Возвращение Лотоса

— Как?

— Как на покойника.

Я хотела ответить, но не смогла.

Тогда он улыбнулся. Странной, усталой улыбкой, которой прежде у него не бывало.

— Ты всегда слишком поздно задаешь вопросы, маленькая сестра.

— Это правда? — выдохнула я наконец. — Это ты?..

Он не дал мне договорить.

Лицо его дрогнуло, как отражение в воде. Жасминовый вечер померк. Веранда исчезла.

Теперь была ночь. Ветер. Черная вода. Чьи-то крики вдалеке. А Даниэль стоял уже не на веранде, а на палубе, весь в холодном лунном свете.

— Ты опять не туда смотришь, — сказал он тихо.

— Даниэль!

Я шагнула к нему, но между нами вдруг выросла вода: темная, тяжелая, живая. Она поднималась все выше, заглушая голос, воздух, память.

Где-то за этой стеной мне послышался другой голос.

Эдвард. Джия. Отец. Пея. Парамит.

Тени прошлого…

И я проснулась.

Проснулась резко, с криком, с холодными руками и сердцем, бьющимся так, словно хотело разорвать грудь.

Комната была темна. За окном шумел ветер в листве. Где-то в доме пробило два часа.

Я села на постели, обхватив руками колени, и долго сидела так, прислушиваясь к собственному дыханию.

Сон не отпускал.

В нем было что-то не просто страшное, а предупреждающее. Словно прошлое не хотело больше оставаться погребенным и теперь искало путь обратно: через имена, лица, озеро, кровь, память.

Глава 11. Несчастный случай

После сна о Даниэле весь следующий день я прожила с тем странным ощущением, будто в воздухе что-то дрожит и ждет только одного неверного движения, чтобы сорваться.

Снаружи все оставалось на своих местах: серебристое утреннее небо над старыми вязами, чопорные часы в холле, отмеряющие время с упрямой английской точностью, запах чая, угля, лавандового воска и отполированного дерева. Но для меня в этих стенах теперь поселилось нечто иное — тревога. Она не имела ни голоса, ни лица, и все же сопровождала меня повсюду, как тень, которая на закате становится длиннее самого человека.

Тем временем весна уже почти перестала быть обещанием и становилась настоящей жизнью. В розариях леди Ашборн распускались первые бутоны, тонкие, туго свернутые, как пальцы девочки, не привыкшей доверять миру. Старый садовник мистер Эммет ворчал над рассадой, его жена сушила травы на кухонном окне, а в старом саду, куда вели потайные ступени западного крыла, сирень уже наполняла воздух терпкой, чуть пьяной сладостью. Дом, казалось, дышал мягче.

Даже камины топили теперь реже, и в коридорах стоял уже не зимний дух, а весенний запах открытых окон и старого дерева, прогретого наконец солнцем.

В эти дни я часто уходила в западное крыло и подолгу задумчиво бродила по пустым залам и галереям, заглядывая в мутные окна, за которыми цвел весенний сад. К пяти часам я возвращалась в гостиную, где всех уже ждал чай.

Войдя, я увидела, что перед Кэти лежала подарочная коробка, которую девочка уже открыла, над ней, сладко улыбаясь, ворковала Эми Дженкинс:

- О, мисс Кэти, очень надеюсь, что эти шелковые ленты понравятся вам, - щебетала она, - я так волнуюсь. Я сама выбирала их. Эти оттенки так подойдут вашим голубым глазам.

- О, не волнуйтесь, милочка, - улыбалась леди Ашборн, - уверена, мисс Кэти очень довольна подарком, не так ли юная мисс?

Она остановила строгий взгляд на девочке. И та, чуть краснея, проговорила:

- Да, мисс Дженкинс, мне очень понравился ваш подарок. Благодарю.

В глазах Эми отразилось удовольствие от победы. В последнее время не проходило и дня, чтобы она не дарила Кэти какие-нибудь приятные мелочи. В ход шли ленты, цветные карандаши, новая книжка с картинками, бархатная подушечка для кресла в детской, обещание показать семейный альбом, если мисс Кэти будет хорошо себя вести, а однажды даже крошечный фарфоровый наперсток с нарисованной розой, совершенно бесполезный и потому необычайно привлекательный для ребенка.

Все эти подарки Эми дарила исключительно за чаем и исключительно в присутствии леди Ашборн. В этом и заключалась вся изощренность ее натуры. После нашей стычки она стала еще аккуратнее и еще опаснее.

Эми никогда не позволяла себе ничего, что можно было бы прямо назвать грубостью. Напротив, она сделалась почти неизменно любезна со мной, с той безупречной, сладковатой любезностью, которая похожа на тонкую перчатку, скрывающую острые ногти.

При леди Ашборн она стала появляться еще чаще.

То читала ей вслух, мягко и проникновенно, с тем особенным мурлыкающим тоном, которым некоторые женщины умеют услаждать старость; то собственноручно приносила плед, то выбирала для нее цветы в гостиную, то с заботливым видом напоминала миссис Уолтон о настойках, порошках, мазях, письмах и визитах. При этом она неизменно умудрялась вставить между делом что-нибудь невинное, но достаточно колкое, чтобы обозначить мою неловкость, мою чужеродность, мою неуместность в этом доме.

— Бедная мисс Симоне все еще не привыкла к нашим порядкам, миледи, — говорила она с мягкой улыбкой. – Не знаю, насколько это хорошо отразиться на мисс Кэти.

Или:

— Мисс Симоне, конечно, так старается понравиться Кэти. Иногда, быть может, даже слишком старается.

При этом Эми совершенно невинно восхищалась прежней гувернанткой, умевшей, по ее словам, держать расстояние между собой и ребенком.

Кэти с детской радостью принимала ее подарки, правда, наигравшись с ними, бросала их на столе или на подоконнике. Они не заставили девочку привязаться к Эми. И тогда она пошла на решительный шаг.

Щенок появился в доме в четверг, сразу после завтрака.

Утро было тихое, теплое, в прозрачном воздухе уже стоял тот тонкий весенний свет, который делает старые английские усадьбы почти игрушечными: камень светлеет, стекла вспыхивают, молодая листва кажется полупрозрачной, а в тени сирени и бузины уже слышится жужжание первых пчел.

Мы с Кэти только что вышли из классной комнаты и собирались перейти в малую гостиную, где я обещала показать ей новую карту Франции, когда из холла донесся звонкий возглас Эми:

— Мисс Кэти! Скорее же! Я приготовила для вас сюрприз!

Кэти остановилась.

Я почувствовала, как в ее руке, лежавшей на сгибе моей ладони, что-то дрогнуло, не то удивление, не то радостное ожидание, которое дети тщетно стараются скрыть, когда им обещают чудо.

Мы спустились в холл.

Эми стояла у подножия лестницы, сияющая, нарядная, с почти праздничным выражением лица. У ее ног на ковре возился маленький бело-рыжий щенок с шелковистыми ушами и тем нелепо серьезным, доверчивым взглядом, который бывает только у совсем юных созданий.

Увидев Кэти, он тут же неловко заковылял к ней по ковру, поскользнулся, смешно шлепнулся на бок, но тотчас вскочил и, словно не желая признавать своего поражения, снова ринулся вперед.

Кэти ахнула.

Это был такой чистый, неподдельный звук, что даже я вздрогнула.

— Мне? — прошептала она, опускаясь на колени.

— Разумеется, вам, — пропела Эми. — Я подумала, что такой прелестной маленькой леди, как вы, обязательно нужен друг.

Щенок уже лизал пальцы Кэти, наступал на подол ее платья и размахивал хвостом так яростно, будто намеревался взлететь.

И в это мгновение на лице девочки произошло то редкое чудо, которое всегда трогало меня до глубины души: исчезла взрослая настороженность, исчезла холодная гордость, исчезла маска маленькой леди, и осталось только счастье. Самое простое, самое детское.

— Он настоящий, — сказала она благоговейно.

— Уверяю вас, — заметила я, — это трудно не заметить.

Кэти подняла на меня сияющие глаза.

— Посмотрите, какой он чудесный!

— Несомненно, — согласилась я. — Хотя, по-моему, он уже составил о нас крайне независимое мнение.

Щенок тем временем пытался укусить кисточку на ковре и чихал от собственного усердия.

В холл вошла леди Ашборн. Она остановилась на пороге.

Ее взгляд скользнул по Кэти, по щенку, по Эми, и я физически ощутила, как в воздухе чуть изменилась температура.

— Мисс Дженкинс, — сказала она негромко. — Что это значит?

Эми тут же обернулась с таким видом, словно всю жизнь только и ждала случая проявить великодушие.

— Небольшой подарок для мисс Кэти, миледи. Я подумала, что ребенку в ее положении полезна привязанность к живому существу.

Это было сказано очень ловко, будто она действовала почти по медицинскому предписанию и единственно из заботы.

Леди Ашборн перевела взгляд на девочку, и в лице ее на одно мгновение проступило то редкое, почти невыносимое выражение, которое бывает у очень холодных людей, когда они любят слишком сильно и потому скрывают это особенно тщательно.

— Что ж, — сказала она наконец. — Раз уж животное уже здесь, было бы жестоко отослать его обратно. Но учтите, мисс Дженкинс: этот щенок не должен мешать порядку в доме.

— Конечно, миледи, - проворковала Эми.

В тот день уроки, разумеется, шли плохо.

Какой ребенок станет спокойно разбирать французские времена, когда в доме появился живой, теплый, мягко пахнущий молоком и соломой комочек счастья? Щенок, которого Кэти тут же назвала Блицем, носился по террасе, путался в собственных лапах, нападал на шнурки, трепал уголки ковриков и с уморительной серьезностью облаивал садовую лейку, как смертельного врага.

После обеда стояла такая ясная, такая ласковая погода, что леди Ашборн распорядилась подать чай на лужайке у озера.

Туда вынесли легкие кресла, плетеный столик, чашки тонкого фарфора, серебряный чайник, блюдо с несладким печеньем для мисс Кэти. Весенний свет лежал на траве широкими золотистыми пятнами. Озеро внизу блестело, как гладкий металл. Ветер шевелил верхушки камышей, и в этом ленивом шорохе было что-то убаюкивающее.

Кэти, получив разрешение поиграть неподалеку, бегала по траве со щенком.

Я сидела чуть поодаль от леди Ашборн и миссис Уолтон, следя за девочкой, как следят за огнем в камине: вроде бы он мирный, послушный, домашний, но стоит отвернуться — и беда.

Эми, как всегда, была возле хозяйки дома. Она сама разливала чай, подавала салфетки, наклонялась слишком близко, говорила слишком мягко и смотрела на Кэти с подчеркнутой улыбкой женщины, желающей, чтобы все заметили ее доброту.

— Щенок, кажется, пришелся мисс Кэти по сердцу, — заметила она.

— Посмотрим, насколько долго, — сухо отозвалась леди Ашборн. — Детские привязанности меняются столь же быстро, как погода.

Я перевела взгляд на девочку. Кэти бежала впереди с Блицем на руках, потом опускала его на землю, и тот несся кругами, падая, путаясь в траве, снова вскакивая и лая на собственную тень.

В следующую минуту все произошло так быстро, что память моя потом еще долго не могла восстановить точную последовательность.

Щенок вырвался вперед.

То ли его привлекла птица у воды, то ли блеск поверхности, то ли просто безрассудная радость движения, свойственная всем молодым существам. Он стремительно помчался вниз по склону, прямо к берегу.

— Блиц! — вскрикнула Кэти и бросилась за ним.

— Мисс Кэти! — крикнула я, уже вскакивая.

Щенок не остановился. Добежав до самого края, он на мгновение замешкался, заскользил по влажной траве и исчез.

Послышался всплеск.

Кэти даже не крикнула.

Она только дернулась вперед всем телом, как дергаются от страха дети, у которых мысль всегда опережает разум, и в ту же секунду прыгнула следом.

Помню, как леди Ашборн резко встала, опрокинув чашку.

Помню пронзительный голос миссис Уолтон.

Помню, как Эми вскрикнула: — Боже мой!

И ничего больше.

Потому что в следующий миг я уже бежала.

Сбросила туфли на ходу. Сорвала с плеч шаль. Подол платья путался в ногах, цеплялся, мешал дышать. Холодный воздух ударил в лицо, очки слетели, трава была мокрой, склон предательски скользким, и где-то впереди, в ослепительном блеске воды, мелькнуло синее платье Кэти.

А потом я прыгнула. Быстро, не раздумывая ни секунды.

Вода сомкнулась надо мной тяжелой, темной массой; платье сразу потянуло вниз, волосы прилипли к лицу, и на одну страшную долю секунды мне показалось, что я снова там, в той другой воде, среди паники, криков, гибели, прошлого. Озеро оказалось холоднее, чем я могла вообразить. От ледяного укуса тело на мгновение забывает, как дышать.

Я рванулась вперед, почти вслепую, чувствуя, как сводит грудь, как лед обжигает кожу сквозь ткань. Где-то справа мелькнула белая лапа щенка, отчаянно бьющая по воде, а чуть дальше светлое пятно, волосы, рука.

Кэти.

Она не боролась. Это испугало меня сильнее всего.

Я нырнула глубже, схватила ее за плечо, за ткань платья, выдернула к себе. Тело девочки было удивительно легким и вместе с тем безвольным, как у тряпичной куклы. Ее лицо ушло под воду, и я, задыхаясь, перехватила ее выше, прижала к себе, заставляя голову держаться над поверхностью.

— Кэти!

Она не ответила.

Берег был страшно далеко, или мне так казалось. Каждое движение давалось с усилием. Юбки тянули вниз. Ледяная вода резала грудь. В ушах шумело. Но где-то рядом уже были голоса, крики, чьи-то руки.

Кажется, садовник вбежал в воду по колено. Кажется, кто-то схватил щенка. Кажется, конюх помог мне дотянуться до отмели.

Я почти не помнила этого.

Помнила только, как вдруг земля оказалась под коленями, как я вытащила Кэти на траву, перевернула ее, откинула мокрые волосы с лица и увидела это лицо.

Белое. Совсем белое. С закрытыми глазами. С неподвижными губами.

У меня внутри что-то оборвалось.

— Нет, — мою грудь сотрясло рыдание. — Нет. Нет, нет, нет...

Я опустилась перед ней прямо в мокрую траву, не чувствуя холода, не слыша ничьих голосов. Кто-то пытался оттащить меня, кто-то говорил, что надо позвать доктора, кто-то плакал, но я уже не различала слов.

Я приподняла Кэти, перевернула, нажала на ее маленькую спину, потом снова уложила, растирая холодные руки, щеки, виски. Неумело, отчаянно, почти безумно.

— Кэти... Кэти, пожалуйста...

Голос мой сорвался.

Я наклонилась к ней так близко, что чувствовала на губах запах озерной воды и мокрых детских волос.

— Живи, — прошептала я. — Слышишь меня? Живи, маленькая... пожалуйста, живи...

Слезы текли по моему лицу, смешиваясь с водой, и я уже не стыдилась их.

— Не смей уходить, — говорила я, почти не сознавая, что говорю. — Не смей... Я не вынесу еще одной смерти... только не ты... Господи, только не ты...

И вдруг кашель.

Слабый. Судорожный. Хриплый.

Из губ девочки вырвалась вода. Она дернулась, зажмурилась, задышала прерывисто, страшно, но задышала.

Я вскрикнула то ли от радости, то ли от облегчения, то ли от того, что сердце наконец разрешило себе снова биться.

— Кэти!

Она открыла глаза.

Затуманенные, испуганные, еще не понимающие, где она и что произошло.

— Мисс... Симоне?.. — выдохнула она едва слышно.

Я засмеялась и заплакала одновременно, прижимая ее к себе так бережно, будто держала на руках не ребенка, а собственную душу, только что возвращенную с того света.

В следующую минуту нас окружили.

Миссис Уолтон упала на колени возле девочки с криком, в котором уже не было ни достоинства, ни самообладания. Леди Ашборн стояла неподвижно, смертельно бледная, и только по тому, как судорожно дрожали ее пальцы, можно было понять, чего ей стоило не потерять сознание. Эми замерла чуть в стороне, прижав обе руки к груди. Щенка кто-то уже завернул в плед; он тихо повизгивал, живой и целый.

— В дом, — резко сказала леди Ашборн, и голос ее прозвучал так, будто был выкован из металла. — Немедленно. Мисс Кэти в дом. Пошлите за доктором. Живо!

Конюх поднял Кэти на руки.

Она уже цеплялась за его сюртук, слабо, но упрямо, и, прежде чем ее унесли, успела повернуть голову ко мне.

Наши глаза встретились.

В ее взгляде было что-то новое.

Я устало улыбнулась. О, Небеса, я смогла. Сегодня я смогла спасти эту жизнь.

Холод вдруг навалился на меня весь сразу, чудовищный, пронизывающий, безжалостный. Меня затрясло так, что застучали зубы. Мокрое платье прилипло к телу ледяной тяжестью. В глазах потемнело.

Последнее, что я помню, как кто-то зовет меня по имени.

Не моему настоящему имени.

Тому, под которым я еще жила.

Глава 12. Розы и трепет сердца

Я возвращалась не сразу.

Сначала был только жар: густой, тяжелый, невыносимый, как будто кто-то запер меня в тесной комнате под палящим солнцем и не оставил ни одного окна. Потом приходили голоса. То уходили, то приближались, то растворялись в темноте, словно их несли через воду.

— Дышит?

— Пока да.

Мне снился Лаос.

Я шла по белой веранде дома Марэ и не слышала собственных шагов.

Ставни были распахнуты, но вместо сада за ними темнела не зелень, а дым. Пахло не жасмином, а мокрым пеплом. По длинному коридору медленно плыли тени: Пея с лампой, Парамита с венком в руках, мать в золотом сари, Джия в дорожной шляпе с вуалью. Я звала их, но они не оборачивались.

И только в самом конце коридора, у распахнутой двери в сад, стоял Эдвард. Светлый, как в самые первые дни, с серыми глазами, полными той жгучей нежности, от которой у меня всегда слабели колени. Приближается и склоняется к моим губам.

— Киара, - жарко выдыхает. — Где ты?

— Я здесь, - шепчу. – Эдвард, я здесь…

Когда я пришла в себя по-настоящему, за окном стояло утро.

Свет был бледный, мягкий, и, прежде чем я поняла, где нахожусь, мне показалось, что это Лаосский рассвет, только слишком тихий, без гула цикад и без звона воды в каменных чашах. Потом я увидела низкий потолок, маленькое окно, грубые занавески и поняла, что это не дом Ашборнов.

Я лежала в узкой кровати у стены.

Комната была бедной, но чистой. Беленые стены. Небольшой стол. Очаг. Два деревянных стула. На подоконнике глиняный кувшин с водой и небольшой букетик весенних цветов. Рядом с ним лежала детская картинка, раскрашенная неровной рукой: лошадка, дом, солнце и крошечная девочка в синем платье.

Я моргнула.

— Кэти...

Голос вышел хриплым и слабым.

Скрипнула дверь.

В комнату вошла женщина средних лет, плотная, круглолицая, с усталым, но добрым лицом. Это была жена садовник, миссис Эммет. В руках она несла миску и ложку.

— Ну вот и славно, — сказала она, ставя все на стол. — Очнулись наконец. А я уж думала, вы и дальше будете спорить с жизнью.

Я попыталась приподняться, но голова тут же закружилась.

— Где я?

— В сторожке при саде, мисс. Доктор велел не везти вас в большой дом. Боялись, что вы простудились так, что от вас еще и другие подхватят. Особенно мисс Кэти.

Я закрыла глаза, с облегчением откидываясь обратно на подушки.

Значит, Кэти жива.

Эта мысль ударила в меня так сильно, что я едва не заплакала снова.

Женщина, заметив это, произнесла:

— Не пугайтесь. С девочкой все хорошо. Испугалась она, да. Но уже ходит. И все твердит, какая вы храбрая, что вы ее спасли.

Я медленно повернула голову к букету на подоконнике.

— Это от нее?

— Да. И картинку сама сделала. Сказала, что вы любите лошадей.

Я дотронулась до грубой бумаги кончиками пальцев, как до чего-то бесконечно драгоценного.

— Спасибо... — выдохнула я. - Сколько… сколько я болела?

Миссис Эммет вздохнула и поправила край одеяла.

— Почти три недели, мисс.

Три недели.

Я закрыла глаза. Мир качнулся.

Три недели вырванной жизни.

Миссис Эммет принесла бульон и подала мне ложку.

— Пейте бульон, пока теплый, мисс, - тепло улыбнулась она.

Я послушно сделала несколько глотков.

— Да, вы всех нас напугали, - качала она головой. – Особенно мистера учителя. В первые дни не отходил от вас ни шаг. Так переживал, что мы боялись с моим Питером, как бы он сам тут тоже не слег.

- Мистер учитель? – удивилась я, поднося очередную ложку бульона ко рту. – Вы имеете в виду мистера Джойса?

- Его самого, - кивнула миссис Эммет.

Легкая улыбка коснулась моих губ. Милый мистер Джойс. Он слишком добр ко мне. А я… Никогда не смогу отплатить ему за все, что он сделал для меня.

Следующие дни слились в медленное, мутное течение.

Лихорадка то отступала, то возвращалась. Иногда я могла сидеть, иногда вновь проваливалась в полусон. Миссис Эммет приносила мне еду, меняла воду, поправляла одеяло и разговаривала со мной так, будто мы давно знакомы.

Она была женщиной прямой, без излишней нежности, но в ней чувствовалась та редкая сила, которая исходит от людей, умеющих заботиться не словами, а делом.

— Вы слишком рано стараетесь встать, — говорила она. — Тело упрямое, но его надо уговаривать, а не торопить.

— Я не люблю быть бесполезной, — отвечала я однажды.

Конечно же пришел мистер Джойс. Увидев, что я уже встаю, он потрясенно замер в дверях.

- Мисс Симоне, разве вам можно уже подниматься? – выдохнул он, сжимая в руках шляпу.

Я бодро улыбнулась, выпрямляя спину.

- Конечно же! Я совсем здорова. Смотрите!

Мир качнулся, и я чуть не упала. Мистер Джойс подскочил ко мне, придерживая за плечи.

— Осторожно. Вот так. Не геройствуйте, мисс Симоне.

А мне почему-то стало смешно от собственной неуклюжести, от его такого заботливого голоса и дрожи в руках, которыми он прижимал меня к себе.

Я откинула голову и засмеялась, кажется, впервые за очень долгое время.

Мистер Джойс сначала растерялся, во все глаза смотря на меня. Но потом тоже засмеялся.

И вот однажды утром миссис Эммет сказала:

— Ну что ж. На сегодня хватит комнаты. Пора вам подышать садом.

Я остановилась на пороге сторожки, опершись на ее руку.

Воздух был мягким, почти теплым.

Июнь уже вступил в свои права: трава поднялась выше, кусты разрослись, клумбы налились густыми красками.

Розы распустились так пышно, будто весь сад наконец вспомнил, ради чего был посажен. Белые, розовые, алые, они стояли вдоль дорожек живыми облаками, и ветер приносил их запах волнами, то сладкими, то терпкими.

Я сделала несколько шагов и замерла. Так сладостно и томительно было наблюдать за красотой вокруг. После болезни красота природы почти пугала. Я шла медленно, очень медленно, и чувствовала, как слабость еще живет в коленях.

Я дошла до низкой каменной стены и, чуть отдышавшись, опустила ладонь на теплый камень.

И тогда услышала быстрые шаги.

— Мисс Симоне!

Я подняла голову.

Ко мне по дорожке бежала Кэти.

Она была в светлом платье, с лентой в волосах, румяная, оживленная, и в эту минуту в ней было столько радостной энергии, что я невольно улыбнулась сквозь слабость.

Она остановилась передо мной почти в последний миг, словно боялась напугать меня своим порывом.

— Вы вышли! — выдохнула она. — Я так ждала! Я каждый день спрашивала, можно ли вас увидеть, и молилась, чтобы вы скорее поправились.

У меня перехватило горло.

— Мисс Кэти...

Она схватила меня за руку обеими ладонями.

— Я очень испугалась, — быстро сказала она, стараясь не расплакаться. — Когда вас унесли, я думала, что вы тоже можете умереть. Как... как мой папа.

Я опустилась перед ней на колени и чуть обняла за плечи.

— Я жива, — тихо сказала я. — Видишь? Я здесь.

Она кивнула и вдруг смутилась, будто призналась в чем-то слишком личном.

— Я так молилась о вас, — прошептала она. — И еще о Блице. И о том, чтобы вам наконец стало лучше.

Сердце защемило от мучительной нежности. Я коснулась пальцами ее личика.