Полная версия
ПОД НЕБОМ ТЕНГРИ
А через мудрость и верность закону достигаются все благие чаяния...»)*.
Этнографическая ткань: «Құт» в казахском традиционном быту
В народной культуре казахов древний концепт сохранился с поразительной пластической яркостью:
Формула «Құт қонды» (Кут опустился птицей)
В казахском сознании благодать мыслится как небесная птица света.
Когда в ауле рождаются здоровые дети, скот благополучно переживает суровую зиму, а стада тучнеют, в народе радостно восклицают:
«Үйге құт қонды!»* — «В наш дом опустился Кут!».
Универсальное благопожелание при рождении ребенка, постройке нового дома или заключении брака звучит как:
«Құтты болсын!»* — «Да пребудет это благословенным и исполненным Кута!».
Институт «Құтты қонақ» (Благословенный гость)
Священный закон степного гостеприимства напрямую выведен из метафизики Кута. Казахская пословица гласит:
«Қонақпен бірге құт кіреді»
(«Вместе с путником, переступившим порог, в юрту входит благодать Неба»)*.
Считалось, что под видом уставшего странника дом может посетить сам благой дух-хранитель степи — Кыдыр-ата (Қыдыр баба). Отказать страннику в ночлеге, пожалеть для него лучшую пищу или встретить его с хмурым лицом означало совершить грех святотатства, прогнать Кут и обречь свой шанырак на запустение и бесплодие.
Табу на отчуждение Кута
В кочевом быту существовала строгая система запретов, оберегавших родовую благодать:
После захода солнца категорически запрещалось выносить из юрты горящие угли, золу очага, соль и сито;
Запрещалось отдавать чужим людям закваску для кумыса (ашытқы) и первое ведро весеннего кобыльего молока (уыз);
Верили, что вместе с этими первыми плодами труда из дома может утечь его внутренняя субстанция изобилия.
Башкирские параллели: «Ҡот ҡойоу» и ритуалы возвращения души
В традиционном укладе башкирского народа концепт Ҡот представляет собой краеугольный камень народной психологии и медицины:
1. Благопожелание изобилия:
Формула «Ҡотло булһын!» сопровождает все радостные события семьи;
2. Связь с волосами младенца:
Считалось, что первые утробные волосы ребенка (ҡарын сәсе) несут в себе концентрированный ҡот. Их срезали с благоговейными молитвами, зашивали в треугольный кожаный амулет и вешали над изголовьем люльки;
3. Обряд «Ҡот саҡырыу» (Призывание благодати):
Если семью преследовали болезни скота, раздоры и бедность, старейшая бабушка рода обходила войлочный шатер с деревянным ковшом, наполненным зерном и маслом, тихо напевая древнее заклинание:
«Ҡотом, ҡайт! Ҡотло йортҡа бәрәкәт ҡайт!» («Вернись, благодать Кут! Вернись изобилие в наш благословенный дом!»).
Благодать воспринималась как живая, чуткая сущность, которая не переносит ругани, злобы и сквернословия.
Историографический анализ: трансформация Кута
В мировом востоковедении концепт исследовался ведущими учеными:
Исследования академика В. В. Бартольда:
Василий Владимирович Бартольд показал, что тюркский концепт Кут обладал такой колоссальной мировоззренческой силой, что в эпоху проникновения новых книжных учений в Центральную Азию он не исчез, а органично соединился с понятием благодати (береке), обогатив его степным содержанием.
Труды С. Г. Кляшторного:
Сергей Григорьевич Кляшторный доказал, что обладание Кутом в древнетюркском государстве было не пустой формальностью, а публичным договором: если каган нарушал баланс между родами или допускал голод, курултай имел законное право лишить его престола, так как Небо явным образом отобрало у него Кут.
Антропологический анализ Жана-Поля Ру:
Жан-Поль Ру подчеркивал материально-духовный синкретизм категории: Кут — это одновременно и высший небесный свет, и вполне осязаемое плодородие кобылиц, чистота колодцев и здоровье первенца.
Метафизическое ядро: онтологический круговорот небесной благодати
Метафизика Кута в тюркской традиции представляет собой строгий и трепетный круговорот священной энергии, исключающий любые иллюзии личного самовластия.
Источником Кута выступает трансцендентный Көк Тенгри в союзе с материнской благодатью Умай. Ни один смертный — будь то могущественный каган, богатейший бай или непобедимый батыр — не способен захватить Кут силой меча, купить его за золото или унаследовать как частное имущество. Кут ниспосылается исключительно как небесное доверие и онтологический кредит, вверяемый человеку, семье или целому элю для умножения жизни и правды.
Человек, его шанырак и государство являются лишь временными вместилищами благодати. Удержать Кут возможно единственным путем — непрестанным претворением Закона Тёрё, совестливым трудом, милосердием и широтой щедрой души. В народном сознании степи Кут наделен характером пугливой небесной птицы (құт — құс тәрізді): он с радостью гнездится под куполом юрты, где царят мир, согласие между супругами, уважение к сединам отцов и где всякий странник находит радушный дастархан. Но стоит проникнуть под свод дома гордыне, скупости, зависти, брани или клятвопреступлению, как покров благодати мгновенно тает. Человек или род становится «лишенным Кута» (qutsuz bolmaq), после чего даже несметные стада и сундуки с сокровищами обращаются в тлен и прах.
Экзистенциальный горизонт: благодать против культа стяжательства
В XXI столетии, когда цивилизация отравлена ядом беззастенчивого потребительства, эгоистического нарциссизма и вульгарного культа личного успеха, древняя мудрость Кута звучит строгим нравственным приговором и одновременно исцеляющим лекарством.
Современный человек склонен приписывать любое финансовое преуспеяние исключительно собственной изворотливости и деловой хватке, впадая в циничное презрение к неудачливым и слабым. Степная интуиция Кута сокрушает эту гордыню в самом зародыше. Всякий талант, высокое общественное положение, богатство и жизненная удача — это не твоя частная собственность, а священный залог Неба, данный тебе как испытание на верность людям. Забывать об этом, гордиться богатством перед нищим и чахнуть над златом — значит добровольно подписывать себе смертный приговор, отвращая от себя Небесного Дарователя.
Подлинным законом процветания традиция объявляет бескорыстную щедрость. Чем больше человек отдает в мир — делясь хлебом с голодным, поддерживая сироту, созидая вокруг себя пространство тепла и доверия, — тем полноводнее вливается в его очаг благословение Неба. И напротив, страх расстаться с лишней монетой иссушает сердце, превращая жизнь в бессмысленное прозябание. Сохранить Кут в современном доме — значит очистить его от яда склок, бережно хранить любовь к детям, согревать душевной благодарностью родителей и помнить, что истинное сокровище человека измеряется не счетом в банке, а светом совести, который он оставляет после себя.
Источниковедческая база и литература
1. Акатай С. Древние культы и верования казахов. — Алматы: КазНИИКИ, 2011. — 320 с.
2. Бартольд В. В. Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии // Сочинения. Т. V. — М.: Наука, 1968. — С. 19–192.
3. Валиханов Ч. Ч. Следы шаманства у киргизов // Собрание сочинений в 5 томах. Т. 1. — Алма-Ата, 1984. — С. 480–497.
4. Диваев А. А. Этнографические материалы: Обряды и обычаи казахов. — Ташкент, 1908. — 180 с.
5. Древнетюркский словарь (ДТС) / Ред. В. М. Наделяев, Д. М. Насилов, Э. Р. Тенишев, А. М. Щербак. — Л.: Наука, 1969. — 676 с.
6. Зиманов С. З. Древний мир права казахов. В 10 томах. — Алматы: Жеті Жарғы, 2001–2009.
7. Кляшторный С. Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. — М.: Наука, 1964. — 214 с.
8. Кляшторный С. Г. Степные империи древней Евразии. — СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2005. — 346 с.
9. Кормушин И. В. Тюркские енисейские эпитафии: Тексты и исследования. — М.: Наука, 1997. — 303 с.
10. Кузеев Р. Г. Историческая этнография башкирского народа. — Уфа, 1978. — 264 с.
11. Малов С. Е. Памятники древнетюркской письменности: Тексты и исследования. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951. — 451 с.
12. Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк / Пер. З.-А. М. Ауэзовой. — Алматы: Дайк-Пресс, 2005. — 1288 с.
13. Руденко С. И. Башкиры: Историко-этнографические очерки. — М.-Л., 1955. — 394 с.
14. Хисамитдинова Ф. Г. Мифологический словарь башкирского языка. — М.: Наука, 2010. — 452 с.
15. Юсуф Баласагунский. Благодатное знание / Пер. С. Н. Иванова. — М.: Наука, 1983. — 560 с.
16. Clauson, Sir Gerard. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteenth-Century Turkish. — Oxford: Clarendon Press, 1972. — 1039 p.
17. Roux, Jean-Paul. La religion des Turcs et des Mongols. — Paris: Payot, 1984. — 324 p.
Мост в бездну: Часы Вечности и похищенные дни
Но даже если человек всю жизнь берег свой Кут как зеницу ока, над ним неотвратимо нависает другая, не знающая пощады космическая сила.
Время.
Сколько рассветов отмерено вдохнуть степному батыру? Кто решает, когда тетива в его пальцах лопнет, а конь остановится посреди солончака?
В рунических эпитафиях Енисея и Орхона звучит пронзительнейший крик души, не знающий аналогов в мировой поэзии: «Небо распределяет время, сыны человеческие рождены, чтобы умереть... Я не насытился моим временем!».
Для древнего номада время — Ёд (Öd) — не было безликой стрелкой на циферблате. Это было само живое Небо, отмеряющее сроки царств, цветения ковыля и ударов человеческого сердца.
Как примирить жажду бессмертия с неотвратимостью конца? Была ли судьба кочевника фатальной обреченностью или величайшим поединком за смысл бытия?
Об этом — в Слове 4. Время отмерено Небом.
Слово 4. Время отмерено Небом
«Öd Teŋri yasar, kişi oγlï qop ölgeli törümiş...» («Временем верховодит Небо; сыны человеческие все рождены, чтобы умереть...») (Памятник в честь Бильге-кагана, большая надпись, строка 10, 735 г.)
Стрела в сердцевину мишени: Приговор, который нельзя отменить
Осень 734 года. В роскошном шатре великий Бильге-каган корчится в агонии. Яд, подсыпанный вельможей Буйрук-чором, прожигает внутренности.
Вокруг мечутся знахари, телохранители сжимают рукояти мечей, готовые перерезать горло любому подозреваемому. Но сам каган внезапно останавливает их слабеющей рукой. Его взгляд устремлен в дымоход юрты — туда, где над Хангайскими горами кружат первые тяжелые снежинки.
В его предсмертных словах нет ни ярости к убийцам, ни унизительной мольбы о пощаде. Он приказывает позвать резчиков по камню и диктует то, что станет потрясением для грядущих веков: «Временем распоряжается само Небо. А сыны человеческие рождены, чтобы умереть».
Для многих древних культур смерть виделась проклятием, роковой расплатой за вину или слепой насмешкой хаоса. Для кочевника смерть была космическим законом — завершением срока Ёд (Öd), отмеренного верховным Небом с абсолютной справедливостью.
Степняк не прятался от судьбы за монастырскими стенами и не пытался вымолить лишний день жизни. Он шел навстречу своей гибели с открытым забралом — потому что победить смерть можно было лишь одним способом: прожить отмеренный срок так, чтобы имя твое звенело в веках.
Какую тайну скрывает древняя тюркская философия времени, и почему знание часа своей гибели делало номадов неуязвимыми для страха?
Степное переживание времени: между вечностью и краткостью дня
Проблема времени, судьбы и человеческого предела составляет один из самых глубоких, мужественных и драматических узлов тюркского религиозно-философского сознания.
На каменной стеле Бильге-кагана высечена чеканная формула, концентрирующая номадическую онтологию темпоральности: Небо распоряжается временем, а смертный человек рожден в этот подсолнечный мир на строго отмеренный срок.
В колониальном востоковедении XIX века долгое время господствовал поверхностный стереотип о «пассивном фатализме кочевников». Утверждалось, будто безоговорочная вера в судьбу парализовала волю степняка, превращая его в безразличного созерцателя исторического процесса.
Однако подлинные источники — от рунических поминальных текстов на Орхоне и Енисее до суровой поэзии степных жырау и эпоса Деде Коркута — свидетельствуют о прямо противоположном.
Тюркская концепция судьбы никогда не вела к капитуляции или апатии. Она порождала беспрецедентную этику героического бесстрашия. Знание того, что час смерти определен Небом с самого рождения, избавляло воина от парализующего страха перед вражескими клинками, побуждая прожить отмеренный отрезок времени с максимальным достоинством и честью.
Эпиграфический манифест Бильге-кагана: семантика «Öd Teŋri yasar»
Филигранный филологический анализ строки 10 памятника Бильге-кагану (выполненный И. В. Кормушиным и С. Г. Кляшторным) вскрывает глубинную архитектуру мысли:
Лексема «Öd»: качественное бытийное время
В древнетюркском языке корень Öd (ДТС, с. 379) обозначает не абстрактную механическую длительность часового механизма. Öd — это:
Срок, пора, сезон, эпоха;
Созревание плода, время цветения трав, время перекочевки;
Отмеренный человеку биологический отрезок жизни.
Время в степи мыслилось не как мертвая стрела, летящая в пустоте, а как циклическое, живое дыхание самого космоса.
Глагол «yasa-»: устроение космического порядка
Глагол yasa- несет основополагающее значение: «приводить в порядок, устанавливать меру, распределять по закону, творить форму».
Формула «Öd Teŋri yasar» означает: Небо не просто наблюдает за ходом времени, Небо распределяет сроки жизни. Небо ставит рубеж земному пути каждого живого существа.
Смертность человека формулируется словом törümiş — причастием от корня törö- (закон, космический уклад). Человек смертен не из-за грехопадения и не по слепой случайности: смертность заложена в сам замысел сотворения Вселенной. Примирение с этой неизбежностью признавалось признаком высшей зрелости духа.
Енисейский плач по несбывшемуся: «Ödke toymadïm»
На берегах Енисея и в долинах Тувы обнаружены сотни рунических эпитафий древнетюркских батыров (VII–X вв.), открывающих пронзительную человеческую сторону переживания времени.
Почти каждая енисейская надпись содержит скорбную формулу расставания с миром:
«Künke, ayqa, ilime toymadïm... Ödke toymadïm... Adrïldïm...»
(«Я не насытился солнцем, не насытился луной, не насытился моим родным народом... Я не насытился временем жизни... Я отделился...»)*.
В этой формуле нет панического ужаса перед загробными муками, но есть безмерная, чистая любовь к земному солнечному бытию. Воин скорбит о том, что время его жизни угасло слишком быстро, что он вынужден покинуть своих сыновей, своих быстроногих коней и просторы родины. Но он уходит без ропота, покоряясь верховному закону Неба.
Свидетельства Махмуда аль-Кашгари (1074 г.)
В словаре «Диван лугат ат-турк» великий лексикограф фиксирует народные пословицы, отражающие неумолимый бег эпох:
1. О неизбежности ухода (Т. I, с. 84):
«Öd keçär kişi tuymas, yalŋuq oγlï meŋgü qalmas...»
(«Время проходит — человек не замечает; сын человеческий вечно на земле не останется...»).
2. Понятие «Ödlek» (Колесо времен, судьба):
Кашгари приводит древние стихи, где персонифицированное время Ödlek уподобляется стремительному стрелку, чьи стрелы дней невозможно перехватить на лету. Судьба расточает молодость и силы мужей, напоминая о бренности земной славы.
Эпическая мудрость: «Книга моего деда Коркута»
В огузском эпосе «Китаби дедем Коркут» мудрый старец и певец Коркут открывает каждую главу величественным размышлением о природе времени и смерти:
«Gelimli-gidimli dünyə, son ucu ölümli dünyə!
Əzəl yazılanı pozmaq olmaz, əcəl gəlicək qurtulmaq olmaz!..»
(«Приходящий и уходящий мир! Мир, чей неизбежный венчающий конец — смерть!
Того, что начертано извечно, стереть нельзя;
Когда наступает назначенный смертный срок [әҗәл], спасения нет!..»)*.
Коркут учит воинов не прятаться от опасности. Если человеку суждено пасть в бою — никакие каменные крепости не спасут его; если же смертный час еще не пробил — стрелы врага пролетят мимо. Знание этого превращает батыра в абсолютного хозяина своего страха.
Региональная ткань: казахская и башкирская философия судьбы
В живой этнографической традиции казахов и башкир древняя теология времени воплотилась в системе пословиц, поэзии жырау и календарном обычае.
Казахская концепция «Жазмыш» и «Жалған дүние»
В казахском мировоззрении бытует нерушимый правовой и экзистенциальный афоризм:
«Жазмыштан озмыш жоқ»
(«От предначертанной судьбы невозможно убежать»)*.
Сроки земной жизни мыслятся как начертанные Небом на челе человека в миг его первого крика — Маңдай жазуы.
Однако эта предначертанность рождает не пассивность, а предельную отвагу. Знаменитый воин и поэт XVI века Доспамбет-жырау провозглашает:
«Ажал жетпей өлмек жоқ!»
(«Покуда не настал назначенный смертный час — ты не умрешь!»)*.
Воин идет в атаку сквозь град стрел с абсолютным спокойствием: его жизнь держит само Небо.
Земное бытие поэтически именуется Жалған дүние (бренный, переменчивый, иллюзорный мир). Жизнь уподобляется мгновенной стоянке каравана: сегодня юрты раскинуты на зеленом джайляу, завтра кочевье сворачивается и уходит за перевал. Эта мимолетность обязывает человека оставить о себе добрую память.
Календарный институт «Мүшел жас» (12-летний цикл)
В традиционной степной культуре жизнь человека измерялась не десятилетиями, а двенадцатилетними животными циклами — Мүшел / Мөсәл:
Рубежные годы (13, 25, 37, 49, 61, 73 года) почитались опасными критическими порогами перераспределения жизненной энергии;
В год мүшел человек проявлял крайнюю осторожность, не пускался в дальние авантюрные походы и обязательно совершал обряд очищения — раздавал сакральный дар (мүшел садақасы), отдавая бедным свою лучшую одежду или любимого коня;
Человек демонстрировал смирение перед Законом космического времени, благодаря Небо за благополучно прожитый цикл.
Башкирское понятие «Яҙмыш»
В башкирском языке формула звучит столь же чеканно:
«Яҙмыштан уҙмыш юҡ»
(«От предначертанной судьбы нет опережения»)*.
В башкирских кубаирах («Урал-батыр», «Кузыйкурпяч и Маянхылу») герой принимает свою трагическую долю без ропота. Достоинство человека измеряется не тем, сколько лет он прожил на свете, а тем, как он их прожил: изменил ли он роду, дрогнул ли перед врагом или сохранил чистоту сердца.
Историографический спор: фатализм или героизм?
В академической тюркологии вопрос о фатализме кочевников породил глубокую научную полемику:
Критика стереотипа фатализма (В. В. Радлов, Е. Д. Турсунов):
Василий Васильевич Радлов отмечал, что кочевое мироощущение проникнуто удивительным жизнелюбием и энергией действия. Едигей Турсунов доказал, что вера в предопределение в степном эпосе функционировала как психологический щит: батыр не терзался сомнениями и рефлексией, он целиком отдавался ратному служению, зная, что исход битвы находится в руках высших сил.
Исследования И. В. Кормушина:
Игорь Валентинович Кормушин показал, что формула «Öd Teŋri yasar» утверждает рациональный космический порядок: мир не брошен на произвол слепого хаоса. Времена года сменяются закономерно, светила движутся по неизменным орбитам, и человеческая жизнь включена в эту величественную симфонию вселенского порядка.
Метафизическое ядро: свобода воли в границах священного времени
Сопоставление рунической эпиграфики, степного фольклора и нравственной мысли позволяет раскрыть строгую диалектику предопределения и свободы воли в тюркском миросозерцании. Здесь нет ни слепого механического фатализма, парализующего волю, ни бунтующего богоборческого волюнтаризма.
Суверенитет Неба утверждает объективные онтологические границы земного бытия. Формула «Öd Teŋri yasar» («Временем верховодит Небо») напоминает: человек не властен над часом своего появления на свет, не властен над выбором эпохи и народа, в котором ему суждено родиться, и не может отодвинуть предначертанный Небом предел своего земного срока. Небо расстилает полотно времени, очерчивая неизбежные рамки смертного бытия (ölgeli törümiş).
Однако внутри этих космических границ человеку вверена абсолютная моральная свобода. Небо не предопределяет того, станет ли человек подлецом или благородным батыром, предаст ли он клятву (ант) ради спасения бренной плоти или пожертвует жизнью ради чести своего рода. Человек тюркской традиции абсолютно свободен в избрании пути правды или кривды. Если границы времени принадлежат Тенгри, то наполнение этого времени подвигом (erdäm) или позором всецело лежит на совести самого сына человеческого. Именно за этот свободный нравственный выбор человек несет безответную подотчетность перед всевидящим оком Неба и судом грядущих поколений.
Экзистенциальный горизонт: мужество перед лицом судьбы
Древнетюркская интуиция священного времени звучит спасительным откровением для растерянного духа XXI столетия, мечущегося между парализующей тревогой и циничным гедонизмом.
Современный человек изнурен неврозом тотального контроля. Пытаясь подчинить себе будущее через биржевые расчеты, страховые полисы и технологические манипуляции, он лишь глубже проваливается в пучину панического страха перед непредвиденным. Степной завет о Небесном Владыке времени дарует душе целительный покой: вселенная не брошена в хаос слепых случайностей. Принятие высшей меры бытия возвращает человеку внутреннее равновесие: мудрый не тратит душевные силы на бесплодную панику перед неизбежным, но целиком сосредотачивается на том, что находится в его власти — на честном исполнении своего долга здесь и сейчас.
Не менее важен степной урок преодоления инфантильного культа вечной физической молодости. Современная культура пытается убаюкать человека иллюзией отмены старения, стыдливо пряча немощь и смерть за витринами пластической индустрии. Кочевая традиция учит с рыцарским благородством проживать каждый сезон человеческой жизни: встречать весеннее кипение юности, зрелый полдень отцовства и золотую осень мудрой старости. Мужественное знание неизбежности физического заката избавляет от рабского страха: тот, кто не боится смертного часа, обретает несокрушимую свободу духа, которую невозможно сломить никакими земными угрозами.
Источниковедческая база и литература
1. Акатай С. Древние культы и верования казахов. — Алматы: КазНИИКИ, 2011. — 320 с.
2. Бартольд В. В. Книга моего деда Коркута // Сочинения. Т. VIII. — М.: Наука, 1973. — С. 545–690.
3. Древнетюркский словарь (ДТС) / Ред. В. М. Наделяев, Д. М. Насилов, Э. Р. Тенишев, А. М. Щербак. — Л.: Наука, 1969. — 676 с.
4. Зиманов С. З. Древний мир права казахов. В 10 томах. — Алматы: Жеті Жарғы, 2001–2009.
5. Кляшторный С. Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. — М.: Наука, 1964. — 214 с.
