Пепел над тайгой

Аня сжала кулак. Амулет под рубахой, тёплый, прижался к груди. Она не хотела говорить бабушке. Бабушка будет волноваться. Будет шептать заклинания, жечь травы, смотреть на небо. Но Тускар прав. Бабушка — старшая. Если Аня не вернётся, люди должны знать, что делать.

— Скажу утром. Перед выходом.

— Скажи вечером. Чтобы всю ночь знала. Если что — успеет.

Аня вздохнула. Пар изо рта поднялся облаком, растаял в зябком воздухе.

— Ладно. Скажу сейчас.

Она шагнула к чуму, но остановилась. Обернулась. Тускар стоял неподвижно, как скала. Широкие плечи, коготь на поясе, тяжёлые руки. Он смотрел на запад. Там, за лесом, догорала полоса света. Солнце село. Похолодало.

Аня вошла в чум. Бабушка сидела у очага, помешивала что-то в котле. Посмотрела на Аню. Глаза старые, мудрые. И тут Аня увидела: бабушка не просто смотрела. Она боялась. Впервые за всё время — боялась. Это было в том, как она держала веточку, как сидела — слишком прямо, слишком неподвижно. Как будто ждала удара.

— Завтра, — сказала Аня. — Я иду к «Рассвету». С Тускаром.

Бабушка не ответила. Не кивнула. Она отвернулась — медленно, будто через силу, — и закрыла лицо ладонями. Не по-шамански. Не как старая ведунья, знающая всё наперёд. А как старая женщина, которая вдруг поняла, что не знает ничего. Что все её травы, все её песни, все её духи — ничто перед тем, что идёт.

Аня села рядом, протянула руки к огню. И тут бабушка сделала то, чего Аня не видела никогда. Она убрала ладони от лица, наклонилась вперёд — и накрыла угли в очаге ладонью. Просто накрыла. Пальцы зашипели, кожа покраснела, но бабушка не отнимала руку. Она держала её над огнём — долго, не мигая. И смотрела не на Аню, а куда-то сквозь, за стены чума, туда, где под землёй что-то просыпалось.

Камни гудели. Земля стонала.

Завтра будет долгий день.