Твоё порочное чудовище

Юлианна Шиллер

Твоё порочное чудовище

Глава 1

АДА

Музыка вливается в вены, заменяя кровь электричеством. Каждый удар баса отдается в груди, каждый стон саксофона заставляет бедра качнуться в такт. Софиты ослепляют, превращая богатый зал в черную бархатную бездну, усыпанную искрами. Отражения бриллиантов, отблески бокалов, хищные огоньки в глазах тех, кто сидит в первых рядах. Они могут купить всё. Время. Тела. Души.

Но не мою. Не снова.

Черный холодный и гладкий атлас костюма, как вторая кожа, обтягивает тело. Он скользит по ногам, обрисовывает изгиб ягодиц и оставляет спину обнаженной до самого крестца. Хореограф сказал, что я в нем похожа на ожившую тень. Он даже не представлял, насколько прав. Я — тень самой себя. Призрак девушки, которая когда-то верила в любовь.

Запах денег и власти висит в воздухе. Дорогой виски, терпкое вино, сладковатый дым сигар и тяжелые духи. Поворот. Прогиб. Тело движется само, отточенное годами тренировок, послушное и сильное.

Мой холодный и отстраненный взгляд скользит по лицам в первых рядах. Старая привычка выживальщика. Сканировать. Оценивать угрозу. Намечать пути отступления. Седовласый магнат с юной спутницей, которой годится в дедушки. Бизнес-леди в строгом костюме, чей голодный взгляд не предвещает ничего хорошего.

И он.

Сердце делает сбой, болезненный кувырок, и замирает на мгновение, которое растягивается в вечность.

Какая нелепая галлюцинация. Призрак прошлого, вызванный этим местом, этой атмосферой порока. Это не может быть он.

Ноги продолжают танец. Тело не останавливается, но внутри всё обрывается и летит в пропасть.

Дамиан.

В третьем ряду, чуть в стороне от центра, он сидит совершенно один, без свиты и женщины, прильнувшей к его плечу. Безупречно сшитый черный костюм облегает его фигуру, в руке зажат тяжелый бокал с виски, а ворот рубашки в тон расстегнут на две пуговицы, открывая смуглую кожу и жесткую линию ключиц.

Он изменился. Время заострило черты его лица, превратив в маску хищника. Скулы стали резче, линия подбородка жестче. В уголках глаз залегли тени, которых не было раньше. Пять лет назад в его взгляде пряталось солнце. Теперь там полярная ночь.

Его взгляд, минуя сцену, упирается в невидимую точку в пространстве, а пальцы сжимают бокал с такой силой, что хрупкое стекло, кажется, вот-вот рассыплется на тысячи осколков.

Музыка нарастает, ритм становится быстрее, яростнее. Мы перестраиваемся, и яркий луч софита бьет мне прямо в лицо, на секунду ослепляя.

Когда зрение проясняется, я сразу ловлю его взгляд, устремлённый прямо на меня, и кажется, что весь мир сужается до этой единственной пары глаз, в которых плещется нечто необъяснимое.

Карие глаза, некогда сиявшие теплотой меда, теперь потемнели, налившись тягучим багрянцем застывшей лавы. Их взгляд, прежде мягкий и согревающий, стал холодным и острым, словно лезвие скальпеля, которое будто бы намерено вскрыть меня, обнажить до самой сути. Его глаза медленно блуждают по мне, начиная с шеи, задерживаясь на ложбинке между грудей, очерчивая изгибы талии, скользя по бедрам, прежде чем снова устремиться к моему лицу, пронзая его безмолвным вызовом.

Он узнал.

Я замечаю, как его тело напрягается, челюсть сжимается, а зрачки, словно бездонные колодцы, разрастаются, поглощая всю радужку. Его губы едва заметно шевелятся, выпуская беззвучный выдох, в котором звучит мое имя.

Ада.

Внутри всё сжимается, словно невидимая рука обвивает горло ледяным обручем, лишая дыхания. Холодный блонд, скрывающий тёмные пряди, цветные линзы, прячущие настоящие глаза, и чужое имя, словно маска, накрывают меня, чтобы стереть прошлое. Пять лет чужбины, поглощённые бесконечным бегством, как безжалостный шторм, разбивающий осколки моей прежней жизни.

Но он все равно узнал.

Хореография поворачивает меня спиной к залу, даря мимолётное ощущение укрытия, словно невидимая завеса скрывает от посторонних глаз. Делаю глубокий вдох, позволяя воздуху наполнить лёгкие, и выдох, отпуская напряжение. Внутри звучит тихий, но твёрдый голос: ты больше не Ада, ты — Ив Стоун, твёрдая, как камень.

Чувствую его взгляд, как физическое прикосновение. Он жжет кожу между лопатками, спускается по позвоночнику, по каждому позвонку, к пояснице. К тому месту, где ткань заканчивается, уступая место обнаженной коже. Я почти ощущаю фантомное касание его пальцев.

Финальный аккорд. Я замираю в последней позе, не позволяя себе даже дрогнуть. Аплодисменты взрывают тишину, но я их не слышу.

Со сцены я схожу первой, уверенно направляясь к двери, каждый мой шаг приближает к желанной свободе. Ни разу не оборачиваюсь, оставляя за собой всё, что больше не имеет значения.

— Ты была огонь, детка! — Марго, наш координатор, хлопает меня по плечу. — Мистер Ренфро хочет познакомиться.

— В другой раз, — бросаю через плечо, не сбавляя шага.

Мне нужен воздух. Мне нужно бежать. Сейчас же.

Служебный коридор. Лязг посуды из кухни. Запах чеснока и жареного мяса. Охранник у двери провожает меня сальным взглядом.

Толкаю дверь в боковой сад, но она не поддаётся, заперта наглухо. Чёрт.

— Куда-то торопитесь, мисс? — голос охранника за спиной.

— Сумку в машине забыла.

— Все выходы через главный холл. Приказ мистера Ренфро.

Я не спорю. Нельзя привлекать внимание. Разворачиваюсь и иду обратно, пульс колотится у основания шеи. Черный ход. На кухне должен быть черный ход.

Каблуки гулко отбивают дробь по мраморному полу, эхом разливаясь по коридору, словно предательский зов, вырывающий меня из тени.

На кухне царит хаос: клубы пара, всплески голосов, суета, но никто даже не оборачивается в мою сторону. Взгляд цепляется за дверь в самом конце помещения. Мой единственный шанс на спасение.

Три шага. Два. Один.

— Здравствуй, Ада, — звучит низкий голос, с хрипотцой, когда-то заставлявший бабочек кружить в моем животе, голос из моих снов.

Я не оборачиваюсь. Рука тянется к холодной металлической ручке.

— Вы ошиблись. Меня зовут Ив.

Тишина за спиной давит на уши.

А потом я чувствую его. Жар его тела за моей спиной, даже на расстоянии в несколько сантиметров. Мои соски твердеют под атласом. Проклятое, упрямое тело, которое помнит его лучше, чем я сама. Запах его парфюма. Дерево, кожа и горький дым. Низ живота сжимается в горячий комок.

— Ив Стоун, — его губы почти касаются моего уха, и я чувствую его горячее дыхание на коже. — Красивый псевдоним. Я почти поверил, но ты пахнешь дождем и упрямством. Точно так же, как пять лет назад.

Мои пальцы мертвой хваткой впиваются в ручку. Беги. Просто открой дверь и беги.

Его горячая и властная рука мягко накрывает мою, пальцы уверенно обвивают мои, заключая в плен, словно стальные оковы, а я оказываюсь зажатой между ледяной поверхностью двери и палящим жаром его тела.

— Не лги мне, — его голос падает до опасного шепота. — Больше никогда.

Оборачиваюсь слишком резко, и это мгновение становится роковой ошибкой. Его лицо оказывается опасно близко, так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже, а карие глаза, которые я безуспешно пыталась забыть все эти пять лет, словно магнитом притягивают мой взгляд, лишая меня воли что-либо предпринять.

Его тело почти вжимает меня в дверь. Я чувствую твердые мышцы его груди через тонкую ткань моей одежды, и если я вдохну глубже, мы соприкоснемся.

— Кажется, вы перепутали меня с кем-то, — мои слова звучат удивительно спокойно, но за этой обманчивой тишиной кроется обжигающая ярость, которая наполняет меня силой.

Лицо Дамиана остается бесстрастным, как застывшая маска, но в глубине его глаз пылает мрачное пламя, которое невозможно не заметить.

— Перепутал? — склоняет голову набок, изучая меня. — Волосы и глаза другого цвета. Ты даже двигаешься иначе, более жестко, но родинка на твоей левой ключице, в форме полумесяца... она на месте.

Внутри все холодеет.

— Я не...

— Я целовал ее тысячи раз, — его рука поднимается, и кончик указательного пальца касается того самого места на моей коже.

Огонь. От его прикосновения по коже пробегает дрожь. Раньше его пальцы здесь рисовали созвездия, обещали вечность. Теперь они чертят линию, за которой пропасть.

— Я помню ее вкус.

Лицо заливает краска.

— Это было давно, — голос срывается.

— Недостаточно давно, — его палец медленно и мучительно скользит от моей ключицы к яремной впадинке, словно намеренно продлевая это мгновение. Он замирает там, где под кожей бьется пульс — быстрый, рваный, безжалостно выдающий мои чувства. Я ощущаю, как он улавливает каждый удар, каждую дрожь, и эта близость обнажает меня до самой сути.

— Что тебе нужно? — пытаюсь отодвинуться, но он живая стена.

— Мне? — кривит губы, но глаза остаются холодными. — Мне нужно было объяснение. Пять лет назад. За два часа до того, как я собирался надеть кольцо на твой палец.

Я не могу вдохнуть. Предложение. Он ничего не знает. О боже, он ничего не знает.

— Люди расходятся, Дамиан. Так бывает.

— Люди разговаривают, Ада! — его голос становится жестче, громче. Его рука ложится мне на талию, ладонь обжигает сквозь тонкий атлас и большой палец начинает медленно поглаживать изгиб бедра. — А ты сбежала, как воровка. Испарилась. Будто тебя никогда и не было.

— Мне нечего было сказать.

— Нечего? — его голос низко рычит, вибрации проникают в кожу, а горячие, требовательные пальцы скользят по обнажённой полоске моей поясницы, оставляя за собой огненный след. — После всего, что было между нами? После всех ночей? Всех планов? Тебе было нечего сказать?!

В его глазах пылает не только ярость, но и такая глубокая, обнажающая душу боль, что от этого становится невыносимо жутко. Прости меня, Дамиан, но иначе я не могла.

— Отпусти меня.

— А то что?

— Я закричу.

Он смеется. Короткий, злой смешок. И наклоняется еще ближе, его губы касаются моего виска.

— Кричи, — шепчет он. — Половина охраны в этом доме работает на меня.

Сердце сжимает ледяной рукой.

— Что тебе нужно?

— Мне нужна правда, — он отстраняется, заглядывая мне в глаза. Его рука все еще на моей спине, большой палец рисует круги на коже, заставляя ее гореть. — Почему ты ушла?

Я не могу. Горло парализует спазмом. Слова застревают где-то в груди, смешанные с паникой и тошнотой. Вспомнить — значит умереть снова.

— Потому что я тебя не любила, — ложь вырывается сама собой. — Ты был просто... развлечением.

Черты его лица заостряются, и пальцы на моей спине замирают.

— Развлечением?

— Сын олигарха. Богатый, красивый. Какая девчонка из провинции откажется от такой сказки? — заставляю себя презрительно улыбнуться. — Но сказки надоедают. Ты надоел.

В его глазах мелькает пугающий блеск. На долю секунды маска чудовища дает трещину, и я вижу под ней того самого парня, который читал мне стихи на крыше. Эта мимолетная боль страшнее любой ярости.

Но трещина затягивается и полярная ночь возвращается.

— Ты лжешь.

— Думай, что хочешь.

— Я знаю, что ты лжешь, — его рука поднимается к моему лицу. Я инстинктивно дергаюсь, ударяясь затылком о дверь, но он лишь проводит костяшками пальцев по моей щеке. Нежно. Почти ласково. Контраст с холодом в его глазах сводит сума.

А потом его ладонь сжимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него. Большой палец грубо проводит по моей нижней губе.

— Твое тело тебя выдает, — говорит он тихо, его взгляд опускается к моей груди, где под атласом предательски напряглись соски. — Оно помнит меня. И оно хочет меня. До сих пор.

Ужас, стыд и горячая, темная волна поднимается из глубины живота.

— Ты больной.

— Я стал таким, — он не отрицает. — В тот день, когда ты исчезла.

Вольский наклоняется так близко, что я могу уловить терпкий запах виски на его дыхании. Я приоткрываю рот, собираясь возразить, но он не даёт мне времени на слова. Его рука молниеносно сжимает моё запястье, и прежде чем я успеваю осознать, что происходит, меня резко тянут за собой.

— Что ты делаешь?! Отпусти!

Я упираюсь каблуками в пол, но он даже не замечает. Держит так крепко, что я не могу пошевелиться.

Жесткий браслет впивается в мою кожу, и сквозь пелену ужаса я вижу их. Те самые часы. Подарок на нашу первую годовщину. Он их не снял. Все эти пять лет он их не снимал.

Что-то хрупкое внутри меня раскалывается, но я не могу остановиться, чтобы разобрать осколки.

— Помогите! — кричу, когда мы вылетаем в главный холл.

Гости оборачиваются. Женщина с бриллиантами смеется. Мужчина в белом костюме подмигивает. Никто не поможет.

Двери распахиваются, впуская холодный поток ночного воздуха, который обжигает кожу и обостряет все чувства. Я дергаюсь из его захвата, ногти яростно впиваются в его руку, оставляя на коже тонкие алые полосы.

Дамиан разворачивается ко мне. Одной рукой держит мое запястье. Другой обхватывает талию, прижимая к своему телу так тесно, что я чувствую каждый его мускул.

— Ты сядешь в машину сама, Ада, — шепчет он мне на ухо, его губы обжигают кожу. — Или я раздену тебя прямо здесь, на глазах у всех, и возьму то, что ты задолжала мне за эти годы. Выбирай.

Его глаза безжалостны. Передо мной не Дамиан. Передо мной чудовище, которое носит его лицо.

Сажусь в машину, и дверь с глухим стуком закрывает меня от внешнего мира. Он опускается на сиденье рядом, и его бедро тут же касается моего, а рука небрежно ложится на спинку кресла за моей головой, будто между нами никогда не было дистанции, которую я так отчаянно пытаюсь сохранить.

Машина плавно трогается с места, и огни особняка растворяются во тьме, оставляя за собой лишь отблески в зеркале. Его горячая и тяжелая ладонь ложится на мое бедро, словно невидимая метка, безмолвно утверждающая свою власть.

— Куда мы едем? — мой голос едва слышен.

Дамиан молчит. Большой палец начинает мучительно медленно вырисовывать круги на моей ноге, сквозь тонкую ткань. Надавливает чуть сильнее, заставляя мышцу напрячься под его прикосновением.

— Пожалуйста, Дамиан...

Его свободная рука поднимается к моим волосам. Он перебирает светлые пряди, чужого цвета, медленно, задумчиво.

— Даже этот цвет не может скрыть тебя, — шепчет он, наматывая прядь на палец. — Я бы узнал тебя даже в аду.

Он поворачивает голову. Его рука опускается к моему лицу, пальцы сжимают подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Ты заплатишь за все, Ада, — его голос тихий, почти нежный, и от этого по коже пробегает ледяная дрожь. — За каждую ночь, что я не спал. За каждый раз, когда я видел тебя в толпе. За то, что превратила меня в это.

Его губы слегка касаются моих. Едва ощутимо, словно пробный мазок кистью, который оставляет на коже нечто большее, чем прикосновение, обещая неизведанное.

— Я разберу тебя на части, — шепчет он мне в губы. — Медленно, чтобы посмотреть, где заканчивается твоя ложь и где начинаешься настоящая ты. И поверь мне... нам никто не помешает.

Ночь за окном поглощает последние огни города. Моя свобода, выстроенная на костях прошлого, рассыпается в прах. Я в клетке. С чудовищем, которое любила, но не смогла быть рядом...

Глава 2

ДАМИАН

Её запах заполняет салон машины, просачиваясь под кожу, ввинчиваясь прямо в мозг. Дождь и проклятое упрямство. Пять лет я пытался выжечь этот аромат из памяти дорогим виски, чужими податливыми телами, работой до кровавых мальчиков в глазах. Пять лет я просыпался посреди ночи в холодном поту, протягивая руку к пустой половине кровати, где должен был быть этот запах.

И вот она рядом, живая, настоящая, словно олицетворение того, что я столько лет видел лишь в своих самых мучительных кошмарах, где её образ был не более чем призрачным отблеском забытого счастья.

Моя рука покоится на её бедре, под пальцами ощущается тонкая, почти невесомая ткань сценического костюма, сквозь которую я чувствую, как напрягаются её мышцы. Лёгкая дрожь пробегает по её телу, едва уловимая, но для меня она громче крика, потому что я знаю каждую линию её силуэта, каждый изгиб, каждую тень. Она боится, и это чувство пронизывает её до самой глубины.

Хорошо.

Пусть боится. Пусть почувствует хоть каплю того ледяного ада, в котором я жил все эти годы, пока она строила из себя звезду на другом конце света.

Огни Лос-Анджелеса размазываются в цветные полосы за тонированным стеклом, превращаясь в психоделический коридор. Водитель знает маршрут и держит язык за зубами. Четыре часа до коттеджа в горах. Четыре часа в замкнутом пространстве с женщиной, которая вырвала мне сердце и сожрала его на ужин.

Ада сидит неподвижно, выпрямив спину, словно проглотила стальной стержень. Только пульс на её тонкой шее бьётся, как у пойманной птицы. Быстрый, рваный, панический.

— Ты можешь убрать руку, — её голос звучит ровно, но я слышу трещины в этом фальшивом спокойствии. Лед, под которым бурлит лава.

— Могу, — соглашаюсь лениво.

Но не убираю. Наоборот, сжимаю пальцы чуть сильнее, заявляя права. Большой палец начинает медленно выводить круги на внутренней стороне её бедра, чуть выше колена. Я чувствую, как она вздрагивает, как перехватывает дыхание. Это пьянит сильнее любого наркотика. Власть. Контроль. То, чего у меня не было пять лет назад.

— Это похищение, — цедит она сквозь зубы. — Уголовное преступление федерального уровня.

Я смеюсь. Звук выходит хриплым, ржавым, царапающим горло.

— Похищение? — поворачиваю голову, впиваясь взглядом в её профиль. — Нет, солнце. Я просто возвращаю долг.

Она наконец поворачивается. Цветные линзы скрывают её настоящий цвет глаз, но взгляд тот же. Упрямый. Гордый. Когда-то этот взгляд заставлял меня хотеть положить к её ногам весь мир. Теперь он разжигает во мне желание поставить её на колени.

— Я тебе ничего не должна.

— Нет?

Делаю резкое движение. Моя свободная рука взлетает к её лицу, пальцы жестко обхватывают подбородок, фиксируя её голову. Она пытается дёрнуться, но я держу крепко. Наклоняюсь к ней, вторгаясь в личное пространство, нарушая все границы.

Втягиваю воздух носом у самой её челюсти.

— Ты пахнешь ложью, Ада, — шепчу, касаясь губами чувствительной кожи за её ухом. Она замирает, парализованная. — Дорогой, сладкой, приторной ложью, но если вдохнуть глубже... — провожу носом вниз по линии её шеи, чувствуя, как бешеный пульс бьётся прямо под моими губами. — Под всей этой мишурой ты пахнешь моей девочкой. Той, которая стонала подо мной так громко, что срывала голос.

— Не трогай меня! — она толкает меня в грудь, но с таким же успехом могла бы пытаться сдвинуть скалу.

Перехватываю её запястья одной рукой, прижимая их к её животу. Нависаю над ней, наслаждаясь тем, как расширяются её зрачки. Страх? Да. Но там есть что-то ещё. Тёмное, тягучее. Ответная реакция тела, которую она не может контролировать. Я вижу, как тяжелеет её дыхание, как наливается краской грудь в вырезе этого блядского костюма.

Мой член твердеет мгновенно, болезненно упираясь в молнию брюк. Ненавижу её. Я хочу уничтожить её. Но ещё больше я хочу разорвать эту дешевую ткань и вбиться в неё прямо здесь, на заднем сиденье, чтобы стереть последние пять лет из нашей памяти.

— Помнишь, Ада? — мой голос падает до рычания. — Помнишь, как ты просила не останавливаться? Как твои ногти царапали мою спину?

— Заткнись! — выкрикивает она, и в её глазах блестит влага.

— Ты была такой отзывчивой и честной в постели. Кто бы мог подумать, что всё остальное — просто спектакль?

Резко отпускаю её, откидываясь на спинку сиденья. Мне нужно расстояние, иначе я сорвусь, а я не могу сорваться. Не сейчас.

Воспоминания, которые я держал за дверью, выбивают петли и накрывают меня с головой.

Ресторан «Белый лебедь». Пять лет назад. Сладкий, удушливый, похоронный запах белых роз. Приватный зал, мерцание свечей, отблески в бокалах с шампанским.

Кольцо в моем кармане весит тонну. Платина и бриллиант, чистый, как слеза. Я выбирал его три месяца.

Семь вечера. Она опаздывает. Это нормально, пробки в Москве беспощадны.

Восемь вечера. Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети. Этот механический женский голос станет саундтреком моего личного апокалипсиса.

Девять вечера. Улыбки гостей становятся натянутыми. Игорь отводит взгляд. Кто-то нервно стучит вилкой по тарелке.

Десять вечера. Я понимаю, что это конец.

Унижение — это не горячее чувство. Это холодная, липкая слизь, которая заползает в вены. Я чувствую спиной их взгляды. Жалость и злорадство. «Бедный мальчик». «Сын олигарха и танцовщица, ну кто бы сомневался». «Поигралась и бросила».

Я выхожу оттуда мертвецом.

Отец ждёт дома. В его кабинете пахнет дорогим табаком и властью. Он даже не смотрит на меня, когда произносит приговор:

«Я предупреждал, Дамиан. Любовь — это валюта для бедных. У таких, как она, есть цена. Она получила свои отступные и исчезла. Смирись».

Я не верю. Я ищу её неделю, месяц, полгода. Нанимаю детективов. Поднимаю связи, но она стерла себя с лица земли. Взяла деньги и растворилась.

И тогда любовь превращается в черную дыру.

— О чём ты думаешь? — её голос вырывает меня из прошлого.

Моргаю, возвращаясь в реальность. Полумрак машины, шум дождя, её бедро под моей рукой.

— О цене, — отвечаю честно. — О том, сколько стоила твоя любовь. Отец не поскупился? Хватило на этот костюм и билет в Америку?

Ада вздрагивает так сильно, будто я ударил её по лицу. Резко поворачивается ко мне, и в полумраке я вижу, как с её лица сходит вся краска. Она становится бледной, как полотно.

— Твой... отец? — шепчет она срывающимся голосом.

— Не притворяйся, — сжимаю её колено до боли. — Он всё мне рассказал. Как ты пришла к нему, как торговалась, как продала меня.

Её реакция странная. Не злость, не стыд. Ужас. Животный ужас. Она сжимается в комок, прижимая руки к груди.

— Он... он сказал тебе это?

— А что ещё он мог сказать? Правду.

Она закрывает глаза и делает судорожный вдох.

— Ты идиот, Дамиан, — выдыхает она. В её голосе нет вызова, только бесконечная усталость и какая-то обреченность. — Ты слепой, самовлюбленный идиот.

Ярость вспыхивает во мне, как бензин от спички.

— Объясни! — рявкаю, и водитель за перегородкой чуть дергает рулем. — Объясни мне, если я идиот! Почему ты исчезла? Почему не отвечала? Почему сбежала, как крыса?

— Я не сбегала! — кричит в ответ. — Я выживала!

— Выживала? С деньгами моего отца? В Лос-Анджелесе? Бедная девочка.

Она смотрит на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом отворачивается к окну.

— Ты стал таким же, как он, — произносит она тихо. — Твой отец... Ты стал его копией. Чудовищем, которое думает, что владеет людьми.

Слова бьют под дых. Я хочу ударить кулаком в стену и заставить её замолчать. Потому что где-то глубоко внутри я знаю: она права. Я вижу отца в зеркале каждое утро.

— Тогда мы квиты, — бросаю зло. — Ты создала это чудовище. Теперь живи с ним.

Остаток пути проходит в густой и напряженной тишине, как перед грозой. Мы въезжаем в горы. Серпантин петляет, поднимая нас всё выше, в туман и холод. Мир остаётся внизу. Здесь, наверху, действуют только мои законы.

Машина тормозит у крыльца. Массивный, деревянный коттедж вырастает из темноты. Моя берлога, которых у меня много по миру. Моя тюрьма на ближайшее время, а теперь и её.

Выхожу первым, вдыхая ледяной горный воздух. Обхожу машину и распахиваю её дверь.

— На выход.

Ада медлит. Она смотрит на темный лес, на дом, на меня. Она оценивает шансы, но бежать некуда. Вокруг на километры ни души, только койоты и сосны.

Выходит, гордо вскинув подбородок. Даже в этом нелепом наряде, дрожащая от холода, она выглядит как королева в изгнании.

Грубо и без церемоний хватаю её за локоть, таща к входу.

— Добро пожаловать домой, милая.

— Это не дом, — шипит она. — Это клетка.

— Называй как хочешь. Ключи у меня.

Мы вваливаемся в прихожую. Тепло, пахнет сухой древесиной и дымом. Я захлопываю тяжелую дубовую дверь и запираю её на два оборота.

Ада стоит в центре гостиной, обхватив себя руками, словно пытаясь укрыться от невидимого холода, проникающего под кожу. Её взгляд беспокойно скользит по комнате, цепляясь за каждую деталь, будто надеясь отыскать спасительный выход, но окна, скрытые за ударопрочным стеклом, и массивные двери не оставляют ей ни малейшего шанса на побег.

— Где я буду спать? — спрашивает, не глядя на меня. — В подвале?

Медленно подхожу к ней. Она пытается отступить, но упирается спиной в каминную полку. Бежать некуда.