Песня лунного рассвета

Я закрыла глаза.

В зале стало совсем тихо. Только наше дыхание и далекий шум Академии за стенами. Огонь внутри все еще тлел, но уже не рвался. А где-то совсем рядом – спокойное, ровное присутствие Кайдена, от которого почему-то было легче не срываться.

Кайден

Когда дверь за Эларой закрылась, я остался в зале один.

Свет погас почти сразу – я сознательно убрал его, оставив только тусклые кристаллы в углах. Вода еще держалась на полу мелкими лужицами и медленно стекала к стокам. Одежда на мне почти высохла, но холод от собственной магии все равно пробирал до кожи.

Я сел прямо на камень, закрыл глаза и попытался сделать то, что только что объяснял ей. Медитацию. Ровное дыхание. Отпустить напряжение. Вернуть контроль.

Не вышло.

Потому что контроль я потерял намного раньше.

Еще в том коридоре.

Когда Седрик Валлен – сын мелкого, но очень самодовольного дома, со своими прихвостнями – улыбались и говорили про тень, про старую историю и про то, что Вейн «компенсирует семейную слабость». Я стоял в нескольких шагах и уже видел, как свет внутри меня становится слишком острым. Как вода собирается в ладонях тяжелым, холодным комом. Еще мгновение – и я был готов впечатать его наглую рожу в каменный пол. Не магией. Руками. Просто чтобы улыбка наконец слетела и больше не возвращалась.

Я остановился. Едва.

А потом, за углом, когда она прижалась спиной к стене и руки у нее дрожали… я не выдержал. Обнял. Впервые. Без плана, без разрешения, без привычного взвешивания последствий.

В ту секунду свет и вода ударили по всем органам чувств сразу. Ее эмоции ворвались слишком ярко, слишком плотно: яростная попытка вернуть контроль, злость, глубокая обида, страх навредить, тяжелая, липкая вина. Все это обрушилось на меня одновременно, оглушило, и единственное, чего я хотел в тот момент – спрятать ее. Убрать из этого коридора, из чужих взглядов, из всей этой ядовитой атмосферы. Просто закрыть собой.

Именно поэтому предложение заниматься отдельно вырвалось само. Внезапно. Без привычных суток на размышления. Без списка рисков. Я привык все планировать. Взвешивать. Давать себе время. А тогда просто сказал – и все.

На тренировке я поймал ее срыв. Понял, где именно проходит граница ее контроля – тонкая, горячая, опасная линия, за которой огонь перестает быть инструментом и становится почти живым. Я сделал то, что должен был: погасил. Но только после, когда уже стоял мокрый и все еще чувствовал ее тепло на ладонях, до меня дошло. Я мог сделать иначе. Спокойнее. На расстоянии. Просто поднять воду вокруг нее плотным куполом и сбить пламя без единого прикосновения.

Тело сработало раньше мозга.

Одна мысль сейчас чуть успокаивала: она не оттолкнула. Ни в коридоре, ни здесь. Наоборот – будто позволила держаться крепче. На секунду даже выдохнула так, словно ей стало легче. Хотя, скорее всего, это ничего не значило. Она весь день была на грани. Любое устойчивое тепло могло показаться спасением.

И все равно…

Меня накрыло волной жгучего смущения и стыда. За несдержанность. За то, что позволил себе слишком много. За то, что наставник, который учит контролю, сам дважды за один день действовал импульсивно.

Я поднялся.

Одежда уже почти высохла, но я снова вызвал воду – на этот раз острую, боевую. Тонкие хлесткие потоки, плотные щиты, резкие режущие грани. Бил ими по учебным манекенам в углу зала, снова и снова, пока мышцы не начали гореть, а дыхание не стало тяжелым. Свет держал на коротком поводке, не позволяя ему вспыхивать слишком ярко.

Я работал до глубокой ночи.

Пока дверь не скрипнула и на пороге не появилась пожилая уборщица с ведром и усталым лицом.

– Молодой господин, – сказала она сухо, – зал закрывается. Идите спать. Пол я и так отмывать буду до утра.

Я остановился. Посмотрел на разводы, мелкие лужицы и следы от боевых потоков. Потом снова поднял воду – на этот раз мягкую, широкую, почти хозяйственную. Провел ею по камню быстро, но тщательно, собирая грязь, пепел и остатки магии в один плотный ком, который затем вытолкнул прямо в сток у стены.

– Извините, что задержал.

Уборщица пару секунд смотрела на чистый камень, потом на меня, и только хмыкнула. Не то чтобы благодарно, но уже без прежнего раздражения.

Я погасил остатки воды, коротко кивнул и вышел.

В коридоре было тихо и темно. А внутри все еще шумело.

Глава 8. За одним столом

Официальный месяц наставничества закончился тихо, без объявлений и торжественных речей. Просто в один из дней списки на обновились, и напротив наших имен больше не стояло «под руководством Кайдена Торна». Формально мы стали обычными первокурсниками. Без опеки.

Только Кайден, похоже, этого не заметил.

Он продолжал ждать нас в малом зале после основных занятий. Продолжал разбирать ошибки, показывать короткие, удобные приемы для отработки навыков. А со мной – занимался отдельно. Все так же требовательно, все так же спокойно. Только теперь между нами установилась какая-то незримая связь.

Тренироваться и медитировать с ним стало легко. Не в плане простоты упражнений – те оставались жесткими и точными. А в другом смысле. Рядом с ним появлялось странное, почти уютное ощущение правильности.

Мы могли шутить. Однажды, после того как я в третий раз подряд идеально провела огненный поток по сложной траектории, Кайден стоял скрестив руки и с совершенно серьезным лицом сказал:

– Если так пойдет дальше, придется писать на тебя донос. За нарушение естественного порядка вещей. Провинциалка не имеет права быть такой стабильной.

Я не удержалась и фыркнула.

– Тогда уж пишите сразу два. Второй – за то, что сын главы Совета тратит вечера на обучение этой самой провинциалки вместо полезных светских бесед.

Он чуть приподнял бровь.

– Светские беседы меня быстро старят. А ты хотя бы иногда пытаешься сжечь зал. Это бодрит.

– Я ни разу не пыталась сжечь зал!

– Пока, – уточнил он. – И то только потому, что я успеваю вовремя тебя остановить.

Я засмеялась в голос. И он тоже – коротко, низко, но совершенно искренне. Смех прозвучал неожиданно тепло в пустом зале и сразу сделал пространство меньше и безопаснее.

Мы могли быть серьезными. После одного из рейтингов мы задержались в зале дольше обычного. Я сидела на краю каменной скамьи, все еще чувствуя в ладонях остаточный жар, а Кайден стоял напротив с учебным кристаллом в руках. На кристалле слабо светилась запись моего потока – тонкая оранжевая линия, которая в одном месте едва заметно дрогнула.

– Вот здесь, – он указал пальцем. – Боковой удар. Ты не потеряла форму полностью, но плотность просела. На долю секунды. Кристалл это зафиксировал.

Я кивнула. Помнила это ощущение – резкий внешний толчок и инстинктивное желание сжать огонь сильнее, чем нужно.

– Я испугалась, что не удержу, – честно сказала я. – И вместо того чтобы провести давление сквозь поток, вжала его внутрь.

Кайден присел напротив, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Говорил спокойно, без снисхождения.

– Это классическая ошибка сильных огненных. Вы слишком привыкаете давить. А давление снаружи нельзя перебивать своим давлением – получается столкновение. Нужно сделать поток чуть… гибче. Не слабее. Именно гибче. Как раскаленный металл, который под ударом молота не трескается, а принимает форму.

Он поднял над ладонью тонкий световой контур и рядом – едва заметную водяную пленку.

– Смотри. Удар идет сюда. Если я укрепляю свет в лоб – будет вспышка и потеря. Если я позволяю воде на мгновение принять силу удара и распределить ее по поверхности – свет остается целым.

Я смотрела внимательно. Потом медленно повторила его слова:

– Значит, не сопротивляться напрямую, а провести?

– Именно. В следующий раз, когда почувствуешь боковой импульс, не сжимай огонь. Чуть отпусти верхний слой и дай ему обтечь удар. Плотность ядра при этом держи. Попробуем сейчас.

Мы встали. Он дал несколько коротких, точных световых толчков с разных сторон. Я ошибалась дважды. На третий раз поток дрогнул, но не просел. На четвертый – удержал форму почти идеально.

Могли спорить о рунах.

Однажды вечером, разгребая стопку старых учебных свитков, мы застряли на связке для усиления базового щита. Кайден разложил на столе классическую схему – пять рун в строгом порядке, с двумя страховочными петлями.

– Это проверенный вариант, – сказал он спокойно. – Стабильный, предсказуемый. На рейтинге не подведет.

Я покачала головой и достала из сумки собственный, уже изрядно затертый листок. Когда-то давно, еще в архивах за стеной Редстоуна, я нашла фрагмент с укороченной версией.

– А если убрать вторую петлю и сместить связующую руну сюда? – я провела пальцем по бумаге. – Поток замыкается быстрее. Меньше расхода силы. В кузнице на слабых кристаллах это работало.

Кайден нахмурился. Взял мой листок, долго смотрел, потом поднял глаза.

– Быстрее – да. Но ты теряешь запас прочности. При сильном внешнем ударе щит может сложиться именно в этом месте.

– Не сложится, если ядра держать плотнее, – возразила я. – Я проверяла.

– На слабых кристаллах, – напомнил он. – Здесь давление другое.

Мы спорили почти полчаса. Он рисовал на воздухе световые схемы, я поправляла их огненными линиями. Иногда наши потоки пересекались и вспыхивали мелкими искрами. Кайден стоял на своем. Я – на своем. Пока в какой-то момент он вдруг замолчал, глядя на обе схемы сразу.

– Подожди, – сказал он медленно. – А если взять твою укороченную основу, но вернуть одну страховочную петлю… только не сверху, а сбоку?

Я наклонилась ближе. Посмотрела. И почувствовала, как внутри щелкает понимание.

– Тогда поток не теряет скорость, но получает дополнительную точку распределения удара…

– Именно.

Мы оба замолчали. Потом почти одновременно потянули чистый лист. Кайден чертил основную конструкцию, я быстро вписывала связующие знаки. Через несколько минут на столе лежала третья схема – короче классической, устойчивее моей старой версии и заметно изящнее обеих.

Кайден откинулся назад и устало провел ладонью по лицу.

– Ладно. Твой свиток оказался полезнее, чем я думал.

Я не смогла сдержать короткую улыбку.

– А ваша классика все-таки не дала щиту развалиться на первой же проверке.

Он чуть качнул головой, но уголок рта все-таки дрогнул.

В такие споры мы втягивались легко. И почти всегда выходили из них не с победой одного, а с чем-то новым – общим.

А иногда просто молчали. Сидели на каменном полу после медитации, и этого молчания хватало. Он чуть приподнимал бровь – и я понимала, что он заметил остаточное напряжение в плечах. Я коротко взглядом указывала на его запястье, где после долгой работы со светом иногда оставался едва заметный тремор, – и он едва заметно кивал, признавая. Иногда наши взгляды встречались слишком долго, и оба одновременно отводили глаза, будто пойманные на чем-то лишнем. А иногда, наоборот, смотрели прямо и спокойно, и в этом молчании уже не было неловкости. Только тихое, точное понимание: я здесь. Ты тоже. И этого достаточно.

Это было новое и очень опасное чувство. Потому что к такому спокойствию рядом с кем-то начинаешь привыкать слишком быстро.

В середине второго месяца обучения Академия начала готовиться к Балу Лунного Рассвета.

Бал Лунного Рассвета устраивали в самую длинную ночь года, когда зима доходила до своего пика. Традиция шла еще от Аурелии Светлой – она верила, что даже в самую темную ночь нужно встречать новый цикл светом. Это было не просто торжество. Это было своеобразное посвящение. Официальное признание того, что первокурсники больше не гости, а часть этого места.

Готовились все.

Старшие курсы отвечали за украшения и организацию. Белый камень главного зала затягивали серебристыми тканями, которые мягко светились сами по себе. Под потолком развешивали живые огоньки – маленькие сферы чистого пламени, заключенные в тонкие стеклянные оболочки. Их создавали совместно огненные и световые студенты. Воздушные отвечали за то, чтобы ткани и гирлянды двигались едва заметно, создавая ощущение дыхания. Земляные укрепляли конструкции. Водные следили, чтобы в фонтанах во внутренних дворах вода отражала лунный свет особенно чисто.

Первокурсников тоже привлекали. Нас делили на группы: кто-то помогал носить ткани, кто-то протирал хрусталь, кто-то размечал места для оркестра. Преподаватели ходили между нами, проверяли, поправляли, иногда просто молча наблюдали. Каэла Ринн появилась однажды с ящиком учебных кристаллов и заставила половину огненных отрабатывать тонкий контроль жара, чтобы огоньки под потолком не перегревались. Магистр Восс лично проверял списки и ворчал, что «праздник – это тоже дисциплина».

И была еще одна традиция.

Каждый год кто-то из первокурсников должен был выступить на Балу. Небольшой номер – песня, танец, игра на инструменте, магическая демонстрация. Чаще всего это делали девушки из благородных домов. Их с детства учили держать спину, улыбаться и показывать таланты. Выступление считалось честью и одновременно проверкой: умеешь ли ты не только держать поток, но и быть частью этого сверкающего мира.

В этом году имя уже определили. Выбрали Эвелин Мартен – девушку из старого и очень богатого столичного дома. Еще до Академии она успела занять призовые места на нескольких столичных конкурсах и неоднократно выступала на небольших благотворительных концертах. О ней говорили спокойно и уверенно: голос поставленный, манеры безупречные, привычка к сцене есть. Для большинства это был самый логичный и безопасный выбор.

А вместе с суетой и разговорами о предстоящем празднике по Академии ползли совсем другие разговоры.

Сначала тихо. Потом все громче.

Я, оказывается, «бегаю» за Кайденом Торном. Нашла выгодный вариант вытащить себя из грязи и нищеты. А слишком правильный и благородный сын главы Императорского Совета просто не может отказать несчастной провинциалке. Он жалеет. Она пользуется. Классика.

Впервые я услышала это в библиотеке. Две девушки стояли между стеллажами и даже не особенно понижали голос:

– Ну конечно. Такая целеустремленная. Сначала в Академию пробилась, теперь вот… к Торну прибилась. Умно.

Вторая тихо засмеялась:

– Бедная девочка из кузницы. Другого способа подняться, видимо, не нашла.

Я стояла за поворотом и чувствовала, как огонь поднимается к горлу тяжелым, тошным жаром. Стыд ударил первым – горячий, липкий, за происхождение, за старую форму, за то, что вообще пришлось сюда пробиваться. Сразу за ним пришла злость. Глухая, плотная. Все, что я делала – ночи над свитками, контроль, рейтинги, работа до дрожи во всем теле – в чужих устах превращалось в дешевую схему «охоты за выгодной партией».

Злость была и на саму себя. За то, что вообще позволила этому стыду подняться. Я всегда гордилась своими родителями. Гордилась тем, как они жили — честно, в любви и тихой гармонии друг с другом. Отец до поздней ночи стоял у горна, мать лечила соседей простыми настоями и никогда не жаловалась. В нашем доме было тепло, которого мне до сих пор не хватало в этих сверкающих коридорах. И сейчас чужие голоса умудрились на мгновение заставить меня устыдиться именно этого. Именно их.

А еще был страх. Тихий, противный. Что Кайден услышит. Что ему станет неприятно. Что он начнет держать дистанцию, чтобы «не давать поводов». Я не хотела его терять.

Пришлось честно признаться себе: мысли о нем уже давно поселились глубже, чем следовало. Не только как о наставнике. Не только как о человеке, который учит. Я ловила себя на том, что ищу его взглядом в коридорах, что запоминаю, как звучит его смех, что после особенно тяжелых дней именно его спокойное «еще раз» почему-то возвращало опору быстрее любых медитаций. И сейчас, слушая чужую ядовитую болтовню, я по-настоящему испугалась: а вдруг из-за этих слухов он сам решит, что дальше так нельзя.

Кайден злился. Я видела это по тому, как свет вокруг него становился чуть резче обычного, когда кто-то слишком явно смотрел в нашу сторону. По тому, как он коротко, почти рублено отвечал на чужие «заботливые» вопросы.

А потом наступил тот обед.

Я сидела за нашим обычным столом с Мирой, Эдриком, близнецами, Селиной и Томасом. Разговор шел тихий, привычный. О рейтингах, о том, кто какие ткани таскал для зала, о том, что Вивиенна Астория сегодня весь день ходила особенно молчаливая.

И вдруг рядом раздался легкий шорох.

Кайден поставил поднос на стол и сел. Просто сел. Как будто делал это каждый день.

На несколько секунд за столом повисла абсолютная тишина. Эдрик даже забыл закрыть рот. Я смотрела на Кайдена и чувствовала, как внутри все останавливается.

Он окинул нас спокойным взглядом, внимательным, почти изучающим. Потом уголки его губ чуть дрогнули, и он улыбнулся. Не своей обычной сдержанной полуулыбкой, а настоящей, теплой. Такой, какую я раньше видела только в пустом зале после особенно удачной тренировки.

В полной тишине столовой отчетливо звякнула упавшая где-то ложка.

– Так и будем молчать? – спросил Кайден совершенно непринужденно, поддевая вилкой тушеные овощи. – Или все-таки расскажете, кто на этот раз чуть не уронил любимую хрустальную вазу магистра Восса в главном зале?

Эдрик первым опомнился и тихо выдохнул:

– Это… был не я.

– Почти ты, – тут же уточнила Мира, и в ее голосе уже проскальзывал привычный сухой юмор. – Ты только воздух вокруг нее разогнал.

– Зато ваза устояла, – гордо заметил Эдрик. – Это достижение.

Кайден коротко хмыкнул.

– За достижение можно и добавки получить. Если, конечно, Томас снова не заберет все мясные пирожки по праву самого сильного.

Томас медленно поднял взгляд и совершенно серьезно произнес:

– Я беру только лишние.

За столом наконец раздался настоящий смех – тихий, но живой. Разговор вспыхнул так естественно, будто мы сидели вместе не первый месяц. Близнецы начали спорить, какой именно огонек под потолком сегодня мигал подозрительно. Селина робко спросила, можно ли на Бал надеть простую ленту вместо сложных украшений. Кайден отвечал спокойно, иногда подкидывал короткие замечания, и с каждой минутой напряжение вокруг нашего стола становилось все заметнее. Соседние столы притихли.

Через несколько мгновений к нашему столу подошел еще один человек.

Тот самый парень, чей огонь почти задел Селину на общей практике. Высокий, с темно-русыми волосами. В глазах все еще читалась та самая искренняя неловкость. Он остановился рядом с Селиной, чуть сжал поднос и спросил негромко:

– Можно?

Селина моргнула и тихо кивнула.

Он сел, поставил поднос и только после этого чуть неловко прокашлялся.

– Кассиан Дрейк. Второй курс. Огонь… и немного воздуха.

Он не стал называть титул. Просто имя и аффинитеты. Но я уже слышала это имя раньше. Кассиан Дрейк – единственный наследник герцога Дрейка, одного из старейших и самых влиятельных домов на западных границах. Семья славилась боевыми магами огня и редкой способностью добавлять к пламени воздушную остроту.

Кассиан взял со своего подноса несколько небольших пирожных с темно-ягодной начинкой и молча переложил их на край тарелки Селины. Уши у него слегка покраснели.

– В тот раз… на практике, – тихо сказал он, глядя скорее в стол, чем на нее. – Я должен был лучше контролировать. Извини.

Селина смотрела на пирожные, потом на него, потом снова на пирожные. И впервые за долгое время открыто улыбнулась, поле чего уши Кассиана покраснели отчетливее.

– Ничего, – прошептала она. – Никто не пострадал.

Кассиан чуть кивнул и после небольшой паузы добавил совсем тихо:

– Если… если снова будет сложно с вазами или с огоньками – могу помочь. У меня воздух как раз для тонкой работы подходит.

Селина моргнула и еще тише ответила:

– Хорошо. Спасибо.

Кайден смотрел на Кассиана чуть дольше, чем обычно смотрел на остальных. Пристально, спокойно, будто взвешивал, проверял на искренность и искал следы скрытых мотивов. Потом едва заметно кивнул — скорее себе, чем ему, — будто принимал еще один кирпичик в нашу общую защиту и одновременно закрывал тему.

За столом снова стало шумно. Уже по-настоящему. Как будто невидимая граница, которая все это время отделяла нас от остальной столовой, вдруг стала чуть менее важной.

Но я чувствовала спиной скрытое недовольство. Оно шло от столов, где сидели наследники крупных домов. Не открытое. Не громкое. Но плотное, тяжелое. Сын главы Совета сел с провинциалами. А теперь еще и один из «своих» открыто поддержал это. Для кого-то это было предательством негласных правил.

Вивиенна сидела через несколько столов. Я случайно поймала ее взгляд. В янтарных глазах не было злости. Было что-то другое – сложное, почти болезненное. Похожее на зависть, страх и сожаление.

А у меня внутри было странное двойственное чувство: тепло от того, что Кайден сделал, и легкий страх последствий. Потому что такие жесты в Академии никогда не оставались без ответа.

Вивиенна

Я сидела за своим столом и делала вид, что слушаю, как Летиция в сотый раз обсуждает ткани для бала. На самом деле я смотрела туда.

На их стол. Когда Кайден просто взял и сел к провинциалам, в столовой на секунду стало слишком тихо. А потом он улыбнулся. Улыбнулся! На моей памяти впервые в жизни. И через минуту за тем столом уже разговаривали так, будто сидели вместе всю жизнь.

Я сжала пальцами край салфетки. Мне было завидно.

Не им – тому, что они сидят рядом с ним. А парням. Тому, что у Кайдена и теперь еще у Кассиана хватило смелости просто подойти и сесть. А у меня – нет. И дело было даже не в гордости. Я слишком хорошо помнила собственные слова. Все эти ядовитые фразы, легкие уколы, взгляды сверху вниз. Я сама приложила руку к тому, чтобы этой группе было тяжелее. И теперь, когда они наконец получили нормальную защиту и спокойное место за столом, мне было одновременно стыдно и страшно. Страшно подойти и получить в ответ вежливое, но твердое «нет». Или, еще хуже, молчание.

Я отпила воды и снова скользнула взглядом к ним.

Кассиан Дрейк сидел рядом с этой тихой, хрупкой и светлой девочкой, и выглядел так, будто его сейчас можно сдуть одним хорошим порывом ветра. Уши красные, плечи чуть напряжены, а на ее тарелку он уже успел перетащить лучшие пирожные.

Я чуть усмехнулась про себя.

Моя младшая сестра может наконец выдохнуть. Родители Кассиана уже почти год осторожно зондировали почву насчет возможного союза, и сестра ходила нервная каждый раз, когда заходил разговор о «подходящих партиях». Теперь, глядя на то, с каким упрямым смущением наследник герцога Дрейка смотрит на Селину, я почти не сомневалась: очень скоро он сядет перед родителями и спокойно, по пунктам объяснит, почему невеста будет совершенно другой. Милой. Тихой. Совсем не из нашего круга.

Потому что Кассиан только с виду мягкий. Когда он ставит себе цель, просыпаются гены примерно десяти поколений упрямых Дрейков. Без самодурства, без истерик – просто железобетонная позиция и аккуратные, неотразимые аргументы. А родители его слушали. Всегда. Им действительно было важно его счастье, а не удобные политические схемы.

Я отвернулась и снова сделала вид, что мне очень интересно, какой длины будут шлейфы на балу.

А внутри все равно оставалась тихая, неприятная зависть. Не к Селине. Не к Эларе. А к той легкости, с которой некоторые люди просто садятся за чужой стол – и их принимают.

Кайден

Я сидел за их столом и чувствовал, как пространство вокруг постепенно меняется.

Еще минуту назад столовая гудела привычным шумом. Теперь разговоры стали тише, взгляды – тяжелее, а воздух будто сжался. Кто-то слишком быстро отвернулся. Кто-то, наоборот, смотрел в упор. Я продолжал есть, будто ничего особенного не произошло. Хотя произошло.

Причина была простой и одновременно совсем не простой.

Я видел, как день за днем вокруг моей группы сжимается кольцо. Не открытое. Грязное. Подмены, «случайные» записки, ядовитые фразы, лопнувшие кристаллы. Я гордился ими. По-настоящему. Они не ввязывались. Не отвечали криком, не вспыхивали магией, не давали повода превратить себя в «агрессивных провинциалов, которые не умеют себя вести».

Элара отвечала так точно, что иногда хотелось записать ее формулировки. Мира молчала с достоинством царей. Томас смотрел прямо. Остальные не сыпались. Они вели себя так, будто настоящий аристократизм – это не имя и не деньги, а способность не опускаться до чужой грязи. И были правы. Но я слишком хорошо понимал траекторию. Сегодня – кровь на ладони. Завтра – срыв на рейтинге. Послезавтра – то, что уже нельзя будет замять.

А потом поползли слухи.