Полная версия
ПОД НЕБОМ ТЕНГРИ
6. Кляшторный С. Г. Степные империи древней Евразии. — СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2005. — 346 с.
7. Кормушин И. В. Тюркские енисейские эпитафии: Тексты и исследования. — М.: Наука, 1997. — 303 с.
8. Кормушин И. В. Древнетюркские языки. — Абакан: Изд-во ХГУ, 2008. — 256 с.
9. Кузеев Р. Г. Историческая этнография башкирского народа. — Уфа, 1978. — 264 с.
10. Малов С. Е. Памятники древнетюркской письменности: Тексты и исследования. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951. — 451 с.
11. Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк / Пер. З.-А. М. Ауэзовой. — Алматы: Дайк-Пресс, 2005. — 1288 с.
12. Радлов В. В. Атлас древностей Монголии. — СПб., 1892–1899.
13. Турсунов Е. Д. Древнетюркский фольклор: истоки и эволюция. — Алматы: Дайк-Пресс, 1999. — 240 с.
14. Урал-батыр: Башкирский народный эпос / Пер. А. Х. Хакимова. — Уфа, 1977. — 176 с.
15. Хисамитдинова Ф. Г. Мифологический словарь башкирского языка. — М.: Наука, 2010. — 452 с.
16. Юсуф Баласагунский. Благодатное знание / Пер. С. Н. Иванова. — М.: Наука, 1983. — 560 с.
17. Clauson, Sir Gerard. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteenth-Century Turkish. — Oxford: Clarendon Press, 1972. — 1039 p.
18. Roux, Jean-Paul. La religion des Turcs et des Mongols. — Paris: Payot, 1984. — 324 p.
Мост в бездну: Золотой диск над ковылем и радость дня
Но если земной срок столь краток, а Небо неумолимо отмеряет каждый час — значит ли это, что мир полон тоски и праха?
Ни в коем случае!
Именно осознание краткости жизни делало каждый день подсолнечного мира невыразимо прекрасным и священным. Древний тюрк не уходил в пещеры монахом-отшельником и не изнурял себя умерщвлением плоти.
Он любил эту землю яростной, всепоглощающей любовью: запах разогретой солнцем полыни, бешеный топот табунов, девичий смех у переносных юрт, звон серебряных подвесок и вкус пенистого весеннего кумыса. Все это объединялось в великом понятии «Жизнь под Солнцем» (Kün altïnta).
Почему кочевники встречали восход светила коленопреклоненными? В чем заключалась степная радость бытия, не знавшая религиозного уныния? И как жить так, чтобы насладиться полнотой каждого дыхания?
Об этом — в Слове 5. Радость короткого дня.
Слово 5. Радость короткого дня
«Altï otuz yaşïma... Elime, bodunïma toymadïm! Kök teŋridä künke, ayqa adrïldïm!... Qadashïm-a, oyma-a, bökmädim!...» («В двадцать шесть лет моих... Своим элем, своим народом я не насытился! С солнцем и луной на Синем Небе я разлучился!... О мои сородичи, о мое стойбище — я вами не насладился!...») (Енисейская руническая эпитафия с реки Уюк-Тарлак, памятник Е 1, VIII–IX вв.)
Крик на камне: Двадцать шесть лет под солнцем
Подойдите к покрытой лишайником серой скале на диком берегу сибирского Енисея. Проведите пальцами по выбитым более тысячи лет назад угловатым руническим знакам.
Здесь нет сухих дат правления и нет хвастовства золотыми кладами. Сквозь гранит до нас доносится яростный, полный безумной любви к жизни человеческий крик: «Мне было всего двадцать шесть лет... Мой народ, мое племя — я не успел вами насытиться! Солнце и Луна на Синем Небе — я с вами разлучился!».
Этот безымянный тюркский батыр погиб молодым в бою или на охоте. Но уходя, он не проклинал мир и не мечтал о скорейшем бегстве из «греховного тела». Он жалел только об одном: о том, что больше не увидит, как лучи утреннего солнца пробивают туман над рекой, как всходит трава в ковыльной степи и как смеется его молодая жена у порога юрты.
В то время как средневековые аскеты Европы и Азии объявляли земную плоть исчадием ада и заживо замуровывали себя в кельях, степняк воспевал Подсолнечный мир (Kün altïnta) как величайший шедевр Творца.
Почему древний кочевник не знал религиозного уныния? В чем тайна тюркского культа земной радости, где каждый вдох степного ветра считался священным даром?
Степной гимн земному свету: преодоление религиозного пессимизма
В мировых религиозно-философских учениях отношение к земному материальному миру нередко приобретало характер трагического отрицания. В манихействе, гностицизме и ряде радикальных аскетических направлений земное бытие провозглашалось «темницей духа», «юдолью зла и тления», из которой следовало стремиться к скорейшему бегству через умерщвление плоти.
Тюркское религиозное мировоззрение фундаментально и бескомпромиссно жизнеутверждающе.
Для степняка зримый мир, согретый дневным светилом — «Подсолнечный мир» (Kün altïnta / Күн асты) — никогда не был падшим, нечистым или проклятым. Напротив, это было сотворенное Творцом прекрасное лоно, наполненное благоуханием цветущего ковыля, свежим степным ветром, топотом быстроногих коней, звоном оружия и радостью семейного очага.
Центральным свидетельством этой уникальной «биоэтики радости» выступает монументальный корпус енисейских эпитафий Саяно-Алтая (более ста пятидесяти каменных стел).
В этих надписях нет раболепного страха перед загробными пытками, нет уныния и презрения к плоти. Они представляют собой величественный, мужественный и пронзительный гимн оставленной земной жизни: батыры оплакивают то, что они «не насытились» (toymadïm) солнцем, луной, любимыми женами, верными боевыми соратниками и просторами родного эля.
Эпиграфическая география: концепт «Kün altïnta»
В Большой надписи в честь Кюль-тегина (строка 2) границы ойкумены очерчиваются движением солнца:
«İligerü kün toγsïqqa, birigerü kün ortusïŋaru, qurïγaru kün batsïqïŋa, yïrïγaru tün ortusïŋaru... bunça bodun... barça maŋa körür. Kün altïnta...»
(«Вперед — до восхода солнца, вправо — до полудня, назад — до заката солнца, влево — до полуночи... столько народов я подчинил... Под солнцем устроил я их мирную жизнь»)*.
Идиома Kün altïnta («под солнцем», «в подсолнечном мире») выступает в тюркской мысли синонимом земного бытия во всей его полноте. Солнце — зримое око Неба, дарующее свет и тепло. Все, что согрето солнцем, достойно благоговения, защиты и созидательного труда.
Енисейская элегия: семантика глаголов «Toymaq» и «Bökrmek»
В эпитафиях долин рек Уюк, Барык, Элегес и Чаа-Холь (Тува и Хакасия) повторяется сакральная формула, поразившая первых исследователей руники — В. В. Радлова, С. Е. Малова и И. В. Кормушина:
Глагол «Toymaq» (Вкушать в полноте, насыщаться)
В древнетюркском языке toy- означает не просто утоление физиологического голода. Это переживание полноты счастья, достижение предела жизненного упоения (ДТС, с. 570):
Памятник Е 1 (Уюк-Тарлак):
«Elime, bodunïma toymadïm!... Künke, ayqa toymadïm!...» — «Я не насытился моим народом! Я не насытился солнцем и луной!»;
Памятник Е 10 (Элегес):
«Altun kergüme, künike toymadïm!... Er erdemim üçün bökmädim!...» — «Моим золотым шатром, моим солнечным светом я не насытился! Моей мужской доблестью [эрдем] я не успел насладиться!».
Смерть обрывает человеческий век, но воин уходит, признавая: жизнь была бесконечно сладка и прекрасна. Ненасыщенность бытием (toymadïm) — это высшая благодарность человека Небу за дарованное счастье дышать и побеждать.
Глагол «Bökmek» (Пресыщаться, наслаждаться)
Параллельный глагол bök- выражает исчерпание радости до дна. Формула «Bökmädim» («я не пресытился») утверждает: красотой степного мира невозможно пресытиться. Сколько бы лет ни прожил батыр — двадцать шесть или шестьдесят, — окружающий мир всегда оставался для него свежим, удивительным и благодатным.
Свидетельства Махмуда аль-Кашгари: философия сердца
В словаре «Диван лугат ат-турк» (1074 г.) Махмуд аль-Кашгари фиксирует народную мудрость, объясняющую природу этой ненасыщенности:
«Köz toysa da köŋül toymas...»
(«Глаз может насытиться зрением, но душа [сердце] ненасытна к красоте мира...»)*.
Здесь вскрывается духовная глубина степной антропологии: жажда жизни у тюрка была не жадностью чрева, а неутолимой любовью сердца к живому мирозданию.
Эпический размах: радость ратного подвига и пира в «Деде Коркуте»
В огузском героическом эпосе «Китаби дедем Коркут» любовь к подсолнечному миру выражается в стихии богатырского празднества и щедрости:
1. Великий пир мужей (Той):
Каждая сага Коркута завершается соборным пиром:
«Белые шатры раскинуты на зеленых лугах, варятся котлы сочного мяса, пенится кумыс в бурдюках, звучат струны кобыза...»;
2. Щедрость властителя:
Хан Баяндур устраивает пир не для самолюбования: он приказывает зарезать тысячи жеребцов, овнов и верблюдов, чтобы накормить весь народ от знатного бека до бездомного пастуха. Радость жизни признается истинной лишь тогда, когда она разделена со всем родом.
Региональная непрерывность: казахское и башкирское жизнеутверждение
В традиционной культуре казахов и башкир биоэтика радости развилась в целостную систему мировоззрения.
Казахский концепт «Дүние қызығы» и философия «Шүкіршілік»
В казахском самосознании подсолнечный мир осмысляется через категорию Дүние қызығы (радости, сияние и красоты земного бытия):
1. Три драгоценности степняка:
Счастье кочевника выражалось триадой:
Жүйрік ат (быстроногий крылатый скакун);
Қыран бүркіт (зоркий беркут на охоте);
Сұлу жар (верная и прекрасная спутница жизни).
2. Философия благодарения («Шүкіршілік»):
Казахская традиция строго предписывала начинать каждое утро со слов радости:
«Атқан таңға, шыққан күнге шүкір!» («Благодарение восходящей заре и встающему солнцу!»).
Хандра, беспричинное уныние и жалобы на тяготы жизни считались тяжким нравственным пороком, оскорбляющим щедрость Творца.
3. Обрядовые праздники жизни («Той»):
Каждая веха человеческого пути отмечалась праздником: рождение ребенка (шілдехана), разрезание пут первенца (тұсаукесер), первая посадка мальчика в седло (ашамайға отырғызу). Эти обряды собирали сотни сородичей, утверждая торжество продолжения жизни над пустотой небытия.
4. Поэзия погребального плача («Жоқтау»):
Даже в поминальных плачах жоктау, исполнявшихся женщинами у изголовья усопшего, удивительным образом воскресали мотивы енисейских стел. В них подробно перечислялись все земные подвиги батыра, его меткие выстрелы, его щедрые пиры и забота о сородичах. Жоктау был не плачем отчаяния, а торжественным признанием величия честно прожитой жизни.
Башкирское понятие «Йәшәү ҡәҙере» (Цена жизни)
В башкирской традиционной этике фундаментальным императивом является понятие Йәшәү ҡәҙерен белеү — «знать подлинную цену земной жизни»:
Человек обязан трепетно оберегать свое тело, чистоту родников и здоровье близких, не оскверняя дни злобой и завистью;
Башкирские протяжные песни (оҙон көй) воспевают красоту утренней росы на травах Южного Урала, шум волн Агидели и синеву неба над шиханами как прямое откровение божественной благодати.
Историографический анализ: открытие тюркского гуманизма
В академическом востоковедении феномен енисейских надписей произвел подлинный переворот:
Открытия С. Е. Малова:
Сергей Ефимович Малов в фундаментальном труде «Енисейская письменность тюрков» (1952 г.) показал, что в этих лаконичных рунических строках бьется живое, теплое и глубоко человечное сердце древнего воина, любившего своих детей, свой народ и свою землю.
Текстология И. В. Кормушина:
Игорь Валентинович Кормушин провел скрупулезный текстологический анализ десятков памятников бассейна Енисея и доказал, что формула «Künke, ayqa, ilime toymadïm» образует самостоятельный, неповторимый жанр древнетюркской лирики — элегию прощания с подсолнечным миром, не имеющую аналогов в других мировых культурах.
Осмысление Л. Н. Гумилева:
Л. Н. Гумилев отмечал, что поразительная историческая стойкость тюркских элей объяснялась их органическим слиянием с вмещающим ландшафтом: степь не была чужбиной, она была родным домом, за красоту которого шли на смерть с улыбкой.
Метафизическое ядро: соборная биоэтика радости подсолнечного мира
Философский анализ традиции раскрывает уникальную степную метафизику подсолнечного мира, чуждую как мрачному аскетическому бегству от материи, так и бездумному потребительскому гедонизму.
Подсолнечный мир — Күн астында (Kün altïnta) — мыслится как священный, совершенный дар Неба и Земли. Телесная жизнь человека, шелест трав на пастбище, стук копыт скакунов и ласковое тепло солнца не несут на себе печати греховности. Плоть священна, ибо она соткана из недр Бурой Земли; радость дыхания чиста, ибо она ниспослана верховным Тенгри. Традиция не призывает человека умерщвлять свои природные силы: напротив, полнота бытия заключается в способности глубоко, трепетно и благодарно насыщаться радостью земной жизни (toymaq / bökmek).
Однако эта радость подсолнечного мира в оптике номада неразрывно сопряжена с доблестью (erdäm). Наслаждаться покоем юрты, вкушать прохладный кумыс на весеннем тое и слушать переливы домбры имеет нравственное право лишь тот, кто готов в любой час подняться по боевому клику урана на защиту своего эля. Земная радость освящается жертвенной готовностью оберегать слабых. И когда наступает предначертанный Небом час расставания (adrïlmaq), мудрый степняк оглядывается на прожитые годы не с рабским ропотом или ужасом, а с благородной печалью рыцаря, покидающего прекрасный пир жизни: его тело упокоится в родной земле, душа улетит птицей к предкам, а на вечном камне стелы останется сиять незапятнанное доброе имя.
Экзистенциальный горизонт: исцеление от пресыщенности и отчуждения
Древняя тюркская мудрость подсолнечного мира звучит пронзительным целительным словом для человечества XXI столетия, задыхающегося в тисках хронической депрессии, пресыщенности и тотального виртуального отчуждения.
Современный обитатель мегаполисов погребен под лавиной материальных вещей, комфорта и бесконечного цифрового шума, однако его душа остается глубоко несчастной и пустой. Разучившись видеть живое, человек утратил способность радоваться утреннему лучу солнца, глотку ключевой воды, запаху степного ветра и живому рукопожатию друга. Древний рунический вздох «toymadïm» («я не насытился красотой мира под солнцем») напоминает нам об утраченном даре трепетного благоговения перед чудом существования. Бытие само по себе есть бесценный дар, и растрачивать его на мелкие дрязги, зависть и накопление мертвого хлама — преступление перед собственной душой.
Память о краткости подсолнечного срока учит преодолевать главную болезнь современности — бесконечное откладывание подлинной жизни на призрачное «завтра». Мы откладываем любовь, прощение, заботу о родителях и верность правде, воображая, что наш век бесконечен. Но степная философия напоминает: каждый восход солнца уникален, каждый вздох воздуха неповторим. Жить под солнцем достойно — значит превратить каждый отпущенный день в акт созидания добра, щедрости и верности совести. Истинная радость не бывает эгоистичной: согревая теплом своего очага ближних и защищая справедливость на родной земле, человек побеждает тлен и оставляет неизгладимый след в вечной памяти народа.
Источниковедческая база и литература
1. Акатай С. Древние культы и верования казахов. — Алматы: КазНИИКИ, 2011. — 320 с.
2. Бартольд В. В. Книга моего деда Коркута // Сочинения. Т. VIII. — М.: Наука, 1973. — С. 545–690.
3. Гумилев Л. Н. Древние тюрки. — М.: Наука, 1967. — 504 с.
4. Древнетюркский словарь (ДТС) / Ред. В. М. Наделяев, Д. М. Насилов, Э. Р. Тенишев, А. М. Щербак. — Л.: Наука, 1969. — 676 с.
5. Зиманов С. З. Древний мир права казахов. В 10 томах. — Алматы: Жеті Жарғы, 2001–2009.
6. Кляшторный С. Г. Древнетюркские рунические памятники как источник по истории Средней Азии. — М.: Наука, 1964. — 214 с.
7. Кляшторный С. Г. Степные империи древней Евразии. — СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2005. — 346 с.
8. Кормушин И. В. Тюркские енисейские эпитафии: Тексты и исследования. — М.: Наука, 1997. — 303 с.
9. Кузеев Р. Г. Историческая этнография башкирского народа. — Уфа, 1978. — 264 с.
10. Малов С. Е. Памятники древнетюркской письменности: Тексты и исследования. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1951. — 451 с.
11. Малов С. Е. Енисейская письменность тюрков: Тексты и переводы. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1952. — 116 с.
12. Махмуд ал-Кашгари. Диван Лугат ат-Турк / Пер. З.-А. М. Ауэзовой. — Алматы: Дайк-Пресс, 2005. — 1288 с.
13. Радлов В. В. Образцы народной литературы тюркских племен. Ч. V. — СПб., 1885. — 599 с.
14. Урал-батыр: Башкирский народный эпос / Пер. А. Х. Хакимова. — Уфа, 1977. — 176 с.
15. Хисамитдинова Ф. Г. Мифологический словарь башкирского языка. — М.: Наука, 2010. — 452 с.
16. Clauson, Sir Gerard. An Etymological Dictionary of Pre-Thirteenth-Century Turkish. — Oxford: Clarendon Press, 1972. — 1039 p.
17. Roux, Jean-Paul. La religion des Turcs et des Mongols. — Paris: Payot, 1984. — 324 p.
Мост в бездну: Хлопанье соколиных крыльев над погребальным костром
Но как бы ни был прекрасен подсолнечный мир, неизбежно наступает миг, когда солнечный диск гаснет для уставших глаз воина.
Степь замолкает. Тело батыра лежит на белом войлоке посреди ставки, а у входа в шатер бьет копытом его верный боевой аргамак, покрытый боевой попоной.
Как тюркские каганы и простые пастухи называли этот последний вздох? В их языке не было мрачного, леденящего кровь слова «смерть».
Они смотрели в небо и говорили тихо, но с непоколебимой уверенностью: «Уча барды» (Uča bardï) — «Он взлетел соколом, он улетел в небесную высь».
Почему смерть в Степи считалась не концом, а величайшей кочевкой духа в вечные чертоги Тенгри? Зачем верного коня отправляли в путь вслед за хозяином, и какую тайну хранит полет птицы-души над гранитными курганами?
Об этом — в Слове 6. Последний путь и верный конь.
Слово 6. Последний путь и верный конь
«Kül tegin qoyn yïlqa yeti yigirmike uča bardï... Qanïm qaγan uča bardï...» («Кюль-тегин в год Овцы, в семнадцатый день [первого месяца] улетел [соколом]... Мой отец-каган улетел...») (Большая надпись в честь Кюль-тегина, 732 г.; Стела Бильге-кагана, 735 г.)
Взлет белого сокола: Смерть, которой не боялись
Свист рассекаемого воздуха. Белый ловчий сокол срывается с кожаной рукавицы и свечой уходит в пронзительную лазурь зенита. Он поднимается все выше — туда, где клубится вечный свет, оставляя внизу горы, реки и растерянных людей.
В ту же секунду в ставке затихает дыхание великого полководца Кюль-тегина.
Бильге-каган, потерявший младшего брата и непобедимую опору трона, выходит из шатра к оцепеневшему войску. Его лицо иссечено траурными порезами, но в голосе нет могильного отчаяния. Он поднимает руку к небу и произносит два сакральных слова, переживших тысячелетия: «Уча барды» (Uča bardï) — «Он взлетел соколом, он улетел».
О героях, правителях и матерях в Степи было строго запрещено говорить грубое «он умер» или «его сожрала могила». Для номада смерть была не падением в гниющий мрак, а триумфальным освобождением высшей божественной искры. Путы земного срока перерублены — дух расправил крылья и отправился в свою главную, вечную перекочевку.
А у входа в курган уже седлали его верного боевого коня, готового перенести всадника через ледяные реки иного мира.
Как древние тюрки превратили смерть из источника ужаса в вершину человеческого благородства? И почему соколиный полет души требовал абсолютной чистоты земной совести?
Степная танатология: смерть как великая кочевка
В религиозно-философской мысли тюркских народов физическая смерть человека никогда не мыслилась как окончательная аннигиляция личности, как падение в инфернальное небытие или как постыдный финал биологического распада.
Степная цивилизация выработала строгую, возвышенную и мужественную концепцию посмертного перехода: смерть понималась как «Великая кочевка» (Көшу) — переход из временного земного подсолнечного мира (Жалған дүние) в вечную обитель предков (Бақи дүние / Аруақтар елі), а также как благородная разлука (adrïlmaq) бессмертного духа с тленной плотью.
Осевым выражением этого перехода в древнетюркских рунических текстах VIII века выступает священная формула:
«Uča bardï»** — «Он взмыл ввысь, улетел соколом / птицей».
О государях, батырах, мудрых советниках и верных матерях традиция категорически запрещала говорить грубое «он умер» или «он погиб».
Человек чести не погибает — его высшая духовная искра (Кут / Ийэ-кут) расправляет крылья и устремляется в беспредельную высь Голубого Неба к своему Создателю. Тело возвращается в лоно породившей его Бурой Земли, а верный боевой конь становится священным проводником (психопомпом), несущим дух всадника через рубежи миров.
Эпиграфический канон: семантика формулы «Uča bardï»
В орхонских монументальных надписях в честь Кюль-тегина (строки 16, 25) и Бильге-кагана (строка 10) глагольная конструкция отлета птицы строго нормативна:
Аналитическая форма «uç-» + «bar-»
Глагол uç- (летать, парить, взмывать на крыльях; ДТС, с. 604) соединяется с вспомогательным глаголом движения bar- (идти, удаляться). Буквальное значение конструкции — «улетая, удалился; воспарив, ушел».
Этот образ глубоко укоренен в соколиной и беркутиной охоте номадов:
Человеческая душа уподобляется белому ловчему соколу (ақ сұңқар), сидящему на кожаной перчатке охотника-Творца;
Земная жизнь — это время охоты в подсолнечном мире;
В назначенный Небом час путы перерезаются, сокол взмывает в зенит и улетает в горние просторы.
В казахском языке эта формула пережила тысячелетия в поэтических плачах:
«Ақ сұңқары қолынан ұшты...»* — «Его белый сокол упорхнул с руки...».
Категория «Adrïlmaq» (Разлука) в енисейских эпитафиях
В енисейских надписях (памятники Е 45, Е 48) смерть выражается глаголом adrïl- (отделяться, разлучаться; ДТС, с. 20):
«Künke, ayqa, yerime adrïldïm...»
(«С солнцем, с луной, с моей священной землей я разлучился...»)*.
Смерть — это не конец связи, а временная пространственная разлука. Воин разлучается с видимым миром, но оставляет свое нерушимое имя в памяти сородичей и на граните вечного камня (Beŋgü Taş).
Синхронные исторические свидетельства: тризна и самопорезы лиц
Погребальный ритуал древних тюрок поражал внешних наблюдателей своей соборной мощью, трагическим величием и бесстрашием перед лицом смерти.
Византийские хроники: Менандр Протектор (576 г.)
Византийский дипломат Менандр Протектор оставил уникальное описание похорон великого тюркского кагана Истеми (Дизавула), свидетелями которых стали послы императора во главе с Валентином:
