Верхосолье

Верхосолье

От автора

Верхосолья нет.

Есть Верхнекамье, есть калийные рудники, есть города, стоящие на пустотах, которые они сами под собой и выработали, и есть провалы, которые в этих городах случаются и которым дают имена, как дают имена ураганам. Есть люди, живущие над ними тридцать, сорок, пятьдесят лет и знающие про свою землю больше, чем им хотелось бы знать. В тысяча девятьсот восемьдесят шестом году в один настоящий рудник Верхнекамья пришла вода, и рудник был потерян. Всё, что происходит в этой книге, там не происходило.

Геология здесь взята с натуры, а город и все его жители выдуманы от первой фамилии до последней. Совпадения имён, улиц и табельных номеров случайны, и если кто-нибудь узнает в этой книге свой подъезд, я прошу считать, что он ошибся.

Это детектив, и в нём есть тело, следователь и разгадка. Но написан он не про то, кто, а про то, куда девать.

Я много лет думал об одном простом наблюдении: люди ломаются не от того, что случилось, а от того, что случившееся некуда положить. Горю нужно место — как чемодану. Не дашь места — оно будет стоять посреди комнаты, и человек будет об него биться каждое утро, всю жизнь, и никогда не назовёт причины. И тогда любое место, самое неудобное и самое неправильное, оказывается лучше, чем никакое. Люди построят для своей вины сарай, поставят его на болоте и будут ходить туда по расписанию — потому что дом с сараем стоит, а дом без сарая нет.

Про это книга. Остальное — обстоятельства.

Читателю полезно знать про её устройство две вещи.

Первое. Здесь два способа рассказывать, и они чередуются. Часть глав написана обычной прозой, от лица человека, у которого есть имя, память и своё мнение. Часть — безличным настоящим временем, тем языком, каким составляют акты, наряды и справки: «производится», «устанавливается», «говорится ему». В этих главах нет рассказчика, и искать его не надо. Так говорит документ, и я не смог придумать честнее способа показать то, что в этом городе не сумел рассказать ни один человек ни одному другому человеку за тридцать лет.

Второе — и это обещание, которое я даю заранее, чтобы его можно было проверить.

В книге три главы, в которых происходит невозможное. Ни в одной из них ничего сверхъестественного не происходит. У каждого такого случая есть полное, скучное, физически исполнимое объяснение, и оно читателю дано — не в примечании и не в финале, а на месте, среди прочих подробностей, так что мимо него легко пройти. Я нигде не пользуюсь чудом, чтобы связать концы.

Но и обратного я не обещаю. Каждое объяснение закрывает всё, кроме одной детали. Всегда одной. Какой именно — в каждом случае разной, и я не буду показывать пальцем.

Есть в этой книге и то, что не объясняется вообще. Три или четыре вещи: пропавший человек, два ключа, одна батарейка. Я оставил их так намеренно. В настоящих делах всегда остаётся папка, которая не идёт в суд, и следователь её не выбрасывает, и через двадцать лет она лежит у него всё там же.

И последнее.

Соль — вещество, которое ничего не делает. Она не горит, не гниёт, не растёт и не портится. Она просто лежит там, куда её положили, двести миллионов лет, и на ней держится всё, что сверху: кровля, вода, город, школа, дом на Первомайской. А потом кто-нибудь переводит её из одного разряда в другой одним движением карандаша по плану горных работ.

Вот, собственно, и всё, что я хотел сказать до начала.

Дальше — двенадцатое апреля.

Глава 1. Четвёртое апреля

1

Телефон зазвонил в шесть сорок, и Валя, ещё не открыв глаз, успела подумать, что для матери рано.

Звонила не мать. Звонила Нина Аркадьевна, завуч второй школы, и говорила она так, как говорят люди, заранее решившие не пугать: медленно, с паузами в середине слов.

— Валентина Сергеевна, у нас во дворе яма.

— Большая?

— Я не знаю, как это называется. У нас во дворе не стало земли.

Валя села. Пол был холодный, как всегда в апреле, когда отопление уже сбавили, а на улице ещё минус. Она посчитала, не думая об этом: тапки, две штуки, оба на месте; стул; куртка на стуле; кобура в ящике; ключи на гвозде, три штуки на кольце и один отдельно. Один отдельно она посмотрела дольше, чем остальные, и отвернулась.

— Детей увели?

— Первая смена приходит к восьми. Сейчас только дежурные и котельная.

— Никого во двор не выпускать. Никого. Я через десять минут.

Она натянула форменные брюки, свитер под китель, взяла со стола вчерашний бутерброд, который сделала себе с вечера и не съела, и, уже в дверях, сняла с него колбасу, съела колбасу, а хлеб положила обратно на тарелку. Тарелка была одна. Ложек в сушилке было девять — она их не считала, она их знала.

На улице стояла оттепель — та первая, апрельская, от которой в Верхосолье не становится ни светлее, ни легче. Снег осел и лежал по обочинам ноздреватыми грядами, и в срезе у самого асфальта был виден весь год: серая полоса, жёлтая полоса, опять серая, тонкая белая — февральская, когда фабрику останавливали на четыре дня. Снег здесь никогда не скрипел. Приезжие всегда замечали это первым и говорили об этом с таким видом, будто сделали открытие: слушайте, а у вас снег не скрипит. Им объясняли про соль. Они кивали и через день переставали слышать.

С севера, над крышами, стояли отвалы — три белые плоские горы, на которых с ночи ещё горели прожектора фабрики, хотя рассвело. Валя не смотрела в ту сторону. Она смотрела под ноги, потому что на Первомайской третий год не чинили тротуар и весной он вспучивался плитами.

До школы было четыреста метров. Она пошла пешком, а машину оставила у подъезда, и потом целый день жалела об этом ровно один раз — когда надо было сесть и закрыть за собой дверь.

Город в это время просыпался сверху вниз: сначала окна на пятых этажах, потом на четвёртых, потом внизу открывался ларёк у автостанции. От Тёплого через дворы тянуло паром — в апреле он держался до половины восьмого и шёл низко, вдоль земли, так что дома по Горняков стояли отрезанные по колено. Пахло, как пахнет здесь всегда в оттепель: мокрым бетоном, углём из котельной и ещё чем-то минеральным, чему приезжие не находят названия, а местные не находят повода искать.

У седьмого дома по Первомайской ей встретилась Люба Кожина с сумкой и сказала, что в магазин привезли молоко, и Валя ответила, что хорошо. Больше на улице никого не было. Позже, вспоминая это утро, она удивлялась, до чего долго — минут двадцать — город ещё ничего не знал, и как ровно, без всякого перехода, эти двадцать минут кончились.

2

Двор второй школы был длинный, вытянутый между спортплощадкой и котельной, и всю жизнь Вали в нём ничего не менялось: те же ворота без сетки, тот же турник, та же будка трансформаторной с надписью, которую закрашивали каждое лето.

Теперь в нём не было куска земли.

Дыра лежала между турником и углом котельной, ближе к котельной. Валя прошла по стеночке, встала на бордюр и посмотрела сверху. Провал был почти круглый, метра три с половиной в поперечнике, с одним обрушенным краем, где асфальт свисал вниз коржом и держался на арматуре. Края были свежие, не осыпавшиеся: земля не растрескалась, а просто кончилась.

От угла котельной до края было девять метров. Она посчитала шагами, потом посчитала ещё раз, обратно.

Внизу стояла вода. Не блестела — стояла, ровно, без всякого движения, и была не чёрная, как в колодце, а мутно-белёсая, будто в неё вылили молоко.

Пахло погребом и стиральным порошком.

— В шесть двадцать, — сказала за спиной Нина Аркадьевна. Она стояла в накинутом на плечи пальто и в туфлях. — Валера вышел котельную открывать и услышал.

— Что услышал?

— Он говорит, шорох. Не грохот, а как будто мешок сахара высыпали. И потом внизу вода — ух.

— Ух?

— Ух, — повторила Нина Аркадьевна виновато. — Я не знаю, как это записать.

— Так и запишем.

Валя достала телефон, сфотографировала провал с четырёх сторон, потом ещё раз с угла котельной, чтобы в кадр попала стена и труба, потому что провалы фотографируют с привязкой к строению, — этому её учили один раз, в две тысячи первом, и с тех пор больше никто не учил.

В багажнике у неё лежал моток сигнальной ленты. Ленты хватило на две трети периметра. Остальное добрали бельевой верёвкой из котельной, серой и жёсткой, всей в узлах, и физрук Валера вбивал колышки в мёрзлую ещё землю обухом топора, и на каждом ударе с турника ссыпался снег.

К половине восьмого стали приходить дети.

Они приходили с двух сторон — от автостанции и от Горняков, — и первые же, увидев ленту, побежали, а те, кто был позади, побежали за первыми. Валя стояла у ленты и говорила одно и то же, одними словами, потому что так проще:

— Идём в школу. Прямо в школу. Никто не задерживается, никто не подходит к ограждению, все идут в школу.

Они шли в школу и смотрели через плечо. Один мальчик, класса третьего, в шапке с помпоном, встал перед ней и спросил серьёзно:

— А это до самого низа?

— Это до воды.

— А вода до самого низа?

— Иди в школу, — сказала Валя.

Младшие классы выводили с восьми до восьми двадцати. Она стояла в вестибюле у гардероба и считала: три класса по коридору направо, три налево, потом вторые, потом третьи. Всего девять кабинетов на первом этаже. Дети шли по стенке, парами, с портфелями, как на пожарной тревоге, и учительницы говорили «спокойно, не бежим» тем самым голосом, каким это говорят двадцать лет подряд.

За гардеробом, в тупике коридора, был школьный музей — застеклённые стенды, вымпелы, макет комбината из оргстекла и фотографии выпусков вдоль всей стены, от шестьдесят четвёртого года и дальше, ряд за рядом, овал за овалом. Стёкла там протирали к каждому Дню города, и в них отражался коридор. Валя простояла там, пропуская мимо себя четвёртый «Б», секунд двадцать, лицом к коридору и спиной к стеклу.

Четвёртый «Б» прошёл, и за ним шёл второй «А», и одна девочка отстала, потому что у неё расстегнулся портфель, и Валя присела, собрала с пола пенал, линейку и яблоко и всё это ей отдала.

— А правда, что там дырка до самого низа? — спросила девочка.

— Не до самого.

— А до какого?

— Иди, тебя ждут.

Девочка пошла и через три шага обернулась, и Валя увидела, что она не боится. Никто из них не боялся. Они выросли в городе, где земля иногда кончается, и им объяснили это в том же возрасте, в каком объясняют про горячий чайник.

Потом она пошла звонить в Березники.

3

В Березниках сказали: расчёт выйдет, время в пути два часа, дорога после Суши перемёрзла и раскисла, так что, может, два с половиной. Спросили, есть ли угроза жилым зданиям. Валя сказала, что котельная в девяти метрах и что котельная отапливает школу и два дома по Горняков. Ей ответили, что поняли, и попросили обозначить периметр.

Периметр был обозначен.

В восемь сорок Валера принёс со склада алюминиевую трёхколенную лестницу и капроновую верёвку с курсов ГО, ещё в заводской упаковке, и сказал, что вниз полезет он.

— Вы полезете, — сказала Валя, — а я потом буду писать, зачем гражданский лез в необследованную полость.

— А вы, значит, не гражданская.

— Я при исполнении.

Он посмотрел на неё, как смотрят на человека, которого знают с четырёх лет, и стал вязать узел.

Лестницу опустили с целого края. Она встала не сразу — сначала ушла куда-то вбок, потом упёрлась. Валя обвязалась под мышки, дважды подёргала верёвку, спустилась на две ступени и остановилась, чтобы посмотреть на стенку в упор.

Стенка была слоёная. Сверху — сорок сантиметров грунта с корнями, потом суглинок, потом полоса светлее, потом длинная белая жила, шедшая наискось и уходившая внутрь, и вдоль этой жилы всё было мокрое и блестело. Она тронула белое пальцем и, не думая, поднесла палец к губам.

Соль. Не та, что в пачке, а горькая, с железом, и от неё сразу стало сухо во рту, как после долгого крика.

Сверху сказали:

— Валентина Сергеевна?

— Спускаюсь.

Дальше воздух стал другой. Не холоднее — плотнее. Наверху, во дворе, было слышно, как гудит котельная и как в школе за двумя рядами окон одновременно двигают стулья, а на глубине двух метров всё это исчезло, и осталось только капание в стороне, справа, за стенкой, ровное и очень частое, как будто там что-то отсчитывали.

Она включила фонарь.

Вода стояла внизу неподвижно, и на её поверхности лежала плёнка, как на остывшем супе. Валя опустила ногу и поняла, что дна нет там, где она думала: лестница стояла на выступе, а от выступа шло дальше вниз, и вниз уходило черно.

Она встала на выступ. Воды было по щиколотку, потом, когда она сделала шаг, по колено. Сапоги промокли сразу, и вода была не ледяная, а просто холодная, и это оказалось хуже, чем если бы она была ледяная.

Свет фонаря доставал недалеко. Полость уходила вбок, под школьный двор, и там, куда луч не добивал, было не темно, а никак — как будто пространство в той стороне просто не предусмотрено. Стены были не земляные. Стены были в потёках, и потёки застыли натёками, слоями, как в пещере, и по этим натёкам вода когда-то сходила очень долго и очень ровно.

Валя повела фонарём вправо, туда, откуда капало.

Человек лежал в трёх шагах.

Он лежал на том же выступе, головой к ней, чуть на боку, и вода стояла ему по щеку — левая половина лица была под водой, правая над. Одна рука была вытянута вдоль тела, вторая подвёрнута. Он был в рубашке и в ватнике, и ватник разбух и разошёлся по шву на плече.

Первое, что Валя подумала, было: он чистый.

Потом она подумала: он белый.

Кожа у него была не серая и не синяя, а именно белая, ровная, слегка блестящая, и она нигде не была порвана. Она была натянута, как бумага на рамке: под ней очень чётко читались скулы, ключица в вырезе рубашки, сухожилия на кисти. Волосы лежали мокрыми прядями и были длинные, ниже уха, но подстриженные — кто-то стриг их, неровно и давно. Ногти на вытянутой руке были обрезаны коротко.

Глаз, который был над водой, был открыт и белый весь, целиком, без зрачка.

Валя стояла и светила ему в лицо, потому что рука с фонарём не двигалась.

Она не считала. Она обнаружила это позже, вечером, когда разбирала день по кускам: там, внизу, она не посчитала ничего — ни шагов, ни ступеней лестницы, ни капель. Впервые с шестнадцати лет счёт просто выключился, как выключается свет во всём подъезде, когда выбивает автомат.

Вода не двигалась. Плёнка на ней стояла ровно, и в плёнке отражался фонарь, и по краям выступа, там, где вода уже сошла и подсохла, лежала белая кайма в палец толщиной, и на воротнике ватника тоже была белая кайма, и в волосах, у самого пробора, белым было забито до кожи.

Рубашка на нём была старая. Воротник вытерся до основы, и в двух местах его штопали — аккуратно, мелким стежком, ниткой другого оттенка.

Рядом с его плечом, на выступе, лежало что-то белое, свёрнутое вчетверо и разбухшее от воды. Валя посветила туда и не стала трогать. Это была ткань. Больше о ней сказать было нечего — она лежала свёрнутая, как кладут в шкаф, а не как роняют.

У его правой руки, в двадцати сантиметрах, лежала батарейка. Пальчиковая, обыкновенная, с полустёршейся надписью. Она лежала на сухом, выше воды, и на ней тоже был белый налёт.

Валя присела, упёршись рукой в стенку. Стенка была мягкая и подалась.

Ему было не сорок и не шестьдесят. Это Валя поняла сразу и не смогла бы объяснить: возраст стоял на его лице не так, как стоит на лицах в Верхосолье, где мужчины к пятидесяти делаются одинаково жёлто-красными и одинаково тяжёлыми. Этого никогда не жгло солнцем. Этого никогда не жгло ветром с отвалов. Кожа у него была младше его самого лет на двадцать, и от этого лицо казалось не молодым, а невозможным — как вещь, вынутая из шкафа, где её сложили в другой стране и в другое время.

Она смотрела на его лицо ещё какое-то время — потом оказалось, что это было почти четыре минуты, потому что Валера наверху успел трижды крикнуть и один раз подёргать верёвку.

Она не сказала вслух ни слова. Она открыла рот и закрыла его.

Наверху крикнули в четвёртый раз, и она ответила, что поднимается, и голос вышел совершенно обычный, рабочий, и от этого ей потом было хуже всего.

4

Наверху пахло весной и котельной.

Валера подал ей руку и вытянул на асфальт, и она села на бордюр, потому что стоять было неудобно, и стала отвязывать верёвку. Узел набух и не шёл. Пальцы были в белом. Она вытерла их о штанину, и на форменной ткани остались две светлые полосы, которые потом не отстирались.

— Ну? — сказал Валера.

Собрались все: истопник, две уборщицы, Нина Аркадьевна, физрук, охранник Гена и человек шесть с улицы, которых никто не звал. Они стояли за лентой полукругом и молчали. Ни один не подошёл к краю.

— Там человек, — сказала Валя.

Никто не ахнул.

Позже, много позже, когда следователь из Перми будет по третьему разу спрашивать её, как реагировали присутствующие, она честно ответит: «Присутствующие вели себя спокойно», и он посмотрит на неё длинно и ничего не запишет.

Нина Аркадьевна прижала ладонь к горлу и спросила:

— Утонул?

— Не знаю.

— Господи. Господи, а кто?

— Не установлено.

Уборщица тётя Рая перекрестилась и сказала:

— Ну хоть не наш.

Валя подняла на неё глаза. Тётя Рая уже отворачивалась и застёгивала халат, и лицо у неё было такое же, как за минуту до этого.

— Двор закрыт, — сказала Валя, вставая. — Никто не подходит. Валера, лестницу оставь как есть, ничего не трогай. Нина Аркадьевна, вторую смену на сегодня отмените и напишите объяснение, что по моему требованию.

— А что писать?

— Что по моему требованию.

Она пошла со двора мимо ленты, мимо турника, мимо будки, и в спину ей никто ничего не сказал. Это было нормально: люди расступались перед формой всю её жизнь. Ненормально было другое, и она поняла это только на углу: за два часа никто не спросил её, как он туда попал.

Она дошла до дома, отперла машину, села и закрыла дверь.

На часах на панели было 9:31.

5

Стёкла запотели изнутри почти сразу.

Рация лежала на пассажирском сиденье. Она сказала её позывной в девять тридцать девять, потом в девять сорок шесть, потом в девять пятьдесят три, и между вызовами шипела ровно и негромко, как капало там, внизу, за стенкой.

Двигатель Валя не заводила.

Решётка обдува на торпеде состояла из вертикальных рёбер. Их было девять. Она посчитала их слева направо, потом справа налево, и оба раза вышло девять, и это было правильно, и от того, что это было правильно, ничего не стало легче.

Сапоги стояли мокрые в лужице на резиновом коврике, и вода из них уже подсыхала по краям белым.

Через дорогу, у первого подъезда, женщина выбивала половик о перила. Удар, пауза, удар. Валя сосчитала до одиннадцати, потом женщина ушла, потом вернулась с другим половиком и начала сначала.

В десять одиннадцать она вытерла лицо рукавом, дважды, взяла рацию и нажала тангенту.

— Тридцать четвёртый, на приёме.

— Тридцать четвёртый, где вы ходите? — сказал дежурный.

— По существу вызова, — сказала Валя. — Докладываю. Четвёртого апреля в шесть двадцать во дворе средней школы номер два, город Верхосолье, произошло обрушение грунта. Провал ориентировочно три с половиной метра в поперечнике, глубина по замеру четыре метра, на дне полость с рассолом. В полости на выступе обнаружено тело.

— Тело чьё?

Пауза была короткая. Валя потом много раз проверяла себя и каждый раз честно устанавливала, что пауза была короткая, потому что она успела за это время сделать вдох и ничего больше.

— Труп мужчины, — сказала она. — Личность не установлена. Возраст ориентировочно от сорока до шестидесяти. Признаков насильственной смерти при визуальном осмотре не наблюдала. Прошу направить следственно-оперативную группу и специалиста, доступ в полость возможен только с использованием снаряжения.

— Приняли. Записываю: неустановленный мужчина.

— Неустановленный мужчина, — повторила Валя.

— Валь, — сказал дежурный уже нормальным голосом, — а он там давно?

— Не знаю.

— Ну а на вид?

— На вид, — сказала Валя, — он там недавно.

Она положила рацию на сиденье и посмотрела на телефон.

Два пропущенных. Оба от матери. Первый в семь ноль пять, второй в семь двенадцать.

Валя держала телефон в руке минуты полторы, потом положила его экраном вниз на панель и завела машину. Печка дунула холодным, и через девять рёбер обдува пошёл воздух, и стекло стало проясняться снизу вверх — сначала капот, потом двор, потом мужчина, стоявший на другой стороне улицы у мусорных баков.

Это был Пётр Ильич Кожин, семьдесят один год, пенсионер, Горняков, шестнадцать. Он стоял в расстёгнутом пальто, без шапки, с пустым бидоном в руке, и смотрел не на неё, а поверх крыш — туда, где над деревьями торчал ржавый копёр второго рудника, единственное, что видно из любой точки города.

Валя опустила стекло.

— Пётр Ильич.

Он повернулся и подошёл, и лицо у него было доброе и растерянное, как всегда.

— Валечка. Говорят, во второй школе провалилось.

— Провалилось.

— Глубоко?

— Четыре метра.

Кожин покивал, посмотрел на бидон, зачем-то переставил его в другую руку.

— Значит, вышел, — сказал он.

Валя ничего не ответила. Он этого, кажется, и не ждал: постоял ещё немного, сказал «ну, дай Бог», и пошёл к магазину, и шёл он медленно, аккуратно обходя лужи, как ходят люди, у которых сегодня ещё много дел.

Валя сидела и смотрела ему вслед, пока он не свернул.

Потом она достала из бардачка блокнот, открыла на чистой странице и записала, как её учили записывать со слов очевидцев, дословно и в кавычках, одно короткое предложение.

И только дописав, поняла, что не спросила его — кто.

Глава 2. Двенадцатое апреля

1

В ноль часов сорок минут клеть уходит вниз.

В клети двадцать один человек. Они стоят плотно, лицом в одну сторону, потому что иначе не помещаются, и держатся не за поручень, а друг за друга. Свет в стволе идёт полосами: отметка, темнота, отметка, темнота. Отметок девять. Считать их — привычка, от которой не отучаются: человек, спускавшийся сюда двадцать лет, всё равно считает, хотя знает результат.

Внизу тепло. Наверху минус шесть и наледь на ступенях, а здесь плюс восемнадцать и сухо, и первое, что делают все, выйдя из клети, — расстёгиваются.

Воздух пахнет не землёй. Он пахнет вымытым полом.

Соль здесь везде и ни в чём не участвует: она на почве, на кровле, на плечах, она хрустит под сапогом, она набивается в резьбу и в замки, она садится на ресницы. Её не замечают. Хлеб берут с собой в газете, а соли с собой не берут.

По околоствольному двору идут пешком до депо, дальше — электровозом. Двадцать одна каска, два аккумуляторных фонаря на бригаду сверх нормы, самоспасатели у каждого на поясе. Самоспасатели не проверяют. Их не проверяют никогда, потому что за одиннадцать лет работы рудника они ни разу не понадобились, а вещи, которые ни разу не понадобились, перестают быть вещами и делаются частью пояса.

В наряде на смену, в графе «задание», написано: выемка целика в камере девять, четвёртая панель.

Наряд подписан начальником участка. Против графы «основание» стоит прочерк.

2

Четвёртая панель — самая дальняя. До неё от ствола четыре с половиной километра, и последние девятьсот метров электровоз не идёт, потому что путь снят ещё в феврале и не восстановлен.