Пепел над тайгой

Он сел. Мешковина сползла. Воздух вокруг сделался ледяным, будто кто-то открыл невидимую дверь. Иван поставил ладони на пол. Шершавый, ледяной. Под пальцами — едва уловимая дрожь. Как будто под цехом что-то работало. Медленно, ритмично. Не механизм. Механизм звучал бы иначе. Это было глубже, тише.

Он встал. Ботинки стояли рядом, он сунул в них ноги, не зашнуровывая. Шагнул к окну. По дороге глянул на Дыма — тот спал сидя, зажигалка выпала из руки, лежала на полу. Иван не стал будить.

Разбитое окно было затянуто куском фанеры, но в углу осталась щель. Он приник к ней. Снаружи — темнота. Ни луны, ни звёзд. Небо глухое, без единого проблеска. Только где-то далеко, в стороне Чёрной Сопки, оно чуть светлее. Не рассвет. Что-то другое. Мутное, как бельмо.

Иван прижался лбом к раме. И тут заметил: стекло в углу окна, то, что уцелело, — дрожит. Мелко, часто. Он коснулся его пальцем. Стекло вибрировало. Тонко, часто. Звук шёл от него, а не от пола. Как будто стекло было барабаном, а за ним — невидимая рука. Но снаружи никого не было.

Гул стал громче. Теперь он слышал его не только ушами — чувствовал ступнями. Пол под ногами ходил ходуном, едва заметно. Иван опустил взгляд. Лужица воды у верстака — та, что натекла с балки — подрагивала. По её поверхности расходились круги, как от брошенного камня. Но камня не было.

Он посмотрел в сторону Чёрной Сопки. Сопка стояла далеко, за лесом, за двумя грядами, за рекой — и Иван знал её с детства, знал каждую трещину на её склонах, каждый выход молочно-белого кварца на вершине, куда лазил мальчишкой, чтобы приложить ухо к серой породе и услышать тихий звон, похожий на гул провода под ветром. Но тогда этот звон длился секунду, а теперь не прекращался. Он шёл оттуда, из самой глубины, из-под подошвы Сопки, и в нём было что-то, от чего кровь стыла в жилах, — не угроза, не злоба, а нечто худшее: равнодушие. Такое же равнодушное, как сама земля. Как камень. Как время.

Звук был низкий, тянущий, не механический. Так мог бы гудеть камень, если бы у него было горло.

Стекло дрожало сильнее. Иван сжал челюсти. В ушах зазвенело — высоко, противно. Как будто кто-то вёл по краю стекла мокрым пальцем. Он хотел отойти, но ноги не слушались. Стоял и смотрел в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Ничего. Только чёрные стволы сосен, мокрые от росы. И над ними — та же глухая чернота.

Гул достиг пика. Стекло задрожало так, что, казалось, вот-вот лопнет. Иван задержал дыхание. Пар перестал выходить. Тишина. Потом — резкий щелчок. Где-то в стене. Как будто лопнула перегородка. И всё стихло. Стекло замерло. Пол перестал дрожать. Круги на воде расплылись и исчезли.

Иван ещё постоял у окна. Потом отступил. Вернулся на лежанку, лёг. Угли в бочке почти погасли, только чуть тлели. Дым спал, уронив голову на грудь. Бородач храпел. Серый не шевелился.

Иван смотрел в потолок. Сон не шёл. В голове было пусто. Только где-то на самом дне, под рёбрами, всё ещё сидел тот же камень. Тяжёлый. Ледяной. Как осколок стекла, который дрожит, даже когда всё стихло. И где-то у бедра, в кармане, лежал кварц. Обычная галька. Он больше не казался тёплым.

Глава 2

ГЛАВА 2

Песнь камней

Аня проснулась от стужи. Оленья шкура сползла на пол, и ледяной воздух чума забрался под меховую рубаху, пробрал до костей. Она села, подтянула колени к груди, дыша на ладони. Пар изо рта повис перед лицом, медленно растаял в полумраке.

Чум был низкий, прокопчённый. Очаг в центре ещё тлел — красные угли под серым пеплом, слабое тепло. Бабушка сидела у огня на оленьей шкуре, поджав ноги. Её руки — коричневые, в морщинах, как старая берёста — держали кружку. Из кружки поднимался пар, густой, пахнущий травами и дымом.

— Проснулась, — бабушка не обернулась. Голос был тихий, надтреснутый. Она помешала что-то в кружке сухой веточкой. — Садись. Пей.

Аня поднялась, накинула на плечи шкуру, подошла. Села напротив, протянула руки к огню. Угли вспыхнули, лизнули сухую кору. Тепло коснулось лица. Она взяла кружку. Глиняная, тяжёлая, с трещиной по краю. Отвар пах горько — полынь, багульник, ещё что-то, чего Аня не знала. Она сделала глоток. Горло обожгло, потом стало тепло.

— Земля стонет, — сказала бабушка. Она смотрела на огонь, и в её глазах, чёрных, глубоких, плясали отблески. — Духи не спят. Всю ночь ходили. Я слышала.

— Я тоже слышала, — Аня обхватила кружку обеими руками. Пальцы согрелись, закололи иголками. — Под полом дышит кто-то. Большой.

— Не под полом. — Бабушка покачала головой. Медные кольца на пальцах звякнули. — Под камнем. Сопка дышит. Она всегда дышала, только раньше тихо. А теперь громко. Слишком громко.

Аня отпила ещё. Отвар был тёплый, но не горячий. Бабушка никогда не давала кипяток — говорила, что вода должна помнить огонь, а не кипеть от него. В чуме пахло дымом от кизяка, сушёной рыбой, развешанной под потолком, и травами. Пучки сухого багульника висели у входа, качались от сквозняка. На груди у Ани, под рубахой, висел амулет. Маленький медведь из тёмного дерева, обмотанный сухожилием. Бабушка дала его, когда Аня была совсем маленькой. Сказала: «Это не игрушка. Это память. Пока он у тебя, тайга тебя знает».

— Сегодня далеко на север не ходи, — бабушка повернулась к ней. Лицо у неё было тёмное, сухое, как старая земля. Глаза смотрели прямо. — Слышишь? Не ходи. Там плохое место. Голова закружится, ноги сами поведут. И не заметишь, как уйдёшь. Я знаю. Я видела таких.

— На север мне не надо, — Аня пожала плечами. — Сети на востоке. Ягель — у реки. Олени объели, надо собрать.

— Рыбу проверь. Ягель собирай. Но на север — ни шагу. — Бабушка протянула руку, накрыла ладонь Ани своей. Кожа была шершавая, тёплая. — Обещай.

Аня кивнула. Бабушка редко говорила просто так. Если сказала — значит, знала. Она всегда знала. Знала, когда придёт дождь, когда олени уйдут на другой пастбище, когда в чум придут гости. Знала и молчала. Но иногда предупреждала. Как сейчас.

— Обещаю, — сказала Аня.

Бабушка отпустила её руку, снова повернулась к огню. Запела тихо, под нос. Слова были неразборчивые, старые, тягучие. Аня не понимала их, но знала, что это не просто песня. Так бабушка разговаривала с огнём. С духами. С тайгой.

Аня допила отвар, поставила кружку на землю. Поднялась, сбросила шкуру. Начала собираться. Натянула меховые унты, подвязала ремни. Накинула куртку из оленьей кожи, проверила нож на поясе. Гул под ногами стих. Земля замерла. Только дрова в очаге потрескивали, да бабушка пела.

Выйдя из чума, Аня вдохнула зябкий воздух. Небо было серое, низкое. Над лесом висела плотная хмарь — ни просвета, ни солнца. Она смотрела на неё несколько секунд, потом отвернулась. Надо было проверить сети, собрать ягель, накормить оленей. На север — не пойдёт. Сегодня — не пойдёт.

Тускар ждал её у костра, не у чума, а чуть в стороне, где вчера вечером жгли сушняк. Кострище ещё дымилось, серые угли подёрнулись пеплом. Тускар сидел на корточках, спиной к лесу. Широкая меховая безрукавка топорщилась на плечах, на поясе висел медвежий коготь — длинный, загнутый, жёлтый от времени. Он не обернулся, когда Аня подошла, только чуть повёл головой.

— Долго спишь, — сказал он.

— Бабушка отвар давала. Говорила, земля стонет.

— Стонет, да. — Тускар поднялся. Ростом он был не выше Ани, но в плечах — косая сажень. — Всю ночь стонала. Олени беспокоились. Я ходил, смотрел.

Он двинулся к лесу, не оглядываясь. Аня пошла следом. Тропа была узкая, вилась между сосен, огибала валежник. Под ногами пружинил мох, мокрый от росы. Пахло хвоей и речной водой. Где-то недалеко журчал ручей. Птицы кричали редко, будто тоже прислушивались. Шли молча. Тускар не любил разговаривать зря. Аня знала это с детства. Он был из тех, кто сначала смотрит, потом думает, и только потом говорит. Если говорит.

У ручья он остановился. Ручей был неглубокий, вода тёмная, торфяная. Через него было перекинуто бревно — старое, скользкое. Тускар показал рукой вниз, на землю у самой воды.

— Смотри.

Аня присела. На глинистом берегу, там, где ручей подмывал корни, темнели следы. Сапоги. Чёткие, глубокие. Подошва с рубчатым рисунком — ёлочкой. Не эвенкийские. У них подошвы гладкие, из сыромятной кожи. А эти — фабричные, тяжёлые. Она провела пальцами по отпечатку. Глина была стылая, но след уже начал подсыхать. Свежий. Ночной.

— Вчера тут не было, — сказал Тускар. Он стоял над ней, скрестив руки. — Я вчера ходил этой тропой. Утром. Пусто было.

— Сколько их? — Аня поднялась, отряхнула колени.

— Двое. Может, трое. — Тускар кивнул на сломанную ветку, что висела над тропой. Ветка была сухая, но излом — белый, свежий. — Один высокий. Ветку задел головой. Второй ниже. Шли к ручью, потом обратно. В сторону русских.

Аня нахмурилась. Русские. Лесопилка была к юго-востоку, за двумя грядами. Оттуда иногда приходили — за рыбой, за ягелем, за дичью. Но в последние дни не приходили. Аня знала: у них свои проблемы. Ссоры, голод, холод.

— Ты видел их?

— Нет. Только следы. — Тускар потрогал коготь на поясе. — Ночью ходили. Как воры. Если бы говорить хотели — днём пришли бы, к костру. А эти — тайком. Плохо.

Он помолчал, потом добавил:

— Дозоры надо ставить. Больше. Со стороны ручья. И у старой сосны, где тропа раздваивается.

Аня кивнула. Тускар был прав. Если чужие ходят ночью, надо смотреть в оба. У них не так много людей — старики, женщины, дети. Мужчин — трое, считая Тускара. Ещё подростки, но какие из них воины.

— Двоих у ручья поставим, — сказала она. — И одного у сосны. Кэрэну скажу.

— Кэрэн молодой. Спит крепко.

— Разбужу.

Тускар хмыкнул. Посмотрел на небо. Оно было серое, ровное, как оленья шкура. Ни просвета, ни солнца.

— Бабушка говорит, на север не ходить. Говорит, камни поют.

— Поют, да. Я слышал ночью. Как будто стонет кто-то. Но не злой. Просто старый. — Он помолчал. — Слушай её. Она не просто так говорит.

Они пошли обратно. Тропа поднималась в горку, между корявыми соснами. На ветках висели клочья мха, серые, как бороды. Аня шла следом за Тускаром, смотрела под ноги. Следов больше не было. Чужие шли по ручью, потом свернули. Аккуратно. Но ветку всё равно задели. Значит, торопились.

У стойбища их встретил запах дыма и варёной рыбы. Женщины уже хлопотали у котлов. Дети бегали между чумами, играли в палочки. Аня остановилась у крайнего чума, где жил Кэрэн с матерью.

— Кэрэн! — позвала она.

Из чума высунулась заспанная физиономия. Мальчишка, лет четырнадцати. Волосы всклокочены, глаза мутные.

— Чего?

— Вставай. Пойдёшь в дозор. К ручью.

— Сейчас?

— Сейчас. Тускар скажет, где встать.

Кэрэн исчез в чуме, загремел чем-то. Аня обернулась. Тускар стоял в стороне, смотрел на лес. Она подошла к нему.

— Думаешь, они вернутся?

— Вернутся. Ночью. Или завтра. Они что-то ищут. — Он повернул голову, посмотрел на Аню. Глаза у него были узкие, тёмные, как угли. — Ты амулет носишь?

Аня коснулась груди через ткань.

— Ношу.

— Носи. Он тебя знает. Тайга тебя знает. Пока так — не тронут.

Вихрь ждал их у большого костра, где обычно собирались старейшины. Он не сидел, а стоял, переминаясь с ноги на ногу. Молодой, жилистый, с вечно сбитым дыханием. Увидев Аню, шагнул навстречу, заговорил быстро, глотая слова.

— Русские! На тропе у развилки перехватили. Трое их было. Мы с Бату оленя несли, а они — навстречу. Один — командир, угрюмый, молчаливый. Второй — со шрамом от ожога на пол-лица, за нож сразу хватался. Третий — пацан длинный, зажигалкой всё щёлкал. Оленя хотели отнять.

Аня остановилась.

— Отдали?

— Чёрта с два! Мы с Бату стояли крепко. Тот, со шрамом, дёрнулся было, но их командир осадил. Сказал: в следующий раз стрелять будут без разговоров. Но тушу мы отстояли. Вон она, в чуме у Орлана, уже разделали.

Он говорил громко, и на голос уже собирались люди. Женщины с котлами, старики с трубками, подростки. Собаки подняли лай, закрутились у ног. Пахло дымом, свежим мясом и кровью — Вихрь и вправду только что доводил до конца разделку: снимал остатки с костей, складывал в мешок. Руки у него были в бурых пятнах, под ногтями запеклось.

Из чума выскочил Орлан. Молодой, широкоплечий, с обветренным лицом. За ним — двое охотников, братья. Все трое — из одной семьи, что жила на краю стойбища. У Орлана на поясе висел нож в потёртых ножнах, а за плечом — лук. Он подбежал, оттолкнул кого-то из толпы.

— Перешли границу! — крикнул он, не глядя на Аню. — Надо ответить! Я братьев возьму, пойду к лесопилке. Сожгу их цех к чёртовой матери. Пока они не вернулись!

Аня шагнула вперёд. Она знала Орлана с детства — он был из тех, кто сначала бьёт, потом думает. Но сейчас в его глазах был не только гнев. Был план. И это было хуже.

— Погоди, — сказала она. — Не «сожгу». Ты что предлагаешь?

Орлан остановился. Дышал часто, но глаза сузились — он не ожидал, что его спросят.

— Перехватить их на тропе, — сказал он. — Когда они пойдут к «Рассвету». Я знаю их тропу. Знаю, где они останавливаются. Мы с братьями сядем в засаду. Ночью. Возьмём языка. Узнаем, что у них там.

Тускар за спиной Ани шевельнулся. Не шагнул вперёд, не перекрыл дорогу — просто шевельнулся. И Аня поняла: план ей нравится. Он хороший. Но она не может его принять.

— Не пущу, — сказала она.

— Почему? — Орлан шагнул ближе. — Потому что я молодой? Потому что не командир? Скажи честно, Аня. План хороший. Ты сама знаешь.

— Хороший, — согласилась она. — И поэтому не пущу. Потому что если ты возьмёшь языка — они придут за ним. Все. С автоматами. И тогда уже неважно будет, кто первый начал.

Орлан замер. Братья за его спиной переглянулись. Один сплюнул под ноги. Другой положил ладонь на древко копья. Не поднял. Но положил. И Тускар — Тускар молчал. Аня чувствовала его за спиной, чувствовала, что он не перекрывает дорогу Орлану, не встаёт рядом с ней. Он ждал. И это было хуже, чем если бы он спорил.

— Ты не понимаешь, — сказал Орлан. — У меня мать. Сестра. Если они придут — они не будут разговаривать. Они просто сожгут.

— И поэтому ты хочешь привести их сюда? — Аня шагнула ближе. — Ты возьмёшь языка, они придут. Ты убьёшь его — они придут. Ты отпустишь его — они придут. Единственный способ не привести их — не начинать. Ты этого не понимаешь?

Орлан замер. Кулаки разжались, потом снова сжались. Он смотрел в сторону, сопел. Братья за его спиной не расходились. Тот, что сплюнул, смотрел на Аню тяжёлым, недоверчивым взглядом. В толпе кто-то негромко, но внятно сказал: «Оленя-то не вернём». Орлан услышал. Плечи у него дёрнулись.

— Ладно, — сказал он глухо. — Но если они вернутся — я не буду стоять. Слышишь? Не буду.

— Не будешь, — согласилась Аня. — Но сначала — понять, сколько их и что задумали.

Орлан постоял ещё секунду. Потом развернулся и пошёл к своему чуму. Братья — за ним. Один, уходя, ещё раз сплюнул. Аня смотрела им в спины. Она понимала Орлана. Понимала страх. И понимала, что план его был хорош. И что она только что потеряла часть своего авторитета — потому что отказала не из слабости, а из осторожности. А осторожность в голодной тайге стоит дешевле храбрости.

Тускар вышел вперёд, встал рядом с Аней. Посмотрел на Орлана, потом на Вихря.

— Вихрь, ты следы видел? Куда они пошли?

— На юго-восток. К лесопилке. — Вихрь почесал затылок. — Шли быстро. Не оглядывались.

— Значит, не боятся. Или торопятся. Надо посмотреть, что у них там. Может, готовятся к чему-то. Может, просто голодные.

— Голодные не угрожают, — буркнул Орлан от своего чума, не оборачиваясь.

— Голодные — самые опасные. Я видел голодных. Они как волки зимой. Всё равно, что им терять.

Аня обвела взглядом собравшихся. Люди молчали, ждали. Она видела страх в глазах женщин, злость у молодых. Вихрь стоял, опустив голову. Орлан — у своего чума, сжав лук. Тускар — спокойный, надёжный. И Аня знала: он не поддержал её. Не спорил, но и не встал рядом так, как мог бы. Он ждал. Проверял. Может быть, впервые за долгое время — сомневался.

— Слушайте, — сказала она громко. — Сегодня ночью усиливаем дозоры. Двое у ручья, двое у старой сосны. Ещё двое — по краю стойбища, с собаками. Если кто-то подойдёт — не стрелять без приказа. Сначала сигнал, потом решаем.

Она повернулась к Тускару.

— Завтра с утра пойдём к «Рассвету». Я и ты. Проверим. Вернёмся к вечеру.

Тускар кивнул. Медленно. И в этом кивке Аня не прочитала ни одобрения, ни поддержки. Просто согласие. Просто — «ладно».

— Вихрь пусть остаётся, — сказала Аня. — Он молодой. Если что случится — он поведёт людей к бабушке.

— Согласен, — сказал Тускар.

Аня подошла к костру. Подняла с земли олений рог — тот, что Вихрь бросил, когда прибежал. Рог был обломан, конец — неровный, свежий скол. Она повертела его в руках. Тяжёлый, тёплый ещё. Значит, олень дался не без боя. Значит, чужие своего не упустят.

Она подняла голову. Люди всё ещё стояли, ждали. Ветер шевельнул волосы, принёс запах реки.

— Всё, — сказала она. — Расходимся. Тускар — расставь людей сам. Ты знаешь, где лучше.

Тускар кивнул. Орлан постоял ещё секунду, потом развернулся и пошёл к своему чуму. Лук снял, но не убрал — положил у входа, в пределах досягаемости. Аня видела это. И промолчала.

Аня отошла от костра, когда люди начали расходиться. Орлан ушёл к себе, Вихрь — к чуму за рыбой, Тускар остался у огня, что-то тихо говоря старикам. Собаки улеглись у входа, положив морды на лапы. Ветер стих, и дым от костра поднимался ровным столбом, уходя в серое небо.

Она пошла вглубь стойбища, мимо чумов, мимо сушильных рам с рыбой, к дальней сосне, что стояла на краю, у самого леса. Там, под корнями, лежал камень. Плоский, серый, с белыми прожилками кварца. Аня не знала, правда это или нет, но камень всегда был здесь. Под сосной, у самого леса.

Искра сидела на земле, поджав ноги. Спиной к сосне, лицом к лесу. На коленях у неё лежал бубен — старый, обтянутый оленьей кожей, с ободом из берёзы. Кожа была туго натянута, но по краям уже потемнела от времени. Пальцы Искры — тонкие, в медных кольцах — лежали на поверхности. Она не била в бубен. Просто держала. И кожа под её пальцами дрожала. Мелко, часто — как натянутая тетива, если тронуть её пальцем.

Аня подошла, остановилась в двух шагах. Искра не обернулась. Глаза у неё были закрыты, губы шевелились — беззвучно, едва заметно. Она что-то шептала. Не песню. Слова. Старые, тягучие, как смола.

— Садись, — сказала Искра, не открывая глаз.

Аня опустилась на мох рядом. Камень лежал между ними. Серый, с белыми жилами. Из трещин пробивался мох — мягкий, зелёный. Пахло сыростью и камнем. И ещё чем-то — слабым, травяным. Ладан. Искра жгла его утром, окуривала стойбище. Запах остался в воздухе, впитался в одежду.

— Ты слышала? — спросила Искра.

— Стонет. Ночью. Все слышали.

— Не стонет. Поёт. — Искра открыла глаза. Они были тёмные, глубокие, как вода в проруби. — Камни поют громче. Раньше они шептали. Теперь поют.

Она сняла ладони с бубна. Кожа перестала дрожать. Искра положила руки на камень. Пальцы коснулись кварцевых прожилок. Аня смотрела, как медные кольца поблёскивают на солнце. Солнца не было — серое небо, ровный свет. Но кольца всё равно блестели.

— Дай руку, — сказала Искра.

Аня протянула ладонь. Камень был стылый — как всё вокруг. Под пальцами что-то дрожало. Едва-едва, на грани ощущения. Как будто далеко под землёй что-то работало. Она замерла, прислушалась. Дрожь шла снизу, из-под земли. Откуда-то далеко. Может, с Чёрной Сопки. Может, глубже. И в этой дрожи, в этом едва уловимом колебании камня под ладонью было что-то, от чего рука сама становилась чужой — тяжёлой, неповоротливой, будто налитой свинцом; и Аня вдруг поняла, что если она не отнимет руку сейчас, то не отнимет уже никогда, потому что камень держал её не силой, а чем-то другим — тишиной, покоем, равнодушием, тем самым равнодушием, которое было хуже любой угрозы, потому что угроза боится, а равнодушие — нет.

— Чувствуешь? — Искра наклонилась ближе. Косички с медными кольцами качнулись, звякнули. — Это не ветер. Не вода. Это земля. Она просыпается.

— Бабушка сказала — на север не ходить, — Аня убрала руку. Ладонь онемела. — Говорит, камни поют громче. Если подойти близко — уведёт.

— Бабушка знает, — Искра кивнула. — Она старая. Она слышала это раньше. Давно. Когда камни пели в первый раз.

— В первый раз?

Искра не ответила. Она снова положила пальцы на бубен. Кожа опять задрожала. Искра зашептала — тихо, нараспев. Слова были незнакомые. Не эвенкийские. Старше. Может, те, что бабушка пела у огня.

Аня смотрела на камень. На белые прожилки. Они слабо светились. Не как огонь — как снег в лунную ночь. Тускло, мертвенно. Она снова коснулась амулета на груди. Медведь. Деревянный, тёплый от тела.

— Искра, — Аня понизила голос. — Что будет?

Искра перестала шептать. Открыла глаза. Посмотрела на Аню. Долго. Потом сказала:

— Духи предупреждают. Скоро что-то будет. Не сегодня. Может, завтра. Может, через три дня. Но будет.

— Что именно?

— Не знаю. Камни не говорят словами. Они поют. А песня — это не разговор. Это чувство. Тревога. Как перед бурей. Когда воздух густой и всё внутри сжимается.

Она убрала руки с бубна. Кожа замерла. Камень под ладонями Ани тоже перестал дрожать. Тишина. Только листва шелестела на ветру, да где-то далеко собака брехала.

Аня встала. Отряхнула колени. Мох прилип к ладоням, она стёрла его о штаны.

— Я скажу Тускару. Пусть дозоры смотрят внимательнее.

— Скажи, — Искра кивнула. — И ещё. — Она подняла на Аню глаза. — Ты сегодня не ходи на восток. Там тоже камни. Маленькие. Под корягами. Они тоже поют. Но злее. Если услышишь — поворачивай.

— Я не собиралась на восток. Мне сети проверить.

— Проверь. Но если услышишь звон — уходи.

Аня кивнула. Постояла ещё секунду. Искра снова закрыла глаза, положила руки на бубен. Кожа под пальцами дрогнула. И снова — тихий шёпот, старые слова, тягучие, как дёготь.

Аня пошла обратно к стойбищу. Камень остался позади. Но холод от него — ровный, как всё вокруг, — ещё держался в ладони. Она сжала кулак, потом разжала. Посмотрела на небо. Оно было серое, ровное, без единого просвета. Где-то под ним, глубоко, пели камни. И Аня знала: это не кончится добром.

К вечеру того же дня Аня вернулась к своему чуму. Солнце уже клонилось к западу. Небо на западе было чуть светлее — серое, с жёлтой полосой у горизонта. В стойбище пахло дымом и сушёной рыбой. Зябкий воздух тянул с реки, приносил сырость. Дыхание выходило ровно, но тонко — вечер только начинался.

Она стояла у входа в чум, не заходя внутрь. Руки опущены, плечи прямые. Она не касалась амулета. Просто стояла и смотрела, как гаснет полоса за лесом.

За спиной послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые. Она не обернулась. Знала, кто.

Тускар подошёл, встал рядом. Молчал. От него пахло дымом и мокрой хвоей. Он тоже смотрел на запад, туда, где садилось солнце. Коготь на поясе покачивался, когда он переступал с ноги на ногу. С минуту они стояли так — двое, спиной к чуму, лицом к догорающей полосе. Потом Тускар заговорил. Негромко, будто не Ане — лесу.

— День был долгий. А завтра — длиннее.

Аня не обернулась.

— Завтра. Затемно.

Тускар кивнул. Медленно. Пальцы его сами легли на рукоять ножа — старого, с обмотанной кожей ручкой, — потом поднялись выше, коснулись медвежьего когтя. Жёлтого, загнутого, отполированного годами. Он всегда так делал, когда думал. Аня знала это с детства — и знала, что если он тронул коготь, значит, в голове у него уже прокручивается что-то тяжёлое.

— Земля дышит не туда, — сказал он наконец. Глухо, в сторону леса. — У нас в роду все через это прошли. Дед говорил: кто слышит — тот не спит. Кто не слышит — того уже нет.

Он замолчал. Ветер шевельнул хвою на соснах, принёс запах реки. Собаки не лаяли. Тишина. Только гул — далёкий, ровный.

— Завтра, — сказала Аня. — Затемно. Вдоль ручья, потом через овраг. К «Рассвету» подойдём с юга. Чтобы не видели.

— С юга — это через болото. — Тускар нахмурился. — Там топко. Если дождь был — увязнем.

— Дождя не было. Земля сухая.

— Земля стонет. Не сухая.

Аня посмотрела на него. Он был прав. Земля стонала. Это меняло всё. Тропы, которые вчера были крепкими, сегодня могли стать зыбкими. Камни пели — значит, под землёй что-то двигалось. Может, вода. Может, что-то другое.

— Тогда через овраг, — сказала она. — Не по низу, а по гребню. Там скалы. Камень твёрдый.

— По гребню долго. Если русские уже там — увидим издалека.

— Нам и надо издалека.

Тускар кивнул. Медленно, как будто взвешивал каждое движение. Потом сказал:

— Бабушка знает?

— Нет.

— Скажи. Она должна знать. Если что-то случится — она поведёт людей.