Пепел над тайгой

Сова вынула из кармана свёрток. Она раскладывала их на фанере по десять, каждый раз ровным рядом, и Марк считал вместе с ней, шевеля губами. Пятьдесят. Она выложила последний десяток и накрыла ладонью.

— Пятьдесят, — сказала она.

Марк записал: «50». Остальные шесть лежали у неё за подкладкой ушанки, которую она пока несла в руке.

Внутри пахло мелом, мокрым войлоком и керосином. В вестибюле на полу сидели люди, много, и у каждого рядом стоял узел или ведро. Сова считала по обуви: сапоги, калоши, валенки не по сезону, чьи-то босые ноги, обёрнутые тряпками. Девяносто две пары, не считая детских. Потом она сбилась, потому что мимо несли Дыма на мешковине, и кто-то из сидящих встал и отодвинулся к стене.

Дыма положили в классе у печки. Катя расстёгивала на нём бушлат и ни на кого не смотрела. Тихий поставил на подоконник жестяную коробку из-под монпасье и сел рядом. Человек в сером халате остановился над коробкой и спросил:

— Это у вас что?

— Лампа, — сказал Тихий.

— Работает?

— Нет.

— А когда работает?

Тихий поднял глаза. Сова никогда не видела, чтобы он так смотрел на взрослого, как на равного.

— Когда рядом то, что нужно, — сказал он.

Человек в халате кивнул и пошёл дальше.

В шесть вечера всех позвали в зал.

Зал был спортивный, с высокими окнами и шведской стенкой, и людей в нём набилось столько, что стены казались шире. Окна уже запотели. Семёнов вышел на середину один, без шапки. Сова прикинула: пятьдесят, не меньше. Руки он держал за спиной, как держат то, что дрожит.

Он начал не с речи. Он взял у Марка листок и стал читать.

— Фомин Николай Иванович. Лазарев Андрей Петрович. Яковлев Игорь Сергеевич.

Он читал по одному, с паузой, и в паузах в зале слышно было, как кто-то кашляет. Сова достала тетрадь. Она открыла чистую страницу, провела посередине черту и написала сверху два слова: «Считается» и «Не считается». Справа ничего не поставила. Слева записала три фамилии.

— Эти трое выехали в полдень к мосту, — сказал Семёнов. — Не вернулись. Машина не вернулась. Стреляли у моста. Кто видел, говорите.

В зале стало так тихо, что стал слышен гул под полом, ровный, с передышкой, и Сова поймала себя на том, что считает паузы вместе с Тихим, хотя он стоял далеко.

— Это Кузнецов, — сказал кто-то в глубине, хриплый старик. — Окруженцы. Гаражи. Они вчера у колонки...

— Помолчите, — сказал Семёнов, не повышая голоса. — Версия. Принято. — Он повернулся и нашёл глазами Серого, не Ивана, Серого, потому что тот стоял у стены с автоматом и не прятал его. — Сегодня в полдень в посёлке стреляли из автомата Калашникова. У вас такой есть. Мне доложили, что ствол пахнет порохом. Свежим.

— Я стрелял по зверю, — сказал Серый.

— По какому зверю?

— По волку. Он лез в окно.

— Зверей я не считаю, — сказал Семёнов.

Он сказал это спокойно, как говорят о погоде, и Сова увидела, как Иван сделал шаг и остановился. Шаг был маленький. Остановка была больше.

— Оружие на стол до утра, — продолжал Семёнов. — Все. Кто не сдаст, тот не считается.

Он замолчал и посмотрел поверх голов, туда, где у окна стояла Елена Матвеевна с детьми. Сова не поняла этого взгляда.

Сова написала справа: «Звери». Зачеркнула. Написала: «Серый». Тоже зачеркнула.

К ночи стало холодно.

Сначала это было просто прохладно, как бывает в большом помещении, из которого вышел воздух. Потом на стёклах изнутри, от дыхания ста сорока человек, выросла изморозь, белая, шерстистая, с ёлочным узором. Сова ходила по залу между спящими и считала их по пару: у каждого над лицом стояло своё облачко, тонкое и быстрое у детей, длинное у стариков. Она шла вдоль рядов и записывала на ладони, чтобы не терять счёта. В конце ряда получилось сто сорок одно.

Градусник на гвозде за окном показывал минус три. Она записала.

Лис спал, свернувшись у шведской стенки, и дышал со свистом, и Сова положила на него свою телогрейку, потому что у него в бинтах мёрзла рука. Серый сидел у стены с автоматом поперёк колен и не спал. Иван стоял у двери в коридор и смотрел на ручку.

Ложки у неё не было. Она потеряла её ещё в цехе и знала это, но проверила карманы: два раза, потом третий. Рукавиц тоже не было.

Сова села на пол у батареи, которая не грела, и достала ушанку. Тесёмки, как всегда, висели развязанными. Она надела ушанку на голову и почувствовала, как под подкладкой, у самого виска, шесть гильз стукнулись друг о друга.

Тетрадь лежала на коленях. Карандаш в пальцах не слушался.

Слева, под тремя фамилиями, она дописала: «Волки: 11. Иван, Серый, Бородач, Дым, Катя, Тихий, Костястый, Гроза, Бизон, Лис, Сова». Справа осталась пустота, и она долго смотрела на неё. Потом написала: «Мост».

Шесть патронов лежали под подкладкой и согревались от её головы. Их она не записала.

Глава 16. Расписка

Марк пришёл за ним в начале первого ночи. Он не тронул Ивана за плечо, а присел и сказал шёпотом, как будят детей:

— Майор просит.

Иван встал. Левое плечо отозвалось тупо. Серый поднял глаза от автомата, посмотрел на Марка, на Ивана, снова на автомат.

— Сиди, — сказал Иван.

В коридоре было холоднее, чем в зале, и дыхание шло перед лицом белым комом. На батарее у стены кто-то оставил рукавицы, и они висели, как две сложенные ладони. Марк шёл впереди, не оглядываясь, и под его сапогами в тишине хрустел песок, принесённый с улицы.

Кабинет директора пах керосином, сладким чаем и золой. Печка в углу горела, три полена стояли шалашиком, и жар от неё бил в лицо. Над столом висела карта посёлка с красными булавками, три из них были выдернуты, и дырочки темнели в бумаге. На столе лежала книга в клеёнчатом переплёте, стоял стакан в железном подстаканнике, а рядом, как кладут часы, лежал пистолет в кобуре.

Семёнов не встал.

— Сядь, командир. В этой школе все стоят.

Иван сел. Майор двинул стакан пальцем, подстаканник звякнул о блюдце: стакан был пуст, и на донце темнела размокшая заварка.

— Трое, — сказал Семёнов. — Фомин двадцать лет водил мою машину. Лазареву было двадцать два.

Он ничего не спросил. Иван подождал.

— Мы слышали очередь, — сказал он. — Из цеха. После полудня. Не наша.

— Откуда знаешь?

— Мы стреляли раньше, у себя. Три раза. По зверю в окне. Остальное шло от реки.

— Зверей я не считаю, — сказал Семёнов, но тише и без прежней гладкости.

Иван достал из кармана носовой платок, завязанный узлом, положил на стол и вернул руку в карман, на камень. Узел был тугой, Тихий вязал. Марк у двери подался вперёд.

— Что это?

— То, что лезло в окно. Откройте.

Семёнов долго смотрел на платок. Потом развязал. Руки у него дрожали, и он не пытался это скрыть, потому что скрывать, видно, было уже некому. Внутри лежали белые крошки величиной с рисовое зерно, жёсткие, с острыми гранями. Он взял одну двумя пальцами. Крошка вошла ему под ноготь, и на подушечке выступила капля крови.

— Тёплые были, — сказал Иван. — Остывают.

Семёнов слизнул кровь. Посмотрел на крошку.

— Кремень, — сказал он и замолчал надолго.

Потом раскрыл клеёнчатую книгу, нашёл чистую строку под тремя зачёркнутыми фамилиями и вывел: «Звери». Спросил, не поднимая головы:

— Сколько?

— Восемь. Может, девять.

Он вывел «8–9». Строку обвёл дважды.

— Оружие, — сказал Семёнов. — На стол до утра. Я сказал при всех.

Иван молчал, пока в печке не треснуло полено.

— Всё, — сказал Иван. — По расписке. Карабин вы взяли. Патроны у вас, пятьдесят. Автомат остаётся у Серого.

— Автомат без патронов.

— Палка, — согласился Иван. — Пока вы не решите иначе.

Семёнов посмотрел на него, и Майор смотрел на него и молчал.

— По пять патронов на дежурство, — сказал Семёнов. — Под роспись. Выдаёт Марк.

Марк вздохнул и записал.

— Теперь ампулы, — сказал Иван. — У меня парень лежит с ногой до кости. У Кати одна ампула, и она на исходе.

— У меня две, — сказал Семёнов. — Больше нет и не будет. Две ампулы пенициллина, одна аптечка на весь посёлок.

Иван молчал.

— За что? — спросил он.

— За лампу.

Иван не сразу понял.

— Мне доложили, что у вас парень с лампой в жестянке. Что это?

— Она чует зверей, — сказал Иван.

— Чует, — повторил Семёнов и поморщился. — Пусть сидит у входа. Каждую ночь.

Иван положил ладонь на карман бушлата. Камень лежал в нём тёплый, ровный, как зверёк, прикорнувший к бедру. Лампа не загоралась без него. Это знали двое: он и Тихий. Ладонь у Ивана стала мокрой.

— Он будет сидеть, — сказал Иван. — И я с ним.

— Зачем ты?

— Он тихий. Ему нужен кто-то рядом.

Семёнов смотрел, и Иван выдержал. Потом майор взял стакан, повертел и поставил обратно.

— Ладно. Две ампулы.

— Утром поздно.

— Сейчас, — сказал Семёнов, и Марк, не дожидаясь, вышел.

Он вернулся с бумажным свёртком. Две ампулы лежали в нём рядом, как два карандаша.

Остальное было мельче. На рассвете к мосту: Марк с последним милиционером и пятеро «Волков». Привезти тела, посмотреть следы. Имя майор назвал сам, без нажима:

— Кузнецов. Прапорщик. Гаражи. — Он произнёс «гаражи» так, как называют болезнь. — У него есть всё, что было у меня: бензин, автоматы, рация.

Иван ждал продолжения, но Семёнов уже писал.

— Иди, командир. Поспи.

У двери Иван остановился.

— Майор. А если не он?

Семёнов не поднял головы.

— Тогда те, кто был у моста, тоже где-то считаются.

В зале стояла тишина. Над спящими висели облачка пара, у каждого своё. Иван шёл между телами, переступая через вытянутые ноги, и увидел, что Серый не спит. Он смотрел на Ивана молча.

Иван сел рядом, достал свёрток.

— Для Дыма. Отнеси Кате.

— А автомат?

— При тебе. Патроны у майора. Будем получать по пять.

— Палка, — сказал Серый.

— Палка.

Серый усмехнулся одним уголком рта, взял свёрток, не касаясь пальцев, и встал. В дверях оглянулся: хотел что-то сказать и не сказал.

Тихий уже сидел у входной двери, спиной к косяку, с жестяной коробкой на коленях. Он поднял глаза.

— Командир.

— Я с тобой, — сказал Иван.

Он сел рядом. Лампа, до этого мёртвая, мигнула и затеплилась: сначала красным кончиком нити, потом ровно, жёлтым светом. Тихий посмотрел на лампу, потом на Ивана и ничего не сказал. Иван положил руку на карман.

Они просидели до рассвета. Каждые две-три минуты Тихий трижды стучал костяшкой по полу, быстро, не глядя.