Возвращение Лотоса

— Спасибо.

Кэти посмотрела на меня так, словно хотела сказать еще тысячу слов, но вместо этого резко выпрямилась и почти торжественно произнесла:

— Мисс Симоне, у меня для вас очень важная новость.

Я удивилась.

- Что же это может быть?

Она понизила голос, хотя вокруг не было никого, кроме ветра и роз.

— Приехал дядя Эдвард.

Я перестала дышать. Воздух исчез. Звуки исчезли. А сердце замерло и не хотело снова биться.

Эдвард.

Здесь.

В этом доме.

Сейчас.

— Что?.. — едва слышно произнесла я похолодевшими губами.

— Он приехал вчера вечером, — быстро заговорила Кэти, не замечая, как меняется мое лицо. — Ему сообщили, что со мной случилось несчастье. И теперь они все собрались в гостиной и ждут вас.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Зачем?

Кэти удивленно моргнула.

— Чтобы поблагодарить вас за мое спасение, конечно же! Я уже все рассказала дяде Эдварду, о том какая вы храбрая и замечательная!

Кэти все еще что-то говорила, но я уже почти не различала ее слов.

Я медленно поднялась.

Пальцы мои непроизвольно сжали шпалеру у стены, увитую розами.

Лепестки были нежные, почти прозрачные. Шипы острые. Они впились в мою руку до крови, только я не чувствовала боли.

В сердце билось только одно:

Эдвард вернулся.

Глава 13. Лотос под маской

Я не помнила, как добралась до своей комнаты.

Кажется, Кэти еще что-то говорила мне вслед. Кажется, миссис Эммет окликнула меня, предостерегая не торопиться. Но слова расплывались, терялись в густом шуме крови, бившейся у меня в ушах.

Эдвард вернулся.

Он находился в доме.

В гостиной.

Ждал меня.

Я толкнула дверь и вбежала внутрь так резко, что едва не споткнулась о край ковра. Комната закружилась перед глазами. Я схватилась за спинку стула, пытаясь отдышаться, но дыхание не желало подчиняться.

Мне хотелось смеяться. Плакать. Бежать. Остаться.

Я столько раз представляла себе эту встречу. Она снилась мне одинокими ночами. В воображении Эдвард являлся ко мне во всех возможных обличьях: холодный и гневный, убитый горем, счастливый, забывший меня. Иногда он говорил, что никогда не переставал ждать. Иногда проходил мимо, даже не взглянув.

Но ни в одном из этих видений я не думала о том, что произойдет со мной, когда я действительно услышу его голос.

Я бросилась к шкафу.

На пол полетело голубое платье, затем серое, затем коричневая юбка, которую миссис Эммет считала слишком простой даже для прогулок. Наконец я остановилась на темном платье из грубой шерсти. Оно было скромным, почти бесцветным, с высоким воротником и длинными рукавами. На нем не было ни одной детали, способной привлечь взгляд.

Я сняла платье, в котором ходила по саду, и переоделась дрожащими руками.

Потом сняла ленты с волос.

Мои пальцы путались, не слушались. Несколько раз шпилька падала на пол, и я поднимала ее, почти не видя, куда тянусь. Наконец я туго стянула волосы на затылке и закрутила их в узел.

Нет.

Этого было мало.

Я достала очки и надела их. Стекла слегка запотели от моего горячего дыхания, и на несколько секунд все вокруг стало мутным. Так было легче.

Лицо исчезало. Черты расплывались. Киара Марэ отступала в тень.

На туалетном столике стояла маленькая коробочка с косметикой. Я открыла ее и нанесла на губы коричневую помаду, тусклую, почти землистую. Она сразу сделала лицо старше и строже.

Я посмотрела на себя в зеркало.

Передо мной стояла мисс Симоне. Сдержанная гувернантка с бледным лицом, тяжелыми очками и гладко убранными волосами.

Не женщина, которую Эдвард любил. Не та, которую он когда-то держал в объятиях. Не та, чье имя он произносил, задыхаясь от страсти и желания.

Я закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук обрадованного сердца.

Да. Я хотела увидеть его.

Господи, как же я хотела его увидеть.

И именно поэтому боялась больше всего.

Мне было страшно встретиться с ним взглядом. Страшно услышать, что в его голосе не осталось для меня ничего. Страшно увидеть, что он научился жить без меня. Но еще страшнее было другое: вдруг одного взгляда окажется достаточно, чтобы я забыла обо всех своих обещаниях, о новой жизни, о чужом имени, о том, что Киара Марэ должна оставаться мертвой.

Я прижала ладонь к груди.

Сердце билось быстро, почти болезненно.

Я вытерла кровь с ладони, но тонкие царапины от шипов все равно остались. Пришлось надеть перчатки.

— Ну же, — прошептала я своему отражению. — Иди.

Дорога до гостиной показалась мне длиннее, чем весь путь от сторожки до дома.

Я шла медленно, держась прямо только благодаря упрямству. Ноги еще оставались слабыми после болезни, а ладонь, пораненная розовыми шипами, неприятно пульсировала. Я спрятала ее в складках юбки.

У дверей гостиной я остановилась.

За ними звучали голоса.

Голос леди Ашборн. Голос миссис Уолтон. Мягкий, нарочито любезный голос Эми.

И еще один.

Низкий. Спокойный. Чуть хрипловатый. Сердце пропускает удар…

Эдвард.

Боже, я, наверное, сплю…

Он что-то говорил, но я не разобрала слов.

В груди сделалось тесно. Я прикрыла глаза и на мгновение прижалась лбом к холодной деревянной панели.

Эдвард был совсем близко.

Я могла войти. Могла просто повернуть ручку.

Но тело отказывалось двигаться.

Наконец дверь открылась изнутри, и на пороге появилась миссис Уолтон.

— Мисс Симоне, — с облегчением сказала она. — Мы уже начали беспокоиться. Входите же.

Я заставила себя переступить порог.

В гостиной пахло чаем, розами и древесным дымом. Леди Ашборн сидела во главе стола. Рядом с ней расположилась Эми, выпрямившаяся в своем кресле с видом безупречной скромности. Миссис Уолтон сидела напротив.

А у окна стоял Эдвард.

Я не подняла глаз. Просто все мое существо, все органы чувств безошибочно нашли его в комнате.

Мне было достаточно увидеть его руки, лежавшие на спинке кресла, край темного сюртука, крепкую фигуру, неподвижную и знакомую до мучительной боли.

Он был здесь.

Настоящий.

Живой.

— Мисс Симоне, — произнесла леди Ашборн. — Подойдите ближе.

Я сделала несколько шагов.

— Прежде всего я хочу поблагодарить вас за спасение Кэти, — продолжила она. — Ваш поступок был безрассудным, но, несомненно, достойным признательности.

— Это был мой долг, миледи, — ответила я, стараясь говорить как можно глуше.

— Не всякий человек исполняет свой долг, бросаясь в ледяную воду, — заметила миссис Уолтон. — Вы могли погибнуть.

— Мисс Симоне отвечает за безопасность мисс Кэти, — мягко вставила Эми. — Ей платят именно за то, чтобы следить за ребенком. Разумеется, мы все благодарны ей за счастливый исход, но нельзя забывать и о том, что несчастье произошло во время ее присмотра.

Я почувствовала, как пальцы сжимаются под складками юбки.

Эми произнесла это почти ласково, с выражением искреннего беспокойства. И именно поэтому ее слова прозвучали особенно мерзко.

Она не обвиняла меня прямо.

Она всего лишь напоминала всем присутствующим, что я не героиня, а наемная гувернантка, плохо исполнившая свои обязанности и поплатившаяся за это.

— Мы говорим о том, что мисс Симоне спасла Кэти, — заметила леди Ашборн.

— Разумеется, миледи. Я лишь полагала, что благодарность должна быть соразмерна обстоятельствам.

- Мисс Дженкинс права, - произношу тихо, - спасти Кэти было моим долгом.

И в эту секунду я услышала:

— Долг? — произнес Эдвард.

Слово было простым. Но голос…

О, Боже. Сколько ночей я слышала его во сне. Сколько раз просыпалась оттого, что мне казалось: еще миг, и он позовет меня по имени.

Живой. Низкий. Сдержанный. И от этого в груди сделалось так больно, что я чуть сильнее сжала пальцы в перчатках.

Теперь он звучал совсем рядом.

— Прыгнуть в ледяную воду ради ребенка способен только по-настоящему отважный человек, — продолжал Эдвард. – Насколько мне известны подробности, Кэти упала на глазах у очень многих взрослых, но лишь у одной мисс Симоне хватило смелости прыгнуть за ней.

Это его голос. Его интонация. Его способ сдерживать ярость и произносить слова так, что у другого человека подкашиваются колени.

Закрываю глаза, усилием воли подавляю головокружение.

В комнате стало тихо.

Я услышала, как он оттолкнулся от кресла.

Его шаги приближались.

И теперь он был совсем рядом. Я забыла, что надо дышать.

— Мисс Симоне, — продолжил Эдвард, — я благодарю вас. За жизнь моей племянницы.

Сердце колотится где-то в горле, в ушах стучит. Но все же держу себя в руках.

Я медленно присела и тихо произнесла:

— Благодарю вас, милорд.

И только потому, что склонила голову низко, никто, надеюсь, не увидел, как побледнело мое лицо.

— Присядьте с нами, — предложила леди Ашборн. — Вы еще слабы. Вам следует выпить чаю.

Нет. Если я останусь здесь еще хотя бы минуту, то упаду без чувств.

— Простите, миледи, — сказала я. — Боюсь, после болезни силы еще не вполне вернулись. Мне следовало бы немного отдохнуть.

Леди Ашборн посмотрела на меня пристально.

— Что ж. Тогда не стану настаивать. Но имейте в виду: отныне я желаю видеть вас каждый день за ужином.

Я похолодела. Боже, нет, только не это… Но отвечаю лишь:

- Благодарю вас, миледи.

Снова сделала реверанс. Почти не чувствуя ног, вышла из комнаты. Дошла до первого поворота коридора. Еще до лестницы. И только там, у стены, сползла вниз на ковер.

Меня трясло.

Он меня не узнал.

Эдвард меня не узнал.

Я должна была радоваться. Именно этого я хотела. Именно ради этого обрезала волосы, надела очки, сменила имя, спрятала лицо и научилась жить так, словно прежней Киары никогда не существовало.

Но радость не пришла.

Вместо нее была боль. Мучительно острая.

Я, наверное, стала такой некрасивой, поэтому он меня не узнал.

Я плакала беззвучно, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не услышал. Плакала от облегчения, потому что он не разоблачил меня. От отчаяния, потому что он не увидел во мне ту, которую когда-то любил. От страха, потому что теперь я знала: могу находиться с ним в одной комнате и все равно быть для него совершенно чужой.

С приездом Эдварда все в доме словно ожило и заговорило. Заиграло разными красками. Все теперь вращалось вокруг него, как планеты вокруг солнца.

В последующие дни я научилась видеть Эдварда краем глаза.

Это был единственный способ выдержать его присутствие и не выдать себя.

Иногда, идя по саду, я замечала его силуэт через ограду, увитую розами. И тогда, укрытая от посторонних глаз, я жадно смотрела на него. Он был такой же, как в моих снах. Только на висках проступила седина, а черты лица стали резче, а взгляд жестче. Но даже теперь, при этой усталости, при этой новой сухой сдержанности, он был так мучительно, страшно красив, что сердце мое сжималось до боли.

Он почти все время проводил с леди Ашборн или Кэти. С девочкой он обращался мягко, терпеливо, хотя за внешним спокойствием я видела тревогу.

Кэти показывала ему свои рисунки, рассказывала о Блице, о новых розах, о том, как научилась правильно произносить французские слова. Эдвард слушал ее, слегка наклонив голову, иногда улыбался, и от этой улыбки у меня в груди становилось больно.

Он был очень нежен со своей племянницей.

Таким же, каким, вероятно, был когда-то братом.

Таким бы он был отцом для нашего ребенка...

Я наблюдала за ним издали: из-за двери библиотеки, из глубины коридора, через отражение в темном оконном стекле. Он не замечал меня.

Он часто бывал в библиотеке.

И много пил.

Это я заметила не сразу, а только на третий день, когда, проходя по галерее к вечеру, уловила в воздухе знакомый терпкий запах виски. Потом увидела стакан у его локтя. Потом пустую бутылку на каминной полке.

Тревога сдавила грудь. Я не помню, чтобы он столько пил раньше. Конечно, Эдвард пил, как все мужчины его круга. Но теперь это было по-другому.

Теперь это не было ни развлечением, ни светской привычкой. Он словно пытался забыться, убежать от тяжелых мыслей, которые то и дело омрачали его взгляд, когда он вдруг отвлекался от разговора с Кэти и смотрел долго вдаль.

И еще.

Он не был женат.

Однажды Кэти сообщила мне эту новость. Она говорила, что бабушка очень ругала дядю за отказ от помолвки с прекрасной леди, но дядя оставался непреклонен.

- Бабушка сказала, что дядю Эдварда околдовала дурная женщина, и потому он отверг леди Кингсли.

Тогда мне казалось, что я смогла сдержать себя в руках, и лишь через несколько минут заметила, что держу учебник вверх тормашками.

Почему? Этот вопрос мучил теперь меня ночами, не давая спать.

Почему ты не женился на леди Бланш Кингсли? Я же видела газету, я же подписала те бракоразводные бумаги, чтобы ты стал свободен. Но ты не женился…

И я поднимала глаза к бледному лику луны, словно ожидая от нее ответа, но та таинственно молчала.

Особенно сильно приезд Эдварда изменил Эми Дженкинс.

Она прямо-таки расцвела, словно ждала его приезда все это время.

Теперь ее платья становились чуть красивее с каждым днем, ленты свежее, взгляды длиннее, смех мягче, а запах жасминовых духов стойко держался в коридорах и комнатах дома.

Она ловко оказывалась там, где появлялся Эдвард. Подавала чай. Садилась ближе. Слушала, чуть склонив голову. Задавала вопросы о лошадях, скачках, охоте, Лондоне, парламенте, об игре в поло.

Он отвечал ей безукоризненно вежливо.

И абсолютно холодно.

Я не могла сдержать ликование каждый раз, когда замечала, как все кокетливые попытки Эми соблазнить Эдварда разбивались о неприступную стену равнодушия.

Но потом, уйдя к себе, я вопрошала свое отражение в зеркале, какое право я имею его ревновать? Мы уже давно стали друг другу никем.

И все же я ревновала. Яростно. Дико.

Каждый раз, когда Эми склонялась ближе к Эдварду. Каждый раз, когда смеялась чуть громче, привлекая на себя его взгляд. Каждый раз, когда, как ей казалось, производила впечатление.

Я едва сдерживала себя, чтобы не вцепиться в аккуратно взбитые кудри Эми, когда она как бы невзначай касалась ими руки Эдварда при наклоне.

В тот вечер я не могла уснуть. Словно дикий зверь, запертый в клетке, я металась по комнате, не в силах совладать с чувствами.

Понимая, что сойду с ума, если не выйду из комнаты, я направилась в пустое западное крыло и бродила там, словно призрак, по темным готическим залам, пока луна не стала заходить за деревья.

Я уже собиралась вернуться к себе, когда заметила полоску света под дверью библиотеки.

Я остановилась и прислушалась. В комнате было тихо.

Потом едва слышный звон стекла.

Я приблизилась, дверь была приоткрыта, и я заглянула в щелку.

Эдвард спал в кресле у камина.

Сердце ударило сильнее.

На нем была белая рубашка с расстегнутым воротом. Темные волосы упали на лоб, одна рука безвольно свисала с подлокотника. В другой он держал стакан с виски. В камине догорали поленья, окрашивая его лицо в красноватый свет.

Я застыла на пороге.

Он выглядел измученным. Раздавленным каким-то долгим, невидимым бременем.

На его висках серебрилась седина. Под глазами залегли тени. Лицо во сне стало почти беззащитным, и я вдруг увидела в нем того Эдварда, которого знала прежде, до гнева, до вины, до всех наших ошибок.

Сердце сжалось.

Не отдавая себе отчета, я медленно вошла.

Половицы тихо скрипнули, но он не проснулся.

Я подошла к креслу и осторожно протянула руку к стакану. Хотела забрать его, поставить на стол, чтобы он не пролил напиток во сне.

Но остановилась.

Моя ладонь дрогнула. Он был теперь так близко. Я слышала его дыхание, чувствовала запах дорогого одеколона и табака. Ощущала тепло его тела.

— Что же случилось, Эдвард? — прошептала я. — Почему ты не женился? И почему стал так много пить?

Голос мой дрогнул. Я сама не узнала его.

Эдвард не проснулся. Только едва слышно что-то прошептал во сне.

Мне хотелось коснуться его лица. Провести пальцами по седым волосам. Сказать, что я жива. Что все это время думала о нем. Что не хотела исчезать. Что боялась.

Но я не имела права.

Я наклонилась к нему.

Запах виски смешивался с запахом дерева, дыма и его кожи. Все это было настолько знакомым, настолько родным, что у меня закружилась голова.

— Эдвард...

Я потянулась и коснулась губами его губ.

Очень легко.

Но этого оказалось достаточно.

Он шевельнулся. Рука его, еще сонная, потянулась ко мне. Пальцы легли мне на шею. И прежде чем я успела отстраниться, он приподнялся и ответил на поцелуй, медленно, бессознательно, так, как будто во сне наконец нашел то, по чему тосковал.

Я задрожала.

Поцелуй стал глубже, горячее, живее, чем я могла ожидать. В нем не было осознанности, но было воспоминание тела, которое оказалось сильнее времени.

Это было невозможно. Это было безумие. Это было все то, по чему я тосковала столько времени.

Эдвард тихо вдохнул.

И тогда в коридоре послышались шаги.

Я резко отстранилась.

Дверь библиотеки оставалась приоткрытой. В темном проеме мелькнула женская фигура.

Эми Дженкинс.

Сердце сорвалось в безумный галоп.

Через боковую дверь у книжных полок я выскользнула в темноту и прижалась к стене, дрожа всем телом.

В библиотеку вошла Эми и остановилась возле кресла.

И именно в этот момент Эдвард открыл глаза. Несколько секунд он смотрел перед собой, словно пытался вспомнить сон.

Потом его взгляд упал на Эми.

— Мисс Дженкинс? — хрипло произнес он

Эми улыбнулась.

Глава 14. Ветер в волосах

После той ночи в библиотеке я стала бояться не Эдварда, а саму себя.

До этого все было мучительно, но все же ясно. Он не узнавал меня. Я могла прятаться за очками, за серыми платьями, за туго стянутыми волосами, за голосом мисс Симоне, который я выработала в себе так же тщательно, как новую осанку и новые паузы в речи. Я страдала, тосковала, ревновала, смотрела на него украдкой, как смотрят на запретный огонь, зная, что он способен не только согреть, но и сжечь окончательно. Но все это еще можно было удерживать внутри.

После того поцелуя уже нельзя.

Мое тело реагировало на него прежде разума.

Эдвард, еще во сне, узнал мои губы, не узнав моего лица. И я сама, едва коснувшись его, забыла и про обиду, и про письма, и про Бланш, и про все свои клятвы ненависти.

Все это было слишком опасно.

Вот только после той ночи Эдвард, казалось, стал чаще замечать Эми. Он по-прежнему был холоден с ней, но теперь позволял ей дольше находиться рядом. И останавливал на ней внимательный взгляд. Словно пытался понять, действительно ли именно она была той женщиной, чей поцелуй остался на его губах.

Эми, разумеется, это почувствовала.

И с той самой поры стала держаться рядом еще увереннее.

Она появлялась там, где был он. Носила более светлые платья. Укладывала волосы чуть тщательнее. Голос ее стал мягче, смех, чуть ниже и задушевнее, а жасминовые духи, казалось, все чаще задерживались в его кресле, на подлокотнике, у портьер и в воздухе гостиной.

Я видела это и злилась больше, чем имела право.

Я ревновала его безумно и горячо. Я ненавидела Эми.

Потому что Эдвард смотрел на нее, но не на меня.

Потому что я сама однажды совершила безумство и чуть не выдала себя.

И потому что воспоминание о том поцелуе не давало мне покоя.

Я пыталась не думать о нем, но не получалось.

Стоило закрыть глаза, и я вновь чувствовала его губы, горячее дыхание и руку на своей шее. Это воспоминание сводило с ума. И всякий раз, как в груди поднималась надежда, я тут же давила ее, почти с яростью.

Нет. Дороги в прошлое нет. Киара Марэ умерла.

Но даже мертвые, как выяснялось, умеют ревновать.

В то утро я сидела в классной комнате и пыталась проверить упражнения Кэти. За окном стоял ясный день. В саду шевелились ветви яблонь, на дорожках блестели капли после ночного дождя, а в открытое окно вливался легкий ветер, пахнущий травой и цветущими кустами.

Кэти сидела за маленьким столом и что-то рисовала, низко склонившись над листом. Карандаш у нее то и дело останавливался, а потом начинал двигаться с новой силой.

— Что ты рисуешь?

— Пока не скажу.

— Значит, это тайна?

— Да.

— Тогда я тем более хочу знать.

Кэти прикрыла рисунок рукой и нахмурилась.

— Вы всегда так делаете?

— Что именно?

— Пытаетесь узнать то, что вам не говорят.

— Это одна из обязанностей гувернантки.

— Нет. Это любопытство.

Я посмотрела на нее поверх очков.

— Заканчивайте рисунок, мисс Ашборн. Потом решим, кто из нас любопытнее.

Кэти высунула кончик языка и снова принялась за работу. Через минуту она отодвинула лист.

— Теперь можно смотреть.

На рисунке была миссис Грей. Кэти изобразила ее посреди сада, с лейкой в одной руке и садовыми ножницами в другой. Вокруг экономки росли цветы, но все они почему-то были повернуты в противоположную сторону.

— Почему цветы от нее отворачиваются? — спросила я.

— Они боятся, что миссис Грей начнет их отчитывать.

— За что?

— За то, что они растут не там.

Я прикрыла губы ладонью, но Кэти уже заметила улыбку.

— Вы смеетесь!

— Нет. Я всего лишь пытаюсь понять, почему у миссис Грей такая большая лейка.

— Она большая, потому что миссис Грей поливает все сразу.

— Даже то, что не просило?

— Особенно то, что не просило, - сощурилась девочка.

Я не выдержала и рассмеялась. Кэти тут же засмеялась вместе со мной, уронив карандаш на пол.

И в этот момент я почувствовала на себе чей-то взгляд. Я обернулась.

У дверей стоял Эдвард.

Он, должно быть, услышал наш смех из коридора. В одной руке он держал длинную деревянную рейку, к которой был привязан воздушный змей, в другой свои перчатки.

Эдвард не улыбался.

Он смотрел на меня.

Его взгляд задержался на моем лице, потом скользнул к Кэти и вернулся обратно. Я первой перестала смеяться. Улыбка исчезла сама собой

— Я, кажется, не вовремя, — произнес он.

— Мы показывали миссис Грей сад, — быстро сказала Кэти.

Эдвард перевел взгляд на лист.

— Судя по выражению ее лица, сад нуждается в строгом надзоре.

— Миссис Грей надзирает за всем, — ответила Кэти.

— В этом я не сомневаюсь.

Кэти снова рассмеялась. Я опустила глаза, чтобы не встретиться с Эдвардом взглядом.

— На улице хороший ветер, — обратился он к Кэти после короткой паузы. — Ты обещала показать мне, как запускаешь змея.

— Сейчас?

— Если мисс Симоне не возражает.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня спокойно, но в этой спокойной манере было что-то настойчивое.

— Разумеется, я не возражаю, — сказала я.

— Тогда вы пойдете с нами, — заявила Кэти.

— Я?

— Вы должны следить, чтобы дядя Эдвард не запутался в веревке.