Верхосолье

Лапин пролистал чеки за январь.

Крупы. Консервы рыбные. Тушёнка. Сгущённое молоко. Чай. Батарейки, две упаковки. Носки шерстяные, три пары. Свечи хозяйственные.

Он посмотрел на итог, потом на количество, потом на регулярность.

— Галина Андреевна. Представительские — это что?

— Ой, это старое название, — сказала она из-за своего стола. — Это на мероприятия. Двенадцатого апреля же стол, потом чай в ДК, потом ветеранам к праздникам собираем.

— Тут в июле на девять тысяч.

— Ну летом тоже что-то было.

Он полистал ноябрь. В ноябре к продуктам добавлялось другое: тёплые вещи, обувь, керосин для лампы, свечи, аптека. В ноябре две тысячи одиннадцатого — валенки, сорок третий размер, одна пара, восемьсот сорок рублей.

В ноябре две тысячи четырнадцатого — валенки, сорок третий, одна пара, тысяча двести.

— А валенки кому?

— Ветеранам, — сказала Галина Андреевна не задумываясь. — Мы к зиме всегда что-нибудь. Кому валенки, кому термос.

— Одна пара?

— Ну сколько попросили, столько и купили.

Она перевернула страницу и добавила, не отрываясь:

— Вы, если хотите, посмотрите по годам. У нас всё есть, у нас ни одного месяца не пропущено. Даже в девяносто восьмом, когда зарплату не платили, — и то есть. Мы тогда из своих скидывались, у меня и ведомость подшита, с фамилиями.

Она сказала это с гордостью, и гордость была настоящая.

Она сказала это не защищаясь, а с лёгкой досадой на себя, как человек, который не помнит подробностей своей же работы.

Лапин записал: «представит., равномерно, 30 лет, продукты + батарейки».

Он подчеркнул слово «батарейки», сам не зная зачем, — так же, как позавчера подчеркнул пятьдесят два.

6

Валя нашлась в отделе в начале десятого. Она сидела за своим столом и печатала одним пальцем.

— Я в фонде был, — сказал Лапин.

— Ага.

— Одиннадцать семей.

— Одиннадцать.

— Погибших девять.

Валя дописала строку до конца, потом убрала руки с клавиатуры и положила их на стол.

— Марк Витальевич, — сказала она, — по существу заданного вопроса могу пояснить следующее. Фонд создан для оказания помощи лицам, пострадавшим в результате аварии, круг получателей определялся профсоюзным комитетом, критерии в положении о фонде прописаны в общем виде. Формально нарушений нет.

— Я не про нарушения.

— А про что?

— Про две семьи.

Валя посмотрела в монитор, хотя там ничего не изменилось.

— Пикулевы и Сысолятины, — сказала она. — Я их знаю с детства. Тамара Фёдоровна умерла в четырнадцатом, деньги теперь дочери идут, она в Перми. Сысолятина Елена Михайловна жива, ей восемьдесят девять, лежит.

— За что им платят?

— По решению профкома.

— Валентина Сергеевна.

— Я не знаю, — сказала она. — Честно. Я не знаю, за что им платят.

И это, подумал Лапин, было первое, что она сказала ему за девять дней без заранее приготовленных слов.

Он сел на стул напротив.

— Валентина Сергеевна. Ваша мать в этом списке.

— В этом списке.

— Ваш отец вышел двенадцатого апреля и умер в две тысячи седьмом.

— Умер.

— Она получает три тысячи двести рублей в месяц как пострадавшая.

— Получает.

Валя сидела очень прямо. Взгляд у неё был на его переносице, и не сдвигался.

— Вы у неё спрашивали когда-нибудь, за что?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это её деньги, — сказала Валя, — и потому что я не спрашиваю у матери, за что ей платят.

Она встала, взяла со стола пустую кружку, посмотрела в неё и поставила обратно на то же место.

— Вам чаю? — спросила она.

— Нет.

— Ну и правильно, — сказала Валя. — Он тут с хлоркой.

7

Ночью он не спал.

В полвторого он включил приёмник и минут двадцать вёл по диапазону, и в диапазоне были: турецкая музыка, китайская речь, длинный сигнал точного времени, и потом, между четырьмя и пятью мегагерцами, женский голос, читающий цифры группами по пять. Не тот, что на дороге, — другой, помоложе, с придыханием на второй цифре.

За стеной гудело.

Он выключил приёмник и разложил на кровати всё, что было.

Список погибших — девять фамилий. Ведомость фонда — одиннадцать фамилий. Пересечений — ноль.

Он подумал, что где-то должно быть начало: первая ведомость, первое решение профкома, протокол. Утром он попросил Галину Андреевну, и она полезла в шкаф, и полчаса чихала, и вынесла тонкую папку с завязками.

Первая ведомость лежала сверху.

Одиннадцать фамилий — те же самые, только с другими инициалами, потому что тогда были живы мужья. Сумма — по двенадцать рублей. Подпись председателя профкома. Штамп.

Дата: 3 ноября 1986 года.

Лапин посмотрел на дату и посмотрел ещё раз.

— Галина Андреевна, а до этого?

— Что до этого?

— Авария двенадцатого апреля. Фонд с третьего ноября. Между ними полгода.

Галина Андреевна взяла папку, поднесла к свету, перевернула первый лист, посмотрела на второй.

— Ну, значит, тогда и решили, — сказала она. — Пока то, пока сё. Дело-то небыстрое.

— Полгода?

— Марк Витальевич, — сказала она, — вы восемьдесят шестой год-то помните вообще?

Лапин помнил.

Он помнил его лучше, чем ей могло показаться: в восемьдесят шестом ему было четырнадцать, и в Кизеле в тот год ещё работали все шесть шахт, и отец приходил со смены и садился в коридоре снимать сапоги, и на это уходило минут пять.

— Галина Андреевна, а протокол решения есть? Заседание профкома, повестка.

Она полезла обратно в шкаф, и в этот раз искала долго.

Протокол нашёлся. Он был на полстраницы, машинописный, четвёртым вопросом повестки.

«4. О создании фонда помощи семьям, пострадавшим при аварии 12.04.1986 г. Докладчик — председатель профкома т. Ерёмин В. С. Постановили: фонд создать, размер отчислений утвердить, список получателей утвердить (прилагается). Голосовали единогласно».

Первым, вторым и третьим вопросами шли: о подготовке к зимнему отопительному сезону, о выделении путёвок в пионерлагерь «Чайка» на летний период и о приобретении инвентаря для лыжной базы.

Лапин перечитал повестку дважды.

Список получателей, прилагавшийся к протоколу, был написан от руки. Одиннадцать фамилий, мелким ровным почерком с наклоном влево.

Он вышел на крыльцо управления, постоял, глядя на ржавый копёр над крышами, и записал в блокнот, под словом «рубашка» и под обведённым «52», третью строчку:

«почему ноябрь».

Глава 8. Чердак

1

Вода не доходит до кровли восемь метров.

Штрек в этом месте идёт с подъёмом, и подъём этот не предусмотрен проектом, а получился при проходке в семьдесят четвёртом году, когда обходили твёрдое включение. Отклонение зафиксировано в маркшейдерской документации как несоответствие и оставлено без исправления, поскольку эксплуатационного значения не имеет.

Воздушная подушка держится потому, что выработка тупиковая и воде некуда вытеснить воздух.

Объём подушки — примерно двести сорок кубометров.

Аккумулятор головного светильника рассчитан на десять часов непрерывной работы. Он работает четырнадцать, потому что включается не всё время, и садится на вторые сутки, сначала до жёлтого, потом до красного волоска, потом совсем.

После этого темнота полная.

Полная темнота отличается от той, которую человек называет темнотой, тем, что глаз в ней не адаптируется. Через час, через сутки, через неделю она остаётся одинаковой. Ориентация ведётся по стене: правая рука на стене, левая вперёд. Расстояния меряются шагами и запоминаются числами.

От места, где кончается вода, до трещины — сто девятнадцать шагов.

Трещина в кровле идёт наискось, шириной в ладонь, и из неё капает. Капает не рассол. Это та самая вода, которая пришла сверху, из карстовой полости, и она пресная, потому что не успела набрать соли, и она холодная.

Под трещиной ставится каска.

Каска набирается за час сорок примерно на треть. Этого хватает, если пить два раза в сутки и не есть.

Еда: полбуханки хлеба в газете, два варёных яйца, кусок сала, три куска сахара. Хлеб съедается в первые сутки весь, потому что в первые сутки ещё не понятно, что это на девять дней.

Сутки считаются по сну. Способ неточный, и на седьмые сутки счёт сбивается, но не сильно.

Всё это время выработка звучит.

Она потрескивает, ухает, где-то далеко идёт долгий скрежет и обрывается. Вода стоит и шевелится: у неё есть уровень, и уровень этот меняется на сантиметры, и слышно, как она обходит препятствия. Шум ровный, и человек, находящийся в темноте девять суток, перестаёт отделять его от собственного слуха.

На третьи сутки предпринимается попытка кричать.

Крик в тупиковой выработке не уходит. Он возвращается почти сразу, изменённый, и звучит так, как будто кричит кто-то другой и с другой стороны. Попытка повторяется четыре раза с интервалами и прекращается, потому что после неё сильнее хочется пить.

На четвёртые сутки предпринимается попытка стучать по стальному элементу крепи куском породы.

Стук ведётся сериями по три удара, с паузой. Всего проводится, по приблизительной оценке, около двухсот серий за двое суток.

Ответа нет.

На шестые сутки становится ясно, что откачки не будет: если бы откачивали, уровень воды понижался бы, а он не понижается. Он стоит.

На девятые сутки предпринимается попытка выйти по старой сбойке.

Сбойка пройдена в шестидесятых при строительстве первого горизонта, к моменту аварии не используется, на планах числится погашенной. Фактически она не погашена, а заложена деревянной перемычкой, которая сгнила.

Длина сбойки — четыреста двадцать метров с подъёмом.

Она заканчивается вертикальным лазом с металлическими скобами. Скоб сорок одна. Одиннадцать из них вырваны или отогнуты, и на этих участках подъём производится враспор.

Наверху — бетонная труба с крышкой из листа, приваренного в трёх точках. Две точки отходят от ударов изнутри головой и плечом. Третья держится, и лист отгибается ровно настолько, чтобы пролез человек весом пятьдесят восемь килограммов.

Это происходит двадцать первого апреля, во второй половине дня.

2

Первое, что снаружи, — свет.

Он не яркий: пасмурно, четыре часа дня, апрель. Но глаз, девять суток не получавший ничего, воспринимает пасмурное небо как ожог, и человек лежит на боку у трубы двадцать минут с закрытыми глазами и лицом в локте.

Второе — запах. Пахнет мокрым деревом.

Третье — тишина.

Труба выходит в Сушь, в трёхстах метрах от границы живого леса. Здесь стоит серый сухостой без подлеска, и в апреле здесь нет ни ручьёв, ни грачей, ни того гула, который бывает в лесу весной. Снег сошёл, почва голая. Звук шагов не разносится.

Первые сутки проводятся здесь же, в тридцати метрах от трубы, под выворотнем.

Двадцать второго апреля предпринимается переход в сторону города.

Расстояние до крайних домов по Первомайской — три километра двести метров. Переход занимает четыре часа, потому что через каждые двести-триста метров производится остановка.

К окраине выход осуществляется в двадцать один сорок, в темноте.

Дальше — сорок минут стояния за трансформаторной будкой у дома номер девять.

Наблюдается следующее: горят окна, в четырёх окнах работают телевизоры, во дворе стоят две машины, у второго подъезда разговаривают женщины, у них с собой вёдра. На балконе третьего этажа сушится бельё. С крайнего балкона слышно радио.

Копёр рудника номер два виден отсюда полностью, и на нём горит красный сигнальный огонь, как горел всегда.

Расстояние до собственного подъезда — сто девяносто метров.

В двадцать два двадцать производится возврат в сторону Суши.

Причины возврата в дальнейшем нигде не фиксируются.

Вторая попытка предпринимается двадцать шестого апреля.

В этот раз выход осуществляется с южной стороны, через гаражный кооператив, где освещения нет и где между рядами можно идти не выходя на открытое.

В двадцать три десять у крайнего ряда обнаруживается открытый бокс. Внутри горит переноска, стоят двое, у них на верстаке бутылка и стаканы. Они разговаривают.

Разговор длится, пока не докуривают, то есть минуты четыре.

Из разговора:

— …я говорю, а мне: не твоего ума. Всё, говорит, по проекту.

— По проекту.

— Ага. Целик по проекту рубили.

— Так его же теперь не спросишь.

— Вот и удобно.

Пауза. Кто-то сплёвывает.

— Хоронить-то будут?

— Кого?

— Ну этого.

— А кого хоронить, там воды сто метров. Доску повесят и всё.

— Доску ему. — Второй смеётся коротко, без всякого веселья. — Девять человек, слышь. Девять. А ему доску.

— Ну а сын-то при чём.

— А сын пускай спасибо скажет, что тоже там. Ему бы тут не жилось.

Переноска гаснет, ворота опускают. Слышно, как навешивают замок и как они уходят, продолжая разговаривать, но слов уже не разобрать.

В двадцать три двадцать пять производится возврат в сторону Суши.

Больше попыток не предпринимается.

3

Двадцать четвёртого апреля, в темноте, осуществляется проникновение в надшахтное здание рудника номер два.

Здание опечатано пятнадцатого апреля. Опечатаны главный вход, вход в АБК и ворота погрузочной. Не опечатано слуховое окно на северном фронтоне, потому что до него шесть метров и снаружи к нему нет доступа; доступ есть изнутри, из АБК, через люк в потолке душевой, и снаружи — по пожарной лестнице, у которой отсутствуют нижние три марша.

Отсутствие нижних маршей компенсируется тем, что рядом стоит вагонетка.

Чердак надшахтного здания — помещение длиной сорок два метра, высотой в коньке около четырёх, с деревянными фермами и с настилом из горбыля, положенного не сплошь. Через слуховые окна попадает свет. По углам лежит голубиный помёт слоем в палец, и голуби живут здесь постоянно, штук сорок.

В восточной части чердака устроено место.

Опись места на конец мая:

матрас ватный, снят с топчана в комнате горного мастера, один; телогрейка, найдена в шкафу раздевалки, одна; одеяло байковое, взято с дачи, одно; каска, использовавшаяся как посуда, одна; банка стеклянная трёхлитровая для воды, одна; кастрюля алюминиевая, одна; ведро под нечистоты, одно; спички, восемь коробков; свечи хозяйственные, четыре; фонарь ручной, один; батарейки к фонарю, элемент 373, четырнадцать штук.

Вода носится из Ветлянки, ниже по течению от города, ночью, в трёхлитровой банке, за одну ходку. Ходка занимает час пятьдесят.

Мыться ходят туда же. Вода в Ветлянке в мае плюс шесть.

Днём на чердаке жарко, к июлю под кровлей до сорока. Ночью холодно.

Распорядок устанавливается сам собой в первую неделю и дальше не меняется: сон с рассвета до полудня, лежание до темноты, выход в темноте, возвращение до трёх. Голуби встают в четыре, и с четырёх до рассвета над головой идёт непрерывное шарканье и воркование, к которому привыкают на девятый день.

4

Садовое товарищество «Калийщик-2» расположено в четырёх километрах от города по левому берегу Ветлянки и насчитывает двести шестьдесят участков.

С середины мая на участках появляются люди, преимущественно по выходным.

Проникновение производится в будни, между часом и тремя ночи, не более чем на два участка за ночь, с интервалом не менее недели между посещениями одного и того же участка.

Берётся немного.

Из подпола: банка огурцов, банка компота, банка кабачковой икры. Не подряд — через одну, чтобы в ряду не образовалось пустого места. Крупа — не мешок, а горсть в свой мешочек. Сахар — стакан. Соль не берётся никогда, потому что соли достаточно.

Из построек: инструмент не берётся. Деньги, если находятся, не берутся.

Двадцать девятого мая на участке номер сто четыре в тумбочке обнаруживается приёмник «Селга-404», транзисторный, с ремешком, и к нему шесть батареек в упаковке.

Приёмник берётся.

С этого дня расход батареек ведётся отдельно.

Норма: приёмник — тридцать минут в сутки, фонарь — десять. При таком расходе комплекта хватает на двадцать два дня. Комплект — четыре элемента.

Приёмник ловит: областное радио, «Маяк» и городскую радиоточку, которая работает с семи до восьми утра и с восемнадцати до девятнадцати и передаёт объявления, поздравления и производственную информацию.

Из объявлений за июнь — сентябрь:

о начале продажи учебников; о том, что автобус на Березники с первого июля отправляется в шесть двадцать; о наборе в кружки Дома культуры; о том, что двенадцатого числа каждого месяца в поликлинике ведёт приём врач из Соликамска; о том, что гражданам, имеющим на руках облигации, следует обратиться в сберкассу.

Поздравления зачитываются по фамилиям, с указанием цеха и даты рождения. За четыре месяца зачитывается около двухсот фамилий.

Ни одна из них не относится к четвёртой панели.

Четвёртого мая городская радиоточка зачитывает заметку из областной газеты под названием «Мужество горняков». Заметка занимает минуту с небольшим. В ней говорится, что при ликвидации последствий аварии на руднике номер два горняки проявили выдержку и высокие профессиональные качества, что комиссия завершила работу и что производственный процесс на других участках комбината не прерывался.

Число погибших в заметке не называется.

Заметку переписывают от руки на обороте страницы, потому что газеты нет, а запомнить точно не выходит.

Тетрадь общая, сорок восемь листов, взята на участке номер сто четыре вместе с приёмником.

На первой странице написано:

«Долг».

Дальше идёт список. Он ведётся по датам и по участкам, каждая позиция с новой строки:

«17.05. Уч. 61. Огурцы 1 б., крупа перловая ~300 гр., спички 2 кор. 24.05. Уч. 118. Компот вишнёвый 1 б., сахар 1 стак. 29.05. Уч. 104. Приёмник "Селга", батарейки 6 шт., одеяло, тетрадь. 02.06. Уч. 77. Тушёнка 2 б., лук.»

Всего к концу сентября в списке сто девять позиций.

Против семнадцати позиций проставлены цены — те, которые известны по магазину: сахар, крупа, спички, батарейки. Против остальных цен нет, потому что домашние заготовки в магазине не продаются и оценить их не по чему.

Подписи под списком нет. Внизу первой страницы стоит: «Горев Н. И.» и дата.

Ни на одном участке кража не заявляется в милицию.

Кроме списка, в тетради ведётся ещё одна запись — на последних страницах, с конца.

Там столбиком проставляются числа: расход батареек по дням. Дата, потом «ф.» или «п.», потом минуты. Например: «14.07 — ф. 10, п. 30».

Этот столбик ведётся ежедневно и без пропусков до двадцать восьмого сентября.

Двадцать девятого сентября в нём стоит: «ф. 0, п. 0».

5

Восемнадцатого июня на площадку рудника номер два прибывает автомашина с четырьмя людьми.

Прибытие фиксируется в восемь двадцать. Люди производят осмотр устья ствола, замеры и фотографирование, работают до тринадцати часов, обедают в кабине и уезжают.

Всё это время производится нахождение на чердаке, в западной части, за фермой, в положении лёжа.

В одиннадцать сорок двое из четверых поднимаются в АБК. Слышны шаги по бетону и голоса. Один говорит, что здесь надо всё срезать и сдать, пока не растащили. Второй говорит, что не его вопрос.

Люк в потолке душевой не открывается.

Второй случай — двадцатого июля, около двадцати трёх часов: на площадку приходят четверо подростков с двумя бутылками, разводят костёр у бетонного блока, сидят до половины второго, поют, разбивают одно окно.

Один из них мочится на стену в двух метрах от пожарной лестницы.

Третий случай — девятого августа: приходит женщина, одна, днём, стоит у ворот минут двадцать, ничего не делает и уходит.

Больше на площадке никого не бывает.

6

В июле в сухой ветер над городом идёт соляная позёмка.

Белая крупа несётся низко над землёй, вдоль асфальта и вдоль отвалов, и скапливается у бордюров, и в это время в Суши особенно тихо, потому что ветер идёт поверху, а внизу, между сухими стволами, не движется ничего.

Кожа к августу становится сухой. На локтях и на голенях появляются трещины, которые не заживают, потому что соль есть на всём. Дёсны кровоточат при чистке пальцем.

Волосы к сентябрю ниже уха. Стрижка производится один раз, в конце июля, ножницами из аптечки, найденной в комнате горного мастера, и получается плохо, после чего попытки не повторяются.

Разговаривать не с кем, и голос за пять месяцев меняется: при первой за долгое время попытке произнести что-нибудь вслух звук выходит сиплый и чужой. Впоследствии вслух произносится только счёт — при переноске воды, при пересчёте банок, при отмеривании минут для приёмника.

Вес на конец сентября — по ощущению меньше, чем в апреле; точных данных нет, поскольку весов нет.

Двадцать пятого сентября на участках начинают закрывать сезон. К третьему октября товарищество пустеет. Подполы вычищаются, банки увозятся в город, окна забиваются щитами.

Двадцать восьмого сентября производится подсчёт.

Наличие: тушёнки — четыре банки, крупы — около двух килограммов, сахара — стакан, спичек — три коробка, свечей — одна, батареек — семь штук, из них два элемента подсевшие.

Расход в сутки при минимальной норме: примерно двести пятьдесят граммов.

Итог подсчёта в тетради не записывается.

В ночь на двадцать девятое сентября вода в трёхлитровой банке на чердаке подёргивается коркой.

Двадцать девятого сентября его видят.

Женщина, собиравшая бруснику на краю живого леса, видит в Суши, метрах в ста, человека, стоящего между стволами. Она рассказывает об этом дома. Дома ей говорят, что ей показалось, и что в Суши никого не бывает, и что нечего туда ходить.

Второго октября его видят снова.

Мальчик двенадцати лет, шедший к трубе с приятелем, видит, как от ручья кто-то отходит в сторону деревьев. Приятель не видит ничего. Дома мальчик не рассказывает.

С первых чисел октября ночи проводятся не на чердаке.

На чердаке к утру минус, а у ручья теплее: вода в нём идёт с отвалов, она солёная и мутная, с жёлтой каймой по краям, и в ней ничего не живёт.

Ручей не замерзает никогда.

Глава 9. Шульгин

1

На одиннадцатый день у него кончились рубашки.

Он взял с собой три, рассчитывая на неделю, и в понедельник обнаружил, что чистых нет, а прачечной в Верхосолье нет тоже. Женщина с ресепшена сказала, что может постирать, но сохнуть будет двое суток, потому что батареи уже отключили.

Он постирал сам, в раковине, хозяйственным мылом, и повесил на спинку стула.

Мыло пахло детством.

В половине одиннадцатого он пошёл на автостанцию, потому что там был единственный киоск, работавший до вечера, и потому что ему надоел кабинет с зарешёченным окном.

Кожин сидел на скамейке под навесом.

Перед ним, на расстеленной газете, стояла консервная банка, и в банке было что-то мясное, и трёхногая собака ела из этой банки, придерживая её грудью, чтобы не ездила.

— Марк Витальевич! — обрадовался Кожин. — Садитесь.

Лапин сел.

Скамейка была холодная и мокрая с одного края. Собака подняла морду, посмотрела на него, узнала и вернулась к банке.

— Она вас помнит, — сказал Кожин.

— Я ей один раз пирожок дал.

— Ну вот. Тут кто раз дал, того помнят.