, но так, что у неё по коже бегут мурашки.

— Что?

— Сними это.

Её глаза округляются.

— Ты спятил? Я не буду раздеваться перед тобой.

— Ты будешь делать то, что я скажу, Ада, — делаю шаг, вдавливая её в камень камина своим телом. — Я не хочу видеть на тебе эту дешевку. Не хочу видеть «Ив Стоун». Я хочу стереть её.

— Дамиан, нет...

Хватаю край её платья и ткань трещит. Она вскрикивает, пытаясь оттолкнуть мои руки, но я перехватываю её запястья и прижимаю их к стене над её головой.

Мы прижаты друг к другу, наши тела соприкасаются так тесно, что я ощущаю, как её грудь ритмично вздымается в такт её учащённому дыханию, а жар её тела обжигает мою кожу, пробуждая во мне непреодолимое желание, которое словно пульсирует в моих венах, требуя выхода.

Я знаю, что могу поддаться этому порыву, подчинить её себе, но эта мысль кажется слишком примитивной и грубой, чтобы выразить всё, что сейчас происходит между нами.

Наклоняюсь к её уху, касаясь губами мочки.

— Я мог бы сорвать с тебя эту тряпку, — шепчу. — Мог бы разложить тебя здесь, на ковре, и взять то, что принадлежит мне. И ты бы позволила. Твое тело уже предало тебя, Ада. Я чувствую, как ты течешь.

Она всхлипывает, зажмурившись.

— Ты чудовище...

— Да, я чудовище, — резко отстраняюсь, отпуская её руки. Она чуть не падает, потеряв опору.

Срываю с себя пиджак, бросаю на кресло. Затем стягиваю через голову свою рубашку, оставаясь с голым торсом. Швыряю ей в лицо. Она ловит её рефлекторно. Ткань теплая, пахнет моим телом и одеколоном.

— Надень это, — приказываю. — Сними свои тряпки и надень мою одежду. Я хочу, чтобы на тебе был мой запах. Чтобы каждый раз, когда ты делаешь вдох, ты чувствовала меня.

Она стоит, сжимая мою рубашку в кулаках. В её взгляде видна смесь ненависти и чего-то еще. Смущения? Желания?

— А если не надену?

Улыбаюсь, и в этой улыбке нет ни капли доброты, лишь холодный отблеск ухмылки, словно в ней заключена вся горечь моего безразличия.

— Тогда я раздену тебя сам. И поверь, я буду очень медленным.

Мгновение тянется вечностью, наши взгляды сталкиваются, словно огонь и лёд. Наконец, она отводит глаза, поворачивается и, не выдержав напряжения, стремительно направляется к лестнице, едва не сбегая по ступеням.

Я не останавливаюсь внизу, а следую за ней, двигаясь уверенно, словно хищник, выследивший свою добычу. Шаг за шагом поднимаюсь по лестнице, прислушиваясь к отдалённому стуку её каблуков, который звучит как тревожное эхо в пустом доме.

Ада врывается в комнату, ту самую, что третья справа, и с силой пытается захлопнуть дверь. Но я успеваю вовремя, подставляю ногу, и, толкнув её рывком, заставляю дверь распахнуться снова, чуть не задев её в порыве.

Она отступает вглубь комнаты, к кровати.

— Переодевайся, — говорю, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Я подожду.

— Выйди!

— Нет, я хочу убедиться, что от «Ив Стоун» ничего не останется.

Она смотрит на меня с дикой ненавистью. Её пальцы дрожат, когда она тянется к краю платья на спине.

Я смотрю и жадно впитываю каждый сантиметр её кожи, который открывается моему взгляду. Родинка. Изгиб ключиц. Тень в ложбинке. Моё тело горит.

Когда она остается только в крошечных трусиках, прикрывая грудь руками, я с трудом сдерживаю себя, чтобы не броситься на неё. Ада быстро натягивает мою рубашку. Она велика ей, доходит до середины бедра, спадает с одного плеча.

В ней она выглядит маленькой. Хрупкой. И невыносимо, больно моей.

— Доволен? — выплевывает она.

Молча берусь за ручку двери.

— Это только начало, Ада, — говорю, глядя ей прямо в глаза. — Ты думаешь, это тюрьма? Нет, это твоя исповедальня.

— Я ничего тебе не скажу.

— Скажешь, — выхожу в коридор. — Я вытащу из тебя каждый грех, каждую ложь. Я разберу тебя на части и соберу заново, если придется. Ты не выйдешь из этой комнаты, пока я не наиграюсь. Даже если нам придется сгнить здесь обоим.

Захлопываю дверь и поворачиваю ключ в замке. Громкий, металлический щелчок эхом разносится по коридору, ставя точку.

Моё лицо касается холодной поверхности двери, и я задерживаю дыхание, прислушиваясь к звукам за ней. Там царит гнетущая тишина, которую вдруг нарушает едва различимый сдавленный всхлип, словно отчаянный крик, задушенный в горле.

Закрываю глаза, слушая, как она плачет. И чувствую, как внутри меня что-то умирает и рождается заново.

Охота началась.

Глава 3

АДА

Сколько времени я провела в этой комнате? Час? Два? Вечность?

После ухода Дамиана меня накрывает. По-настоящему, некрасиво. Горло саднит от сдержанного крика, который так и не вырвался наружу. Ногти впиваются в ладони до красных полумесяцев, я пытаюсь переключить боль с душевной на физическую. Слёзы текут по щекам, впитываясь в ткань его рубашки, брошенной мне вместо испорченного платья.

Когда слёзы наконец перестают литься, заставляю себя подняться и осмотреться, сосредотачиваясь на каждом предмете вокруг, словно пытаясь найти в этом холодном помещении хотя бы намёк на спасение, на путь к свободе.

Комната большая, обставленная со вкусом и деньгами. Широкая кровать с тёмным бельём, тумбочки из массива дуба, встроенный шкаф вдоль одной стены. Мягкий, дорогой ковёр под ногами. Никаких лишних украшений, никаких фотографий. Безликая роскошь.

Подхожу к окну и отдёргиваю плотные шторы. За стеклом тьма, лунный свет едва пробивается сквозь кроны деревьев. Горы, лес и ни одного огонька вдалеке. Пытаюсь открыть раму, но она не поддаётся. Толкаю сильнее, упираясь ладонями в холодное стекло. Бесполезно. Окно намеренно заблокировано.

Проверяю дверь ещё раз, хотя уже знаю результат. Заперта. Конечно.

Нахожу дверь в уборную. Небольшая, но чистая: унитаз, раковина, душевая кабина. Никаких окон. Никаких вентиляционных шахт, в которые можно пролезть. Зеркало над раковиной отражает моё лицо с опухшими глазами и спутанными волосами.

Умываюсь холодной водой. Пальцы дрожат.

Вернувшись в комнату, открываю шкаф. Пусто.

Забираюсь под одеяло и закрываю глаза.

Сон приходит урывками, рваными клочьями темноты. Я бегу по бесконечному коридору, а за мной гонится тень. Иногда это ОН, мёртвые глаза и шлейф дорогого одеколона. Иногда это Дамиан, его лицо искажено яростью и болью.

Меня выдёргивает из забытья стук в дверь.

Утренний свет заливает комнату сквозь не зашторенные окна. Я заснула, так и не задёрнув их обратно.

Ключ проворачивается в замке, и дверь распахивается.

Дамиан стоит в проёме, уже одетый в чёрные брюки и тёмную водолазку, обтягивающую его широкие плечи. Выглядит отдохнувшим, собранным. Опасным.

— Завтрак, — бросает коротко.

— Я не голодна.

Уголок его рта ползёт вверх в кривой ухмылке, лишённой тепла.

— Я не приглашаю тебя, Ада. Я приказываю, — делает шаг в комнату, и я инстинктивно натягиваю одеяло выше.

— Вставай. Или мне тебя нести?

Сжимаю челюсти так, что их сводит. Лучше упасть, чем снова ощутить его руки на себе. Поднимаюсь сама.

Он пропускает меня вперёд. Кожу между лопаток покалывает от его тяжёлого взгляда, пока я спускаюсь по лестнице. Босые ступни касаются холодного дерева, по икрам ползёт дрожь.

Столовая залита утренним солнцем, которое льётся сквозь панорамные окна. За ними простирается величественный горный пейзаж, сосны и скалы, синева неба. Красиво, но совершенно недосягаемо.

Длинный дубовый стол накрыт для завтрака. Свежевыжатый сок в хрустальном графине. Фрукты, нарезанные с ресторанной точностью. Круассаны, яичница, бекон. От кофейника поднимается густой ароматный пар.

На столе стоит лишь один прибор: тарелка и чашка, аккуратно размещённые, словно ожидающие только одного гостя.

Дамиана.

Он обходит меня и опускается на стул во главе стола, небрежно откидываясь на спинку. Наливает себе кофе, делает медленный глоток, не сводя с меня глаз.

— Садись, — кивает на стул справа от себя.

Подхожу и опускаюсь на край, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Передо мной пустое место.

— Где моя тарелка?

Он кривит губы, намазывая круассан маслом.

— Твоя что?

— Тарелка. Приборы. Или ты хочешь, чтобы я смотрела как ты завтракаешь? Или собираешься заморить меня голодом?

Дамиан поднимает голову. В его глазах играет холодный свет.

— Зачем они тебе, Ада? Ты же простая девочка из провинции. Разве там не привыкли есть руками?

Щёки вспыхивают, и кожу обдаёт жаром.

— Что за бред ты несёшь?

Он встаёт, обходит стол и останавливается за моей спиной. Его руки опускаются на мои плечи, пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно.

— Бред? — его дыхание касается моего уха. — Я говорю правду. Ты притворялась утончённой, образованной, равной мне, но под всей этой мишурой ты всегда была просто голодной девчонкой, которая хотела урвать кусок побольше. Ведь так?

Его рука скользит вниз, по моей, и хватает мою ладонь. Тянет её вперёд, к блюду с фруктами.

— Ешь, — приказывает он. — Руками, как привыкла.

Вырываю руку.

— Я не буду унижаться перед тобой.

Вольский смеётся, и этот звук царапает нервы.

— Унижаться? — обходит меня и наклоняется так, что наши лица оказываются на одном уровне. — Ты уже унизила себя, когда сбежала. Когда предала всё, что было между нами. Это лишь напоминание о том, кто ты на самом деле.

Его пальцы смыкаются на моём подбородке, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Знаешь, чего я хотел все эти пять лет?

Молчу, плотно стиснув губы.

— Посмотреть тебе в глаза и услышать слова отца из твоих уст. Услышать, что наши отношения были игрой. Что ты никогда меня не любила. Что всё это было ради денег, связей, чего угодно, кроме меня самого.

Его голос ломается на последних словах, и на мгновение в его взгляде мелькает настоящая, неподдельная боль, но он тут же берёт себя в руки, и его лицо снова застывает маской.

— Я искал тебя пять лет, Ада. Пять чёртовых лет. Не спал ночами, нанимал детективов, взломщиков, информаторов. Ты хорошо спряталась. Ив Стоун. Какое претенциозное имя.

— Если ты так хотел меня найти, зачем ждал встречи так долго?

— Ты думаешь, я не пытался найти тебя раньше? — он отстраняется, в его голосе звенит горечь. — Ты исчезла, как призрак. Ни следа, ни зацепки. Словно тебя никогда не существовало.

Дамиан возвращается к своему месту, берёт чашку кофе и смотрит в окно.

— Я нашёл тебя случайно. Танцуешь для богачей, улыбаешься, живёшь своей новой жизнью.

Его пальцы стискивают чашку с такой силой, что суставы выступают белыми бугорками.

— И ни разу за пять лет ты не попыталась связаться со мной. Объяснить. Извиниться.

— Дамиан...

— Молчи, — обрывает он. — Я не закончил.

Он встаёт и снова подходит ко мне. Его большое, горячее и опасное тело нависает надо мной.

— Пять лет я задавал себе один вопрос. Почему? Почему ты это сделала? И знаешь, к какому выводу пришёл?

Качаю головой.

— Потому что ты никогда меня не любила. Я был для тебя билетом в другую жизнь. Сыном олигарха, с деньгами и связями, а когда тебе предложили вариант получше, ты исчезла.

— Неправда, — вырывается из меня.

— Тогда скажи мне правду! — его голос взрывается, эхом отражаясь от стен. — Объясни, почему ты сбежала! Почему не пришла в тот вечер! Почему бросила меня, как использованную вещь!

Горло сдавливает, словно чья-то рука душит изнутри. Слова застревают где-то в груди, придавленные пятью годами страха и стыда. ЕГО лицо всплывает в памяти, мёртвые глаза и шёпот: «Расскажешь кому-нибудь — уничтожу твою семью. И тебя тоже».

— Я... — начинаю и замолкаю.

Дамиан резко разворачивает меня на стуле, так что я оказываюсь лицом к нему. Он наклоняется, упираясь руками в подлокотники, его лицо в сантиметрах от моего.

— Говори, — рычит он. — Скажи мне правду. Хоть один раз в жизни скажи мне правду.

Его глаза горят яростью и болью, и я отворачиваюсь, не в силах выдержать этот взгляд.

— Я не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу!

Он отстраняется резко, будто я его обожгла. Отходит к окну, упираясь руками в подоконник. Несколько секунд стоит молча, глядя на горы.

— Ладно, — его голос становится тихим и угрожающим. — Тогда мы сделаем по-другому.

Оборачивается и смотрит на меня так, что по позвоночнику ползёт ледяная дрожь.

— Раз ты не хочешь говорить, я заставлю тебя почувствовать. Всё, что чувствовал я, когда ты исчезла.

Он подходит к столу. Берёт графин с соком. Оранжевая жидкость плещется внутри.

В голове проносятся варианты. Бежать? Не успею. Увернуться? Стул мешает. Я поднимаюсь, но он уже замахивается.

— Дамиан, что ты...

Графин опрокидывается над моей головой.

Холодная волна обрушивается на макушку, заливает волосы, лицо, плечи. Сок стекает по шее, впитывается в рубашку, которая мгновенно прилипает к телу. Липкая, ледяная, противная жидкость.

Вскакиваю, задыхаясь от шока.

— Ты больной!

— Вот так, — говорит он спокойно, отставляя пустой графин. — Именно так я себя чувствовал. Облитый твоей ложью. Униженный перед всеми, кого пригласил в тот вечер. Раздавленный.

Сок щиплет глаза. Стекает по подбородку, по ключицам, пропитывает ткань. Рубашка становится полупрозрачной, обрисовывая каждый изгиб груди. Мокрая ткань холодит соски, они твердеют, и это чувство отвратительно и странно интимно одновременно.

Его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на груди. Зрачки расширяются, поглощая радужку, превращая глаза в чёрные бездны.

— Ненавижу тебя, — выплёвываю.

Он делает шаг ко мне. И ещё один. Пока я не упираюсь спиной в стену.

Грудь сковывает страх. Стена за спиной. Мужчина впереди, большой, нависающий. Его тело блокирует выход. Дышать становится трудно. Весь мир сужается до запаха ЕГО одеколона и ЕГО мёртвых глаз.

Нет. Нет, нет, нет.

Сердце бьётся так сильно, что в ушах звенит. Руки автоматически поднимаются, отталкивая его.

— Не подходи!

Но он не останавливается.

Его рука поднимается к моему лицу, и я дёргаюсь, словно ожидая удара. Но вместо этого большой палец стирает каплю сока с моей щеки. Медленно. Почти нежно.

Поднимает руку, задерживая взгляд на капле, которая застыла на кончике его пальца, затем плавно подносит её к губам и с лёгким движением языка слизывает, не отрывая от меня пристального взгляда.

— Ненавидишь? — его голос тише, чем должен быть. — Хорошо. Ненависть я понимаю. Она честнее, чем твоя любовь.

Его тело прижимается к моему. Жар пробивает даже сквозь мокрую ткань. Его мышцы напряжены под одеждой, грудь часто вздымается.

Запах. Не ЕГО. Это Дамиан. Его мыло, его кожа, едва уловимый шлейф виски.

Это Дамиан. Не ОН. Дамиан.

Паника отступает, но оставляет после себя дрожь, пустоту и нечто ещё. Тёмный вихрь, что скручивается внизу живота, вопреки всему моему страху.

— Ты дьявольски хороша, когда злишься, — шепчет он, его губы почти касаются моих. — Честная и настоящая.

Его рука скользит по моему боку, по изгибу талии, останавливаясь на бедре. Пальцы сжимаются, притягивая меня ближе. Между нами почти не остаётся пространства. Я ощущаю каждый сантиметр его тела.

— Дамиан, нет...

— Я не прошу разрешения, — его дыхание обжигает мои губы. — Ты украла у меня пять лет. Пять лет боли, бессонницы, одержимости тобой. Теперь моя очередь забирать.

Но он не целует меня. Вместо этого отстраняется так резко, что я чуть не падаю без его опоры. Его лицо снова становится контролируемым.

— Иди наверх, — бросает, отворачиваясь. — Вымойся и переоденься. Одежда уже у тебя в шкафу.

Я стою, дрожа. Сок начинает высыхать, сахар стягивает кожу на шее, на груди. Липко и противно.

— Почему ты остановился?

Вольский оборачивается. В его глазах такая буря, что я замолкаю.

— Потому что когда я возьму тебя, Ада, это будет не просто секс. Ты будешь умолять. Ты признаешь, что всегда хотела только меня, — он делает паузу, его взгляд скользит по моему телу, останавливаясь на мокрой рубашке. — Наконец-то я вижу тебя настоящую. Грязную, липкую. И мою.

Подходит к двери и останавливается на пороге.

— А пока наслаждайся ожиданием. У нас впереди много времени.

Дверь захлопывается за ним, оставляя меня одну в тишине, нарушаемой лишь глухим эхом его шагов. Я опускаюсь на пол, прижав колени к груди и обхватив себя руками, чувствуя, как липкий, холодный сок медленно стекает с моих волос, оставляя за собой ледяные дорожки.

Дамиан уверен, что сможет хладнокровно и методично сломать меня, будто я всего лишь хрупкая игрушка, которую легко разбить. Но он не учёл одну вещь.

Я уже сломана, а руины не ломаются дважды.

Глава 4

ДАМИАН

Прижимаюсь спиной к прохладной стене коридора. Пульс бьет в ребра тяжелым, неровным ритмом. Пальцы мелко подрагивают, и я с силой упираю ладони в штукатурку, чтобы остановить этот тремор.

Не страх. Это был не страх.

Я знаю вкус страха. Знаю запах испуга. Но в ее расширенных зрачках, когда я вдавил ее в стену, плескалась чернота. Животный ужас. Она смотрела не на меня. Взгляд расфокусировался, прошел сквозь мое лицо и уперся во что-то из ее прошлого.

Паническая атака.

Каждое утро, глядя в зеркало, я видел перед собой ту же картину, словно застывшее отражение.

Провожу ладонью по лицу, чувствуя, как кожа горит под пальцами. Шум воды в трубах доносится сверху, пока она смывает липкий сок вместе с моими прикосновениями. Казалось бы, я должен ощущать триумф победителя, ведь я загнал её в угол, но вместо этого внутри растёт странное, глухое беспокойство.

Ноги сами ведут на кухню, не из-за голода, а чтобы занять чем-то руки, иначе мебель рискует пострадать. Рывком открываю дверцу холодильника, и яркий свет больно режет глаза, освещая полки, заваленные стейками, сырами и импортными фруктами.

Пальцы утопают в мягком бисквите, который крошится и оставляет сладкие, липкие следы крема. Жадно отправляю кусок в рот, ощущая на языке приторный вкус, от которого становится мерзко.

Глотаю, почти не жуя. Следом второй кусок.

Память швыряет меня на пять лет назад.

Московская квартира. Паркет завален коробками из-под пиццы. Воздух спертый, тяжелый от запаха старого сыра и перегара. Я сижу на полу. Рядом полупустая бутылка виски.

Жру.

Желудок скручивает болью, мышцы живота сводит от напряжения, но я все равно продолжаю жадно утрамбовывать в себя кусок за куском. Жирное, соленое, сладкое, все, что попадается под руку, лишь бы заполнить пустоту внутри и заглушить невыносимый вой, раздающийся в голове.

Меня тошнит и я падаю спиной на ковер, смотрю в белый потолок.

Пустота внутри меня не исчезла, она разрослась, словно неутолимый голод, пожирающий меня изнутри.

Завтра я куплю первую дозу.

Встряхиваю головой. Вкус крема на языке вызывает тошноту. Выплевываю все в раковину. Ледяная вода из крана смывает остатки сладости, но горечь остается.

Пять лет саморазрушения. Я травил себя, выжигал вены и мозги, использовал чужие тела как обезболивающее. Думал, что убиваю память о ней.

Идиот.

Ступени скрипят под ногами, и каждый шаг отдается гулким ударом в висках, словно эхом моего беспокойства. Останавливаюсь у ее двери, за которой воцарилась тишина. Звук воды стих, и теперь я знаю, что она там, одна, одетая в мою одежду, которую ей в комнату отнёс водитель, пока мы находились в столовой.

Внизу живота тяжелеет и разгорается горячий узел, пульсирующий с каждым вдохом. В памяти всплывает ощущение её тела, хранящееся в самых дальних уголках сознания, словно запретный плод, которого нельзя коснуться.

Я помню, как она отзывалась на мои прикосновения, как каждое движение отзывалось в её теле. Теперь же мысль о том, что скрывается под тканью одежды, доводит до безумия.

Зверь внутри меня неистово скребётся, раздирая грудную клетку, требуя выйти наружу, разбить преграды, сломать всё на своём пути. Он хочет её, хочет целиком и полностью, чтобы её крик, её голос, произносящий моё имя, разорвал тишину и заглушил все другие имена, которые могли звучать из её уст за все эти годы.

Пять долгих лет я искал утешение в других женщинах, но ни одна из них не смогла заглушить этот голод, оставляя после себя лишь блеклые тени, едва напоминающие её.

Но сегодня все изменилось, потому что в ее взгляде было что-то, что выбило меня из равновесия, заставив на мгновение забыть о цели.

Ада никогда не была жертвой. Она кусалась, царапалась, язвила. Даже когда я затащил ее в машину, она смотрела с вызовом.

А там, у стены, она сломалась. Хрусталь треснул.

Кто это сделал? Кто превратил ее сталь в осколки?

Толкаю дверь в её спальню. Она у окна. Мои спортивные штаны висят на ее бедрах, подвернутые внизу. Футболка сползла с плеча. Тонкая шея, острая ключица. Мокрые волосы оставляют темные пятна на серой ткани.

Аромат бергамота и сандала наполняет воздух, проникая в каждую клетку, пробуждая острые ощущения. Она пахнет мной, носит мои вещи, и теперь выглядит так, словно целиком принадлежит мне, будто создана, чтобы быть частью моего мира.

Хочу подойти и втянуть этот запах прямо с ее кожи.

— Стучать не учили? — голос ровный, но я вижу, как напряглась ее спина.

— Мой дом. Мои правила.

Она не оборачивается.

— Вид красивый. Жаль, что тюрьма.

Захожу внутрь, закрывая дверь и отсекая нас от остального мира.

— Повернись.

— Зачем?

— Хочу видеть твои глаза, когда говорю.

Поворачивается медленно и неохотно, она выглядит почти так же, как пять лет назад: лицо без следа косметики, волосы ещё влажные после душа. Но её глаза... теперь в них застыл лед, перемешанный с осколками битого стекла.

— Насмотрелся? — она скрещивает руки на груди и ткань предательски натягивается.

— Нет, — делаю шаг вперед.

Ада стоит на месте, но жилка на шее начинает биться быстрее. Еще шаг. Метр между нами. Я чувствую тепло ее тела. Слышу, как изменилось ее дыхание.

— Что случилось внизу?

— Ты вел себя как ублюдок. Вот что случилось.

— Я не об этом, — сокращаю дистанцию до минимума, нависая над ней. Аде приходится задирать голову, чтобы смотреть мне в лицо. Поднимаю руку и пальцы замирают в миллиметре от ее скулы. Воздух между нами густеет.

— Я прижал тебя, и ты увидела не меня. Ты увидела кого-то другого.

Ее зрачки сужаются.

— У тебя богатая фантазия, Вольский.

— Нет, Ада, — веду рукой вдоль линии ее шеи, не касаясь. Чувствую жар ее кожи. — Я знаю, как выглядит паника. Я живу с ней.

— Бедный мальчик, — пытается съязвить, но глаза выдают её панику с потрохами. — Пожалеть тебя?

Она бьет по больному специально. Пытается вывести меня из себя.

— Кто тебя трогал?

Молчание. Она впивается ногтями в собственные предплечья.

— Ада.

— Не твое дело.

— Все, что касается тебя — мое дело.

Сухой, ломкий смешок.

— Ты похитил меня. Угрожал изнасиловать. Унижал, а теперь играешь в спасителя?

— Я никогда не угрожал изнасилованием.

— Да неужели? — голос становится жестким. — «Ты будешь умолять тебя взять»? Это что было? Флирт?

Скулы сводит от напряжения.

— Я никогда не возьму тебя силой. Никогда.

— С чего бы мне верить? — бросается вперёд, наполняя каждое движение яростью, которая служит и щитом, и оружием одновременно. — Ты доказал, что для тебя нет законов. Почему здесь должно быть иначе?

— Потому что я не такой! — фраза вырывается из меня, словно пуля.

Ада долго и внимательно разглядывает меня, её взгляд, полный изучающего любопытства, будто пытается проникнуть в самую глубину моей души.

— Не такой?

Делаю шаг назад, стараясь восстановить контроль, и прячу дрожащие руки в карманы, чтобы они не выдали мою неуверенность.

— Ты говоришь, что не такой, но запер меня здесь. Раздел меня. Ты ведешь себя как чудовище, Дамиан.

Слово «чудовище» режет слух. Она права. Черт возьми, она права.

— Ты заслужила это.

— Заслужила? — голос срывается на крик. — Чем? Тем, что пыталась выжить? Тем, что не сдохла, когда ты решил заняться саморазрушением?

— Тем, что уничтожила меня!

Тишина обрушивается на комнату, тяжелая, как бетонная плита, и кажется, что даже воздух застыл в ожидании. Мы дышим тяжело, наши вздохи сливаются в один рваный ритм, а в её глазах дрожит предательская влага, хотя я знаю, что она не плакала даже в самые сложные жизненные моменты.