Верхосолье

По последнему пункту вывод формулируется в первой же редакции и в дальнейшем не меняется: действия сменного персонала признаются соответствующими требованиям инструкции.

По выемке целика в камере девять вопрос задаётся один раз.

Его задаёт представитель Госгортехнадзора, и он спрашивает, на каком основании производилась выемка. Ему отвечают, что по утверждённому плану горных работ. Он просит наряд. Наряд находят: он в наряд-путёвке за двенадцатое апреля, подписан начальником участка, в графе «основание» стоит прочерк.

Представитель Госгортехнадзора смотрит на прочерк и спрашивает, кто может пояснить.

Пояснить может начальник участка. Начальник участка находится за гермодверью номер девять.

Вопрос закрывается в тот же день. В акте техническое заключение формулируется так: прорыв рассолов из ранее не выявленной карстовой полости, разведочными работами не обнаруженной. Слова «внезапный» и «непрогнозируемый» встречаются в тексте акта девять раз.

3

Списки погибших составляются трижды.

Первый список составлен тринадцатого апреля по табелю выхода на смену и содержит одиннадцать фамилий. Второй составлен пятнадцатого, после того как двое найдены на поверхности: один в бане, второй у себя дома, — и содержит девять. Третий, окончательный, утверждается двадцать третьего апреля и содержит тоже девять.

В окончательном списке фамилии идут по алфавиту:

Батуев В. П., 1949 г. р., машинист комбайна; Горев И. С., 1931 г. р., директор комбината; Горев Н. И., 1967 г. р., горнорабочий, таб. № 9420; Гусельников А. М., 1955 г. р., электрослесарь; Кибанов Н. Н., 1961 г. р., крепильщик; Мохов С. А., 1944 г. р., машинист самоходного вагона; Ошев Г. И., 1953 г. р., проходчик; Плотников Ю. В., 1958 г. р., горнорабочий; Тюкин А. А., 1962 г. р., горнорабочий.

Две первые фамилии одинаковые и стоят подряд. В машинописном тексте это выглядит как повтор строки, и в двух копиях из четырёх машинистка ставит во второй строке кавычки вместо фамилии.

Тела не извлечены. Извлечение признано невозможным: отметка затопления выше уровня сбойки на двадцать два метра, откачка нецелесообразна, консервация выработки согласована.

Основанием для констатации смерти служит акт технического расследования.

4

Двадцать шестого апреля, в шестнадцать десять, председателю комиссии поступает телефонограмма.

После этого он выходит в коридор и разговаривает по телефону в приёмной управления одиннадцать минут, а вернувшись, объявляет, что двое членов комиссии убывают сегодня, остальные — завтра, и что акт должен быть подписан к утру.

Акт подписывается в ту же ночь.

В нём двадцать две страницы, восемь приложений и особое мнение представителя Госгортехнадзора на полстраницы, касающееся периодичности гидрогеологических наблюдений.

Двадцать седьмого апреля комиссия убывает.

Двадцать восьмого в вечернем выпуске передают сообщение о том, что на Чернобыльской атомной электростанции произошла авария, повреждён один из реакторов, принимаются меры, пострадавшим оказывается помощь. Сообщение занимает двадцать секунд.

Двадцать девятого о нём говорят в очереди в гастрономе.

Тридцатого о нём говорят в очереди в гастрономе, у проходной и в приёмной здравпункта.

Первого мая колонна не идёт, потому что колонна не идёт с двенадцатого апреля по решению исполкома, но это уже никого не занимает.

Со второго мая в разговорах в очереди слово «рудник» не звучит вовсе. Звучат: реактор, ветер, йод, молоко, дети.

Шестого мая в аптеку привозят йод, и он расходится за два часа. Восьмого мая женщина, стоящая в очереди в здравпункт, спрашивает, правда ли, что если пить по капле на стакан, то не подействует.

Ей объясняют, что не надо пить по капле на стакан.

Больше в Верхосолье не приезжает никто.

Из областной газеты, приславшей корреспондента девятнадцатого апреля, материал не выходит. Он выходит в сокращении в номере от четвёртого мая, на четвёртой полосе, в двадцати трёх строках, под заголовком «Мужество горняков», и в нём не указано число погибших.

5

Оформление документов по погибшим занимает первую неделю мая.

Комплект на каждого: акт формы Н-1 — четыре экземпляра; выписка из приказа; расчёт по среднему заработку; справка о составе семьи; заявление на единовременное пособие; заявление на пенсию по случаю потери кормильца; медицинское заключение о причине и времени наступления смерти.

Последний документ готовит фельдшер здравпункта, поскольку иного медицинского работника на комбинате нет, а бюро судебно-медицинской экспертизы в отсутствие тел заключения не даёт.

Бланк заключения — половина листа. В нём восемь граф. Седьмая графа: «время наступления смерти».

Двадцать пятого апреля, при сдаче предварительных сведений, эта графа оставлена незаполненной во всех девяти бланках.

Двадцать шестого утром, до телефонограммы, один из членов комиссии просматривает пачку и говорит, что без времени не примут.

— В соцстрахе не примут, — говорит он. — Там машина, ей надо цифру.

— Тела не извлечены.

— Ну и что. Вы напишите, какое было.

— Точного времени нет.

— Так у вас же оно есть, — говорит член комиссии, не отрываясь от бумаг. — Момент отсечки у вас есть? Вот и ставьте момент отсечки, это и есть время. Всё равно там до минуты никто не считает.

Он подписывает свою страницу и уходит обедать.

Заполнение производится тридцатого апреля, в кабинете номер четыре, между семнадцатью и девятнадцатью часами.

Порядок такой: сначала во всех девяти бланках заполняются графы с первой по шестую и восьмая, затем бланки складываются стопкой лицом вверх, затем заполняется седьмая.

Ручка — перьевая, чернила фиолетовые. Почерк мелкий, ровный, с наклоном влево.

В седьмой графе первого бланка пишется:

04 час. 50 мин.

Дальше то же самое пишется ещё восемь раз.

Перо идёт по бумаге с одинаковым нажимом. Цифра «четыре» пишется с петлёй, цифра «пять» — с отдельной верхней чертой, ноль замкнут полностью. Все девять раз одинаково: если сложить бланки стопкой и посмотреть на просвет, седьмые графы совпадут.

Между четвёртым и пятым бланком делается перерыв: ставится чайник, и пока он греется, подоконник обметается ладонью и соль вытряхивается в раковину. Потом заполнение продолжается.

В третьем бланке — Горев Н. И., 1967 года рождения, — почерк не меняется.

Оформление занимает час сорок. Ошибок нет, исправлений нет, ни один бланк не испорчен.

Экземпляров по каждому заключению четыре: в личное дело, в архив комбината, в профком, и один остаётся у составителя — не по инструкции, а потому что бланки печатались с запасом и лишние копии всё равно некуда девать.

Свою пачку он кладёт в шкаф для документов, на вторую полку, под коробку с бланками направлений.

6

Второго мая, в начале десятого, в здравпункт приходит Мохова Зинаида Петровна.

Ей сорок один год, она работает в детском саду номер три, у неё двое. Мужа звали Сергей Алексеевич, он был машинистом самоходного вагона, они прожили девятнадцать лет.

Она приходит не за справкой. Справки у неё уже все на руках, она их принесла с собой в целлофановом пакете и держит пакет на коленях.

Ей мерят давление. Сто семьдесят на сто.

Ей даётся папазол и рекомендация полежать. Она принимает таблетку, запивает водой из графина, ставит стакан на стол и сидит ещё некоторое время.

Потом спрашивает:

— Серафим Ильич. А он мучился?

Ответ даётся сразу и без пауз, потому что паузу в таком вопросе слышно.

— Нет.

— Точно нет?

— Там перепад давления, — говорит фельдшер здравпункта. — Человек теряет сознание раньше, чем успевает понять. Это доли секунды. Я вам как медик говорю: он ничего не почувствовал.

Зинаида Петровна кивает.

Она сидит ещё минуты две, глядя на пакет у себя на коленях, и потом спрашивает то, за чем пришла:

— А во сколько это было?

— В четыре пятьдесят.

Она повторяет — не вслух, а губами.

— Мне бы записать, — говорит она. — Я забываю всё. Я вчера в саду журнал искала, а он у меня в руках.

Ей отрывается листок из рецептурного блокнота. На листке ставится: 12.04.86, 4 час. 50 мин.

Она берёт листок, смотрит на него, складывает вчетверо и убирает не в пакет, а за манжету варежки, глубоко, чтобы не потерять.

— Спасибо вам, — говорит она.

Потом добавляет:

— А то ведь не знаешь, когда поминать. Мне свекровь говорит — по дню поминай, а я думаю, надо же и час знать. Час-то важнее.

Она уходит в двадцать минут одиннадцатого.

В кабинете остаётся: стакан на столе, пустая упаковка от папазола, запах валерианы.

Форточка закрыта. На подоконнике, между банкой с бинтами и гирей, за ночь снова сядет соль.

Глава 7. Одиннадцать

1

Ночью он выпил четыре стакана воды и всё равно проснулся с обмётанным ртом.

Соль стояла в горле третьи сутки — вернее, не соль, а её последствие: слизистая была сухая, язык шершавый, и вода не помогала, потому что вода здесь была из той же земли. Лапин выпил ещё стакан, посмотрел на себя в зеркало над раковиной и отметил, что лицо у него отёкшее и что это тоже от соли.

Отделение полиции занимало второй этаж здания администрации, вход с торца.

Личного состава по штату было девять. Фактически работало шесть: участковый Рыкова, два оперуполномоченных, дознаватель, кадровик, совмещавшая бухгалтерию, и начальник отделения майор Ситников.

Ситников выделил Лапину кабинет — бывшую комнату для разбора с посетителями, три на четыре, с зарешёченным окном во двор и с сейфом, ключа от которого не нашли. На стене висел стенд «Разыскиваются», на стенде было четыре ориентировки, из них три двухтысячных годов.

Лапин попросил статистику.

— Какую?

— Всю. С восемьдесят шестого. Учётные формы, сводки, что есть по годам.

Ситников почесал бровь.

— С восемьдесят шестого у нас в бумаге ничего нет. Электронка с две тысячи шестого, до этого — журналы, они в подвале, часть отсырела. Я вам дам, конечно. Только вы мне скажите, что вы ищете, а то я вам два ящика вынесу.

— Я не знаю, что я ищу.

— Ну хоть примерно.

— Примерно — всё, — сказал Лапин.

Два ящика вынесли к обеду.

Подвал был сухой не весь. Журналы за девяносто первый — девяносто четвёртый шли волной, страницы слиплись блоками, и там, где стояли штампы, чернила расползлись в фиолетовые облака. Лапин разлеплял их черенком ложки, найденной в столе, и работал в куртке, потому что батарею в кабинете перекрыли ещё в марте.

К четырём часам у него были чёрные пальцы и запах подвала в рукавах.

2

К шести вечера он выписал на отдельный лист следующее.

Убийств, статья сто пятая, за период с двенадцатого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года по четвёртое апреля две тысячи шестнадцатого — ноль.

Он проверил дважды, потому что цифра ноль в такой графе означает не отсутствие преступлений, а отсутствие учёта. Он сверил журналы с электронной базой за десять лет, потом поднял отказные материалы, потом посмотрел статистику смертности в загсе по внешним причинам. Сходилось. Ни одного.

Причинение тяжкого вреда, повлекшее смерть, — два случая: тысяча девятьсот девяносто второй и тысяча девятьсот девяносто восьмой. Оба бытовые, оба в состоянии опьянения, оба с явкой с повинной в первые сутки.

Кражи: в среднем девятнадцать зарегистрированных в год на девять тысяч населения. По краю в пересчёте на ту же численность выходило от семидесяти до восьмидесяти.

Разбоев и грабежей за тридцать лет — семь.

Угонов — один, тысяча девятьсот девяносто первый год, машину нашли в тот же день у соседнего подъезда.

Заявлений по семейно-бытовым конфликтам — сорок одно за десять лет, что было втрое ниже среднего по краю и вчетверо ниже, чем в Кизеле, который Лапин знал наизусть и с которым сравнивал автоматически.

Он посидел над этим листом минут двадцать.

Потом достал второй лист и выписал то, что не сходилось.

Самоубийств за тридцать лет — двести шесть.

Он пересчитал. Двести шесть. В среднем семь в год при населении, которое за это время упало с восемнадцати тысяч до девяти. В пересчёте на сто тысяч населения получалось шестьдесят с чем-то против краевых тридцати восьми, причём краевые тридцать восемь сами по себе были одними из худших в стране.

Мужчин — сто семьдесят девять. Женщин — двадцать семь.

Способ: повешение — сто шестьдесят один случай.

Он подчеркнул это число дважды и написал сбоку: «в петлю, не с моста, не таблетки».

Дальше шло то, чего он не видел никогда.

Явок с повинной за десять лет — восемьдесят четыре при трёхстах девятнадцати зарегистрированных преступлениях. То есть каждый четвёртый шёл сам.

А в отдельной папке, которую дознаватель отдала ему со словами «это у нас чудики», лежали материалы по самооговорам. Их было три.

В две тысячи девятом мужчина сорока трёх лет пришёл и заявил, что это он в две тысячи седьмом сбил на трассе женщину. Женщину сбил другой человек, установленный, осуждённый и отбывший срок. Заявителю объяснили. Он пришёл ещё раз через неделю.

В две тысячи двенадцатом женщина шестидесяти одного года написала заявление о том, что она виновата в пожаре в доме по Горняков, четырнадцать. Пожар был от электропроводки, заключение имелось. Она принесла своё заявление трижды.

В две тысячи пятнадцатом подросток семнадцати лет сознался в краже из магазина «Магнит». Кража была, но по камерам её совершил другой подросток, который к тому моменту уже сознался тоже.

Он сложил три листка обратно в папку и завязал тесёмки.

Потом, уже под лампой, разложил двести шесть по месяцам.

Он делал это без всякой цели, просто потому, что руки требовали работы, а голова отказывалась думать: чертил на обороте сводки двенадцать столбиков и ставил палочки.

Февраль — тридцать один. Май — двадцать девять. Ноябрь — двадцать четыре. Январь — двадцать два.

И апрель — четыре.

Он посчитал апрель ещё раз, потому что решил, что пропустил лист. Не пропустил. За тридцать лет в апреле в Верхосолье повесились четверо, и ни один из этих четырёх случаев не приходился на период с восьмого по двадцатое число.

Лапин посмотрел на свои столбики.

В любом городе России, который он знал, апрель и май стоят рядом и оба высокие: весна вынимает из человека последнее. Здесь май был вторым по счёту, а апрель — самым низким месяцем в году, ниже июля, ниже августа, ниже сентября.

Он не стал этого нигде записывать. Он свернул листок со столбиками вчетверо и убрал во внутренний карман, к блокноту.

3

Ситников зашёл в половине седьмого, поставил на стол чайник и две кружки.

— Ну как, нашли?

— Нашёл.

— Что?

— У вас тридцать лет нет убийств.

Ситников сел на стул для посетителей, отодвинув его от стены, и было видно, что он этого ждал и что ему приятно.

— Двадцать девять с половиной, — сказал он. — Я тут с двухтысячного. При мне ни одного. Я в Березниках десять лет отработал, там за неделю бывало три. А тут… — он развёл руками. — Тут люди другие.

— В каком смысле другие?

— В хорошем. — Ситников налил себе. — У меня, знаете, самая тяжёлая работа какая? Пьяных развозить. И то не по вызову, а так, увидел — отвёз. У меня участковый одна на весь город, и она справляется. Одна, Марк Витальевич!

— А двести шесть?

Ситников поставил кружку.

— Это другое.

— Это тоже смерть.

— Это другое, — повторил он, и было слышно, что фраза не его и что он её где-то взял. — Это, знаете, город такой. Тяжёлый город. Мужикам деваться некуда, работы нет, комбинат сокращает с девяносто седьмого. Вот и…

Он не договорил и посмотрел в окно.

— У меня в позапрошлом году сосед, — сказал он через паузу. — Володя. Мы с ним лодку вместе делали, три года делали. В апреле спустили, в мае он повесился. И записки нет.

— В апреле спустили?

— В апреле. — Ситников усмехнулся без всякого веселья. — Знаете, что смешно? Лодка эта у меня стоит. Хорошая лодка. Я на ней не был ни разу.

Он допил и встал.

— Вы про самооговоры смотрели?

— Смотрел.

— И как вам?

— Никак, — сказал Лапин. — Я такого не видел.

— А я видел, — сказал Ситников. — Каждый год вижу. Знаете, что я думаю? Им надо, чтоб их за что-нибудь. Вот прямо надо. Женщина эта, с пожаром, — она мне так и сказала: я, говорит, не спорю, что проводка. Я говорю: ну и всё тогда. А она: а мне-то что теперь делать?

Он забрал свою кружку.

— Я ей выписал штраф за ложный вызов, — сказал Ситников от двери. — Она заплатила и больше не приходила. Так что метод есть.

Он ушёл, а через минуту вернулся и встал в проёме.

— Марк Витальевич. Вы это… — Он подбирал слова и не подобрал. — Вы не думайте, что я тут дурака валяю. Я про цифры знаю. Я, когда пришёл, первое, что сделал, — поехал в Березники, в наркологию, и спросил, чего у нас так с петлями. Мне там доктор говорит: а у вас пьют мало. Я говорю: как мало, я же вижу. А он: по вашей демографии должны втрое больше. У вас, говорит, город трезвее нормы и вешается вдвое чаще нормы, и это, говорит, одно и то же.

— В каком смысле одно и то же?

— Не знаю, — сказал Ситников. — Я не понял и переспрашивать не стал.

В тот вечер Лапин поставил машину не у гостиницы, а во дворе, под окном, и не запер её.

Он сделал это не из соображений следствия, а из упрямства, и всю ночь несколько раз просыпался и смотрел вниз.

Машина стояла.

Утром в ней ничего не пропало, а на лобовом стекле, под дворником, лежала записка на клетчатом листе: «Мужчина вы не закрыли». Почерк был старушечий, с завитками.

По дороге в отдел он специально посмотрел по сторонам.

У третьего подъезда стоял прислонённый к стене велосипед без замка. У ларька на автостанции на прилавке под целлофаном лежали пачки сигарет, а продавщицы не было — она разговаривала с кем-то у соседнего дома, метрах в сорока, стоя спиной. На детской площадке в песочнице лежал совок и рядом с ним пластмассовый самосвал.

В киоске «Ремонт обуви» на двери висела картонка: «Ушла в 11, буду в 12, деньги оставляйте в банке».

Лапин заглянул. В окошке, на подоконнике, стояла стеклянная банка из-под кофе, и в ней лежали купюры.

Он постоял, посмотрел на банку и пошёл дальше.

4

Профсоюзная организация занимала одну комнату в здании управления комбината, на первом этаже, рядом с бывшим красным уголком, в котором теперь стояли столы отдела кадров.

Бухгалтер, Галина Андреевна, шестьдесят два года, работала здесь с восемьдесят четвёртого и была этому рада.

Она выложила перед Лапиным четыре папки-скоросшивателя, и в них лежала история одной строки бюджета длиной в тридцать лет.

Фонд назывался так: «Фонд помощи семьям, пострадавшим при аварии 12.04.1986».

Не «погибших». Пострадавшим.

— Это очень важно, — сказала Галина Андреевна, поймав его взгляд на строке. — Потому что если «погибших», то это по одной статье, а если «пострадавших», то шире. Нам ещё в восемьдесят шестом объяснили, чтоб мы так писали.

— Кто объяснил?

— Ну кто. Юрист какой-то был. — Она задумалась. — Не помню, честно. Я тогда молодая была, я в кассе сидела.

Лапин открыл ведомость за март две тысячи шестнадцатого.

Получателей было одиннадцать.

Вахрушева Л. Т. Кожин П. И. Лунегов В. В. Мальцева Н. С. Пепеляева А. Г. Пикулева Т. Ф. Рыкова Т. Н. Сысолятина Е. М. Тиунов А. С. Чазова М. И. Шульгина Н. П.

Суммы одинаковые: три тысячи двести рублей.

— Одиннадцать, — сказал Лапин.

— Одиннадцать, — согласилась Галина Андреевна.

— Погибло девять.

— Ну да.

Она сказала это спокойно, как говорят «сегодня четверг».

Лапин достал свой лист и положил рядом список из акта восемьдесят шестого года. Он сверил фамилии — по одной, ведя карандашом.

Батуев. Горев. Горев. Гусельников. Кибанов. Мохов. Ошев. Плотников. Тюкин.

Ни одной.

Из девяти фамилий погибших в ведомости не было ни одной.

— Галина Андреевна.

— Да?

— Это семьи погибших?

— Это семьи пострадавших, — сказала она терпеливо, как объясняют не в первый раз. — Погибшим-то что. Погибшим пенсии платили по потере кормильца, государство, у них всё отдельно шло, у нас и дел с ними никаких не было. Вдовы поразъехались, кто куда. Мохова вон в Пермь к дочери, в девяносто первом ещё.

— А эти?

— А эти — которые вышли.

Она сказала «которые вышли», и Лапин записал эти два слова дословно.

— Которые вышли — за что им помощь?

Галина Андреевна посмотрела на него поверх очков.

— Так они же там были.

Она пододвинула к себе ведомость и стала показывать пальцем, по строкам, доброжелательно:

— Вот Кожин, он сам. Вот Тиунов Александр Сергеевич — это сын, отец умер в две тысячи четвёртом, переоформили на сына. Мальцева Нина Степановна — вдова, Мальцев Виктор умер, восьмой год. Вахрушева — вдова. Лунегов — сам, он живой, лежачий только. Чазова — вдова. Пепеляева — вдова. Шульгина Нина Павловна — тоже вдова, у неё муж в девяносто четвёртом.

— А Рыкова?

— Тамара Николаевна? Так Серёжа же её. Тоже вдова, с седьмого года.

— Осталось двое.

Галина Андреевна посмотрела на две оставшиеся строки — Пикулева Т. Ф., Сысолятина Е. М. — с тем же ровным доброжелательством.

— Ну а эти давно.

— Что значит давно?

— Ну с самого начала. Они всегда были.

— Их мужья были на руднике двенадцатого апреля?

— Не знаю, — сказала Галина Андреевна. — Я так думаю, что нет. Пикулев Тамарин — он на фабрике всю жизнь, я его помню, он в семьдесят лет умер, году в две тысячи третьем. А Сысолятины… — Она пожала плечами. — Не знаю. Так они же тоже пострадавшие.

— В чём?

Галина Андреевна подумала.

— У Сысолятиных сын погиб, — сказала она наконец. — Юра. Только он раньше погиб, не в аварию.

— Когда?

— В восемьдесят четвёртом. — Она поискала глазами по потолку. — Или в восемьдесят третьем. Он на втором участке был, там что-то с лебёдкой, я плохо помню, я тогда в декрете сидела. Ему лет двадцать было.

— И поэтому его мать в фонде помощи пострадавшим от аварии восемьдесят шестого года?

Пауза была короткая, и в ней Галина Андреевна впервые за разговор посмотрела на него внимательно, а не приветливо.

— Марк Витальевич, — сказала она. — У нас тут все пострадавшие.

Она закрыла папку и положила на неё ладонь.

— Вы поймите, я вам не мешаю. Хотите — забирайте, копируйте, я вам справку напишу. Только вы же ищете, кто чего украл, а тут никто ничего не украл. Тут тридцать лет одиннадцать человек получают по три тысячи двести, и на эти деньги не купишь ничего.

— А зачем тогда?

— Ну как зачем, — сказала Галина Андреевна. — Положено.

5

Смету он смотрел ещё час.

Расходов было три вида. Первый — выплаты одиннадцати, регулярные, индексируемые, всего чуть больше четырёхсот тысяч в год. Второй — единовременная материальная помощь по заявлениям, суммы от тысячи до пятнадцати, заявления подшиты, всё чисто.

Третий назывался «представительские расходы».

Сумма шла из месяца в месяц ровная, около одиннадцати тысяч, с сезонным приростом в ноябре и декабре. Первичка подшивалась: товарные чеки из «Магнита», из «Пятёрочки», из хозяйственного, изредка из аптеки.