ПОД НЕБОМ ТЕНГРИ

В китайской династийной хронике «Чжоу шу» (гл. 50) сохранилось детальное описание тюркского похоронного чина середины VI века:

«Поставив тело умершего в шатре, сыновья, внуки и родственники обоего пола закалывают лошадей и овец перед шатром. Затем верхом на конях семь раз объезжают вокруг шатра и перед каждым кругом надрезают ножом свои лица, плача и причитая так, что кровь и слезы текут вместе. Совершив это семь раз, останавливаются...»

В назначенный день берут коня, на котором ездил покойный, и его личные вещи и сжигают их вместе с ним на костре; пепел же собирают и хоронят в кургане... На могиле ставят камень с высеченным на нем описанием его подвигов и числом убитых им врагов...».

Византийский историк Менандр Протектор описывает аналогичный ритуал траура, свидетелем которого стали послы империи во главе с Валентином при дворе тюркского царевича Турксанфа в 576 году: византийцев обязали сойти с коней и надрезать себе щеки в знак скорби по умершему кагану Истеми.

В этом ритуале кровь, текущая из надрезанных щек воинов, знаменовала предельную меру скорби: с потерей великого отца род плачет не просто водой слез, но самой субстанцией жизни — кровью. Сожжение личного скакуна обеспечивало батыру верного спутника для перехода через небесные пространства.

Выдающимся памятником степной похоронной памяти является эпизод «Көкөтөйдүн ашы» (Великая тризна по хану Кокетею) в кыргызском эпосе «Манас» (записанном В. В. Радловым и Ч. Ч. Валихановым):

1. Сакральный смысл степного Аша:

Поминальная тризна (Аш) у кочевников никогда не была унылым отпеванием. Это было всенародное торжество жизни, торжество преодоления смерти через сплочение всех родов и племен. На поминальный пир Кокетея собираются десятки тысяч всадников со всех концов Евразии.

2. Ритуал кормления предков («Жыт чыгаруу»):

Прежде чем гости прикасались к пище, в огромных казанах вытапливали конский жир и жарили обрядовые хлебцы. Считалось, что бестелесные духи Аруаков не вкушают материальной плоти мяса; они насыщаются тончайшим ароматом, горячим запахом кипящего жира (иіс / жыт). Благодарный дух, насытившись, ниспосылает на пирующих благословение (бата).

3. Космические состязания ради славы умершего:

Центром тризны становилась грандиозная скачка на длинные дистанции — Чоң Байге — и богатырские поединки на пиках (эр-сайыш). Победа батыра на поминальных играх посвящалась духу усопшего хана, вознося его славу до самого Неба.

В живой этнографической практике тюркских народов культ предков институционализировался в священный закон родословия семи поколений — Шежіре / Шәжәрә / Санжыра (Жеті ата / Ете быуын / Жети ата).

Каждый мальчик в степи обязан был с раннего детства твердо знать имена своих прямых предков по мужской линии до седьмого колена:

1. Бала (сын);

2. Әке (отец);

3. Ата (дед);

4. Арғы ата (прадед);

5. Баба (прапрадед);

6. Түп ата (родоначальник ветви);

7. Тек (исток, корень рода).

Человек, не знавший своих семи предков, именовался презрительным словом мәңгүрт / жетесіз (лишенный корней, беспамятный раб).

Знание семи колен выполняло две жизненно важные функции:

Генетическая чистота: До седьмого колена внутри одного рода категорически запрещались браки. Нарушение этого правила рассматривалось как тягчайший грех кровосмешения (қан бұзу), навлекающий проклятие Аруаков и вырождение потомства.

Социальная солидарность: Всякий сородич в пределах семи колен признавался братом, обязанным защищать честь родича, делить с ним скот при джуте и нести солидарную ответственность перед судом биев.

В народном сознании казахов Аруак — это не грозное привидение, а любящий и справедливый защитник.

В момент смертельной опасности, перед лицом вражеской конницы, воин бросался в атаку не с абстрактным криком, а с родовым кличем — Ураном (Ұран), выкрикивая имя прославленного предка: «Алаш!», «Абылай!», «Қабанбай!», «Бөгенбай!». Верили, что в миг выкрика урана дух предка встает за правым плечом батыра, придавая его копью сокрушающую мощь.

По четвергам и пятницам в аулах и селениях тюркских народов совершался древний обряд поминовения усопших: у казахов и киргизов он закрепился под именем Жеті шелпек (или Тоғыз тоқаш), у башкир и татар — как Еҫ сығарыу (ис чыгару) с выпеканием май икмәге и оладий. Хозяйка выпекала в раскаленном кипящем масле круглые, как солнце, лепешки, и благоуханный пар шел к небесам: верили, что духи предков насыщаются этим тонким запахом очага, пока собравшиеся старейшины возносят молитвы об ушедших отцах.

Почитание предков (аруахов) в степи развито в высшей степени. Аруах — это живая совесть народа. Степной человек мог нарушить формальный приказ, но никогда не смел солгать перед могилой отцов. Возведение монументальных стел и ведение родовых шежере служило священным долгом памяти, удостоверявшим права рода на землю и соединявшим земное бытие с вечностью.

В фундаментальном исследовании «Следы шаманства у киргизов» (1861 г.) Валиханов писал:

«Почитание предков (аруахов) у казахов развито в высшей степени. Аруах — это совесть народа. Степной кочевник может нарушить приказ чиновника или судьи, но он никогда не посмеет солгать, если его заставят поклясться могилой предка или призвать в свидетели имя своего отца. Культ аруахов воспитывал в народе чувство рыцарской чести и бесстрашия перед лицом смерти».

С. Г. Кляшторный показал, что возведение монументальных поминальных комплексов в каганате было формой общественного договора: каган служил народу, а народ навечно закреплял его подвиг в граните.

Раиль Гумерович Кузеев в труде «Происхождение башкирского народа» доказал, что башкирские родовые шежере и тамги на скалах являлись не просто семейными списками, а публично-правовыми документами, удостоверявшими вечные права рода на свои кочевья, реки и шиханы.

* * *

Анализ эпиграфики, шежере и обрядовой практики вскрывает уникальную тюркскую философию бессмертия. Здесь человек никогда не мыслит себя изолированной монадой, брошенной в холодную пустоту космоса.

Бытие раскрывается как живой, пульсирующий поток поколений. В высшем измерении пребывают Келмеске кеткендер — мир вечных духов предков (Аруақтар). Они перешагнули черту бренности, став бесплотными стражами чести, заступниками перед Небом и незримыми судьями живой совести. В земном срединном измерении — Жалған дүние — разворачивается текущий век живых сородичей. Это круг семи колен (Жеті ата), поле ежедневного нравственного выбора, сохранения огня очага и претворения закона Тёрё. Наконец, третий горизонт устремлен в грядущее — Келешек, к еще не рожденным потомкам, ради благословения которых сегодня сберегается родная земля и чистота имени.

Смертный человек в этой традиции выступает живым священным мостом времен. Его индивидуальная биологическая краткость преодолевается включенностью в бессмертное русло рода. За спиной каждого степняка незримо стоят века памяти и подвигов его отцов; перед его взором простирается ответственность за судьбу сыновей и внуков. Физическое тело неизбежно растворится в бурой земле (yaγïz yer), но доброе имя (жақсы ат) и мужественный подвиг (erdäm) побеждают тление. Предок жив, пока звучит его имя в памяти живых; единственной же подлинной смертью признавалось забвение.

Современный человек, оторванный от родовых корней и лишенный памяти о предках, легко превращается в беззащитный, манипулируемый объект отчуждения — в того самого исторического беспамятного раба (мәңгүрт), о котором с болью предупреждали степные мудрецы. Возвращение к глубине шежере возвращает личности утраченную онтологическую опору: человек вновь обретает внутренний стержень, понимая, что за ним стоят поколения мужественных людей, преодолевших холод, голод, войны и лишения ради того, чтобы сегодня жизнь продолжалась.

Память об отцах воздвигает несокрушимый барьер против нравственного падения. Всякий раз, совершая поступок, человек традиции соизмеряет его с невидимым присутствием предков: «Не устыдятся ли меня мои отцы? Смогу ли я передать детям незапятнанную честь?». Эта внутренняя совестливость сильнее внешних надзирателей и полицейских запретов. Она побеждает и экзистенциальный ужас перед небытием: жизнь, прожитая в правде и верности роду, не исчезает в черной дыре времени, но вливается в вечную родовую память народа под лазурным куполом Неба.

Где именно совершались великие моления? Какова была сакральная топография степных святилищ — горных вершин, перевалов с каменными насыпями Обо (Ova / Oboo), священных водных источников и жертвенных костров? Почему огонь почитался как очистительная стихия, отгоняющая скверну, и почему перед очагом юрты кочевник преклонял колени так же благоговейно, как перед престолом правителя?

* * *

• Помни зов Аруахов: души праведных предков не умерли, они пребывают в свете и молятся за нас. Вспоминай их с благодарностью, рассказывай детям об их честной жизни.

• Не позорь своё родовое древо: совершая любой поступок, спроси себя: «Одобрили бы это мои деды? Не покраснели бы они за меня?». Это лучший предохранитель совести.

• Посещай могилы отцов: приди к вечному кургану или надгробному камню, поклонись земле, поправь оградку и помолчи. В этой тишине ты обретёшь нерушимую духовную силу.

Глава 13. Святыни степи: священные горы, целебные воды и дух огня

«Волхвы зажгли ветви ладана и кедра и заставили послов пройти между двумя высокими огнями. Тюрки свято верят, что огонь очищает все вещи и что пламя уничтожает любые злые умыслы и скверну...»

— Менандр Протектор, «История», посольство Земарха к тюркскому кагану Дизавулу, 568 г.

Вкочевой цивилизации Евразии феномен храма никогда не был связан с возведением замкнутых каменных зданий, базилик или искусственных капищ. Степь не знала тесных интерьеров, отделявших молящегося человека от дыхания внешнего мира.

Местом богопочитания, диалога с Создателем и встречи со священным служила сама первозданная земля под открытым куполом Неба.

Сакральными центрами степного космоса выступали естественные природные вертикали и геоморфологические узлы:

Величественные горные вершины — мировая ось (Axis Mundi), соединяющая три яруса бытия;

Первородные пещеры — хтонические лона возрождения предков;

Вековые священные деревья и рощи — медиаторы жизненной силы;

Бьющие из глубин земли целебные минеральные ключи — арасаны (arasan);

Ритуальные насыпи на перевалах — оба (ova / oboo);

Живой огонь домашнего очага — От-Ана (Ot-Ana) — земное отражение небесного солярного огня.

Гора в мировоззрении тюрков почиталась не просто как возвышенность рельефа, а как престол Неба на Земле, ближайшая точка соприкосновения человеческого духа с божественным светом.

В китайских династийных хрониках «Чжоу шу» (гл. 50) и «Суй шу» (гл. 84) зафиксирован строгий государственный распорядок религиозных молений тюркских каганов VI века:

«Ежегодно верховный правитель во главе старейшин и знатных родов приносит жертвы в пещере предков на Алтае... А в середине пятого месяца [в день летнего солнцестояния] знатные тюрки собираются у реки и молятся верховному Богу Неба. На священной горе Бодэншан [Богдо-ула / массив Отюкен] обитает верховный дух земли; народ чтит эту гору с великим трепетом; на ней строго возбраняется рубить живые деревья и охотиться на зверей».»

В этом сообщении зафиксирован совершенный пространственный дуализм:

Пещера предков (üŋür): Материнское, сокровенное начало, где, согласно династийному мифу, волчица вскормила первопредка рода Ашина. Это место памяти о хтоническом зарождении племени.

Вершина горы Бодэншан: Мужская солярная вертикаль, где приносились всенародные бескровные жертвы Небу и Священной Земле-Воде. Запрет рубки леса и охоты на горе подтверждает статус ïduq — полной заповедности святилища.

В самом географическом сердце Казахской степи, в Сарыарке, высится горный массив Улытау («Великие горы»).

На протяжении многих веков Улытау являлся сакральной столицей степной демократии:

Именно к вершинам Улытау сходились представители всех казахских родов для созыва великих курултаев;

На плоских гранитных плитах у подножия гор приносилась всенародная присяга новоизбранным правителям, которых поднимали к Небу на белой кошме;

Здесь высекались на скалах родовые гербы-тамги (таңба), закреплявшие братский союз племен;

В урочищах Улытау были воздвигнуты мавзолеи хана Джучи (старшего сына Чингисхана) и легендарного праотца казахов Алаша-хана.

Гора Улытау функционировала как символ политического и духовного единства народа.

На Южном Урале аналогом священных горных алтарей выступали уникальные коралловые рифовые останцы древнего океана — башкирские шиханы (Торатау, Юрактау, Куштау).

Одиночный шихан Торатау почитался башкирским племенем юрматы как сакральный центр земли. Согласно полевым исследованиям С. И. Руденко и Р. Г. Кузеева:

На плоской вершине Торатау в день весеннего равноденствия старейшины родов совершали всенародный обряд Теләк — воздевали руки к Небу с мольбой о ниспослании дождя и мира;

На священной горе категорически запрещалось вести хозяйственные работы, добывать камень железом или осквернять почву нечистотами;

Шихан воспринимался как живая коновязь земли, удерживающая космическое равновесие всего Уральского края.

Дерево в тюркской космологии почиталось как земной образ Мирового Древа (Бай-Терек / Бәйтерек), чьи корни уходят в нижний мир, ствол держит человеческий мир, а крона упирается в лазурь Неба.

В армянской хронике епископа Мовсеса Каганкатваци «История страны Алуанк» (VII в.) сохранилось бесценное свидетельство о культе священного дерева у прикаспийских гуннов (савиров) Дагестана:

«Они посвящали деревья своим божествам; среди них высился исполинский вековой дуб, почитавшийся спасителем страны и подателем жизни. К этому священному древу вожди приводили отборных коней: окропив ствол жертвенной кровью, голову и кожу коня вывешивали на ветвях, обращаясь с мольбой к Небу и владыке грома Тенгри-хану...».»

В этом обряде дерево выступало космической лестницей: повешенная на верхних ветвях шкура жертвенного белого коня символически возносилась к небесным чертогам. Дерево являлось естественным алтарем, связывающим смертного человека с беспредельным Небом.

Каждый путник, пересекавший горные хребты Алтая, Тянь-Шаня, Саян или Тарбагатая, встречал на седловинах перевалов пирамидальные конические насыпи из диких камней — Оба (Ova / Oboo / Обаа).

Культ Оба представляет собой древнейшую общекочевую практику почитания духов перевалов и границ:

1. Камень как личная лепта:

Всякий всадник, поднимаясь на трудный перевал, обязан был спешиться, поднять с дороги камень и положить его на вершину насыпи. Этот жест знаменовал очищение от тягот пути и благодарность священной горе за безопасный переход.

2. Запрет пустоты:

Пройти мимо Оба, не положив камня или не повязав на растущую рядом березу или лиственницу белую матерчатую ленту (ялама / чалама), считалось дерзким святотатством, навлекающим камнепад или внезапную бурю.

3. Всенародное значение памятника:

Оба росла десятилетиями и веками усилиями тысяч безвестных путников, превращаясь в грандиозный коллективный монумент благоговения перед мощью горного перевала.

Водные источники в засушливых степях и полупустынях Евразии почитались величайшим даром Матери-Земли:

1. Концепт «Арасан» (Arasan):

Горячие и холодные радоновые, серные и минеральные источники, бьющие в ущельях Тянь-Шаня, Алтая и Джунгарии, именовались арасанами (др.-тюрк. arasan — священная исцеляющая влага).

2. Этика святого источника:

Возле арасанов запрещалось громко кричать, сквернословить, стирать одежду или сбрасывать отходы. Воду черпали чистой посудой с благоговейным шепотом: «Дертке дауа, жанға шипа болсын!» («Да будет исцелением для тела и отрадой для души!»). Родник признавался священным роддомом Земли-Воды (Ïduq Yêr-Sub).

Среди всех стихий тварного космоса особое место занимал Огонь (Ot). Огонь мыслился как земная частица животворящего солнечного света, сошедшая на землю для согревания юрты и защиты рода от тьмы и скверны.

Свидетельства византийца Менандра Протектора (568 г.) и францисканского монаха Гильома де Рубрука (1253 г.) фиксируют нерушимость обряда огневого очищения на протяжении семи столетий:

Ни один чужеземный посол, купец или знатный гость не имел права приблизиться к шатру кагана или хана без предварительного прохождения между двумя высокими ритуальными кострами;

Сквозь огонь проносили все дипломатические дары, оружие и одежду;

Считалось, что чистый огонь выжигает любые яды, уничтожает злые замыслы, зависть и колдовство, позволяя человеку предстать пред правителем с чистым сердцем.

В традиционном быту тюркских кочевников и земледельцев священный очаг юрты и дома являлся сакральным сердцем всего жизненного пространства:

1. Персонификация «От-Ана» (Мать-Огонь):

Огонь очага воспринимался как живое, одушевленное женское божество, оберегающее семью.

2. Строжайшие табу очага:

Категорически запрещалось плевать в огонь: считалось, что плюнувший в огонь навлекает язвы на свои губы и слепоту на глаза;

Запрещалось лить на огонь сырую грязную воду или бросать в него мусор, кости и тухлятину;

Запрещалось перешагивать через очаг или тыкать в пламя лезвием ножа;

Огонь гасили, лишь благоговейно присыпая угли чистой золой.

3. Обряд приобщения невестки («Отқа май құю»):

Когда молодая невестка впервые переступала порог дома мужа, старейшие матери рода подводили ее к очагу. Невестка благоговейно опускалась на колени и лила в огонь растопленный бараний жир. Пламя с гулом взметалось вверх, и женщины восклицали:

«От-Ана, жарылқа! Шаңырағың биік болсын, босағаң берік болсын!»

«Мать-Огонь, благослови! Да будет высок твой шанырак, да будет крепким твой порог!»).

Через огонь невестка принималась в священную родовую общину предков мужа.

Святилища Степи — одинокие скалы, целебные истоки и священные вершины — почитались как места иерофании, где горний мир естественным образом соприкасается с земным. Человек приходил сюда не для показных обрядов, а для тихого молитвенного диалога с Создателем лицом к лицу.

Мирча Элиаде в труде «Священное и мирское» показал, что для традиционного человека сакральное пространство не конструируется искусственно, а «открывается» в природе. Гора, священное дерево или источник священны не по причине их утилитарной пользы, а потому, что они являются точками прорыва трансцендентного в материальный мир.

Археологические исследования С. Г. Кляшторного и А. Х. Маргулана:

Академик Алькей Маргулан на материалах святилищ Центрального Казахстана доказал, что наскальные рисунки урочища Тамгалы и мегалитические комплексы Бегазы-Дандыбая представляют собой грандиозные древнейшие святилища и священные места под открытым небом, где ритуал был синхронизирован с движением звезд и солнца.

* * *

Сакральная география степи выстраивалась не как искусственная постройка из мертвого камня, а как живой, пульсирующий организм открытого мира. Храмом номада была сама земля под сводом небес, где каждый локус обладал своей уникальной онтологической функцией.

На высшей вертикали пребывают священные горы и шиханы — древний Бодэншан, священный Отюкен, Улытау и Торатау. Вершина горы — это место предельного истончения границы между дольним и горним мирами, священное место всенародного предстояния перед Единым Небом-Тенгри. Сюда не приходят ради мелких корыстных просьб; здесь правители и старейшины родов совершали бескровную молитву о мире для всей земли, испрашивая благословение дождя и крепость народного единства.

На срединных путях кочевий сакральным центром становились перевалы, каменные насыпи Оба и вековые одинокие деревья — степные Байтереки. Это локусы духовной медиации и памяти пути, где путник останавливал бег коня, чтобы сотворить тихую молитву благодарения, оставить белый камень на кургане и вновь ощутить себя странником в беспредельной вселенной.

Наконец, в глубине повседневного бытия сакральное пространство свертывалось в круг священного очага юрты и прохладу живого родника (Арасана). Очаг, одушевленный присутствием Матери-Огня (От-Ана), выступал не просто источником тепла, но неугасимым сердцем рода, соединяющим ушедших предков с новорожденными младенцами. Родник же возвращал телу чистоту первозданной влаги Земли-Воды. Так великий простор Степи оказывался пронизан невидимой сетью святости — от заоблачной гранитной вершины до уголька в домашней золе.

Философия степных природных святилищ звучит сегодня как мощный духовный щит против разрушительного наступления потребительской цивилизации, превращающей планету в бездушный карьер.

Природный храм степи не знает конфессионального эгоизма, кастовых барьеров и коммерческой корысти. Его невозможно приватизировать, купить за деньги или запереть на замок. Поднявшись на горную вершину или опустившись на колени перед чистым родником, каждый человек — нищий пастух или могущественный владыка — предстает пред мирозданием в своей изначальной наготе и простоте, как свободное дитя вечного Неба и священной Земли.

* * *

• Относись к священным местам с благоговением: вершины гор, вековые деревья и чистые источники — это природные алтари Творца. Приходи туда без шума, с чистыми мыслями и открытым сердцем.

• Почитай священный огонь (От): огонь — земное око солнца. Не оскверняй пламя злобой и бранью, пусть твой очаг будет символом тепла и гостеприимства.

• Ищи святость в простоте: тебе не нужны золотые капища. Истинный храм окружает тебя повсюду — в шелесте трав, в синеве неба и в чистоте ключевой воды.

Глава 14. Строение мира: три царства вселенной и мировое древо

«Үс дойду... Үөһээ Дойду — үрүҥ айыылар уйалара; Орто Дойду — киһи-аймах олоҕо; Аллараа Дойду — хараҥа абааһылар сирдэрэ...» «А пронизывает все три мира великое древо Аал Луук Мас...»

— Якутский героический эпос Олонхо, «Ньургун Боотур Стремительный»

Космологическая картина мира тюркских народов Евразии представляет собой строгую, кристально ясную и соподчиненную систему бытия. Пространственный универсум здесь никогда не мыслился как хаотическое скопление стихийных сил или бесформенная бездна.

В основе традиционной космологии лежит трехчастная вертикальная модель Вселенной, органично пронизанная стержнем Мирового Древа (Бай-Терек / Бәйтерек / Аал Луук Мас):

1. Верхний мир (Үөһээ Дойду / Жоғарғы дүние): Царство непреходящего небесного света, обитель Творца-Тенгри, богини Умай и светлых созидательных духов;

2. Срединный мир (Орто Дойду / Орта дүние / Жалған дүние): Земное подсолнечное пространство, где живут «сыны человеческие» (kişi oγlï), пасутся табуны, цветут степные травы и возводятся родовые очаги;

3. Нижний мир (Аллараа Дойду / Төменгі дүние / Тамаг): Хтоническая сфера недр, подземных вод, холода и завершения земных сроков жизни, находящаяся под надзором владыки смерти Эрлика.

В историографии XIX–XX веков эта космология нередко подвергалась искусственной вульгаризации: исследователи либо механически накладывали на нее чуждую оппозицию «Рай vs Ад», либо сводили образ Эрлика к карикатурному черту поздних шаманских сказок. Однако подлинные древнейшие источники — от руники Орхона и гадательной книги «Irk Bitig» до эпических поэм Олонхо и «Урал-батыр» — раскрывают совершенно иную, глубоко философскую картину космического равновесия.

В первой строке Большой надписи в честь Кюль-тегина (732 г.) запечатлена исходная космогоническая матрица традиции:

«Üze kök teŋri, asra yaγïz yer qïlïntuqda, ekin ara kişi oγlï qïlïnmïş...»

— «Когда вверху возникло Голубое Небо, а внизу возникла Бурая Земля, между ними обоими были сотворены сыны человеческие...»).

В этом предельно сжатом руническом манифесте сформулирован священный смысл человека:

Небо (Kök Teŋri) и Земля (Yaγïz Yer) образуют первичные полярности космоса — духовную высь и материальную опору;

Человечество (kişi oγlï) помещено ровно между ними (ekin ara) не случайно. Человек — это срединное мыслящее звено вселенной, призванное соединять правду Неба с плодородием Земли.

Наиболее детальное и грандиозное поэтическое описание трехъярусного космоса сохранилось в якутском эпосе Олонхо («Ньургун Боотур Стремительный»), зафиксировавшем архаический общекочевой пласт I тысячелетия до н. э. — I тысячелетия н. э.:

Верхний мир состоит из девяти концентрических небесных ярусов. Это пространство вечного белого сияния, где не бывает ни зимы, ни засухи, ни тления.