Полная версия
Нэнси зарделась от удовольствия.
— А вы сами здесь давно?
— Я-то? — Рони отхлебнул чай. — Родился здесь. И отец, и дед. Всю жизнь. Работал на ферме, потом закрыли, теперь в магазине пристроился. Жена у меня магазин держит, так что я при ней — и грузчик, и продавец, и сторож иногда. — Он засмеялся. — Зато своё, не на дядю.
— А магазин ваш где? — Ивн пододвинулся ближе.
— Да в центре, единственный на всё село. Завтра привоз будет, я скажу жене, чтобы отложила для вас свежака. У нас и молоко, и яйца, и мясо бывает. А в субботу, кстати, ярмарка у магазина. Каждую неделю. Кто что вырастил, собрал, сварил — всё несут. Можно купить, можно обменять. Приходите обязательно, с соседями познакомитесь. У нас народ простой, но душевный. Без этого в деревне никак.
Нэнси переглянулась с Ивном. Ярмарка — это замечательно. И познакомиться, и продуктов прикупить.
— Обязательно придём, — сказал Ивн.
— Рони, а кто здесь жил раньше? — Нэнси повернулась к механизатору, протягивая ему тарелку. — Ну, до нас. Вы же, наверное, всех знаете.
Рони взял печенье, благодарно кивнул, отхлебнул чай, обжигаясь, и задумался, глядя куда-то в сторону дома.
— Жили, значит, — протянул он неспешно, и в голосе его послышалась та особая тягучесть, с какой деревенские люди рассказывают старые истории. — Давно это было, лет двадцать назад, может, больше. Семья с ребёнком. Мужик там был — золотые руки. Заводной такой, везде успевал. Дом этот сам строил, своими руками, да подрядчиков нанимал, и соседей привлекал. Качественно сделал — вон как стоит до сих пор, хоть и без ухода столько лет. А ещё он в газетах писал — в нашей районной и в соседней. Статьи какие-то, заметки. Говорят, талантливый был, много чего придумывал. Крутился как мог, в общем. И сам безотказный — если помощь нужна была, всегда приходил. Хороший мужик.
Рони с удовольствием хлебал чай, морщился, обжигая губы, и довольно крякал — видно было, что деревенский уклад приучил его ценить простые радости.
— А что жена его? Дети? — не унималась Нэнси, подаваясь вперёд.
Ивн удивлённо покосился на жену. Обычно её мало интересовала жизнь окружающих, она вечно вторила: «За своей бы углядеть, чужая — не моя забота». А здесь вдруг такая любознательность.
Рони замер с кружкой у губ, будто решая, стоит ли продолжать. Потом поморщился — то ли от горячего, то ли от воспоминаний.
— Жена, — протянул он задумчиво. — Жена появилась позже. Он уже дом почти достроил, когда привёз её. Красавица такая, что судачили долго — как это он уговорил её в Мшары переехать? Будто не к месту она была, понимаете? Слишком уж хороша для нашей болотистой глуши. Городская, ухоженная, с руками тонкими, не для работы в огороде точно.
Он откусил печенье, прожевал, собираясь с мыслями.
— Мужик мотался постоянно по заработкам. Газеты тогда были популярны, статьи строчил, в двух изданиях успевал — в нашем и в соседнем районе. Крутился как мог. А она... она не выходила в люди. Сидела на своём дворе, как нелюдимая. Бабы наши с детьми обычно собираются, друг дружке помогают, кто с огородом, кто с ребятнёй. А эта — сама по себе. Ни к кому не ходила, да к себе не звала. Красивая, но... холодная, что ли.
Нэнси слушала, затаив дыхание. Солнце пригревало, но ей вдруг стало зябко.
— А потом... — Рони вздохнул, отставил кружку. — Потом беда приключилась. Мальчишка у них был, лет семи-восьми. С детворой гонял на велосипеде, любил скорость. И в один день не вернулся. Искали всем селом, мужики прочёсывали лес, болота — всё без толку. Пропал. Как сквозь землю провалился. Наверное, на болотах, там трясина — засосёт, и не найдут никогда.
Он поднял глаза на Нэнси и Ивна, и взгляд его стал жёстким, предупреждающим.
— Вы это... за своими смотрите в оба. Места здесь красивые, но опасные. Детям одним на болота нельзя. И к лесу тоже с умом надо.
Ивн кивнул, машинально оглянулся на мальчишек, возившихся в траве.
— А дальше что? — тихо спросила Нэнси.
— А дальше... — Рони покачал головой. — Мужика как подменили. Перестал писать, перестал с людьми общаться, и из дома редко выходил. Был такой заводной, везде успевал, а тут — сдулся, как шарик. Раз в неделю, в две, умотает куда-то, вернётся, ни с кем словом не обмолвится. Потом как-то на нет и сошло, не видели и не слышали, и вовсе пропали. Не прощаясь, без переезда. Дом бросили. Всё, что внутри было, — бросили.
Нэнси представила: семья, строившая дом мечты, вкладывавшая душу, надеявшаяся на счастье, — и вдруг столкнувшаяся с горем, перед которым всё остальное оказалось пылью.
— Лет десять-пятнадцать после, дом так и стоял, — продолжал Рони. — Одинокий, никому не нужный. Потом я слышал, за долги его какая-то фирма забрала. Риелтор стал приезжать, показывать. Да только мало кто позарится. Сейчас все в города рвутся, а здесь — глушь, работа нужна, уход нужен. Не каждому такое счастье.
Он допил чай и хлопнул себя по коленям.
— Ну всё, пора за работу. Сегодня банный день у нас, моя ждать будет — заругает, если опоздаю.
Рони поднялся, поправил комбинезон и зашагал к трактору, оставив на пледе пустую кружку и горьковатое послевкусие своих слов.
Нэнси смотрела в одну точку. История тронула её глубже, чем она ожидала. Она представила ту женщину — красивую, городскую, которую муж уговорил переехать в эту глушь. Как та, наверное, надеялась на новую жизнь, уют и счастье. Как строила планы, обустраивала дом. Как потом, после трагедии, дни превратились в серую муть, а стены, которые должны были защищать, стали тюрьмой для её горя.
И мальчишка... семи лет, как её старший. Тот же возраст, та же неуёмная энергия, то же желание носиться по улице, познавать мир.
Нэнси обернулась на Алекса. Он возился в траве с близняшками, смеялся, что-то рассказывал. Обычный ребёнок. Живой, здоровый, счастливый.
У неё защипало в глазах. Нэнси отвернулась, чтобы Ивн не заметил.
— Ты чего? — тихо спросил он, обнимая её за плечи.
— Ничего, — шепнула она. — Просто... страшно. Как же они, наверное, мучились. И дом этот... он же всё помнит. Каждый угол помнит их горе.
— Нэнс, — Ивн прижал её крепче. — Это было давно. Мы здесь ни при чём. Мы новую жизнь начинаем, помнишь? Это главное.
— Я знаю. — Она вытерла глаза ладонью. — Знаю.
— И не надо переживать. Мы будем смотреть за детьми. Забор вон какой сделали. И предупреждены — значит вооружены. Рони прав, надо быть осторожнее.
Нэнси кивнула, но осадок остался. Где-то глубоко, под рёбрами, поселился холодок. Она посмотрела на дом. Тот стоял молчаливый, уютный, с новыми окнами и свежевыкрашенным фасадом. Но теперь в его облике ей мерещилось что-то неуловимое — будто он хранил чужую тайну и не спешил делиться.
— Ты лучше подумай, что на ярмарку потащишь на следующей неделе. Надо же вливаться в мшарский колорит! — Ивн шутил, хитро прищурившись, и точно нашёл нужную тему.
Нэнси оживилась, глаза заблестели.
— А что, — протянула она задумчиво. — Леденцы? У меня есть формочки, могу накрутить целый пакет. Дети такое любят, и соседям, может, зайдёт.
— Леденцы — это хорошо, — кивнул Ивн. — А я, если что, с собой возьму инструмент. Вдруг кому подкрутить что надо, я же теперь почти деревенский умелец.
— Ой, да тебя с твоим инструментом на порог не пустят, — фыркнула Нэнси. — Скажут, приехал городской, учит тут.
— А я не учить, я помогать! — Ивн прижал руку к груди, изображая благородство. — Бесплатно, между прочим. За улыбку и чашку чая.
— Бесплатно — это подозрительно, — засмеялась Нэнси. — В деревне бесплатно не бывает. Здесь или бартер, или дружба навек.
— Ну, значит, будем дружить. Я вообще дружелюбный.
Она толкнула его в плечо, и он рассмеялся в ответ.
— А если серьёзно, — продолжила Нэнси, — может, печенья напечь? Сладкого, с корицей. Запах на всю ярмарку пойдёт, народ сам и подтянется.
Трактор тем временем бодро терзал землю — мотор урчал ровно, уверенно, и чёрный, жирный чернозём лоснился на солнце, ложась ровными, красивыми полосами. Казалось, сама почва радуется, что о ней, наконец, вспомнили.
— Смотри, — Ивн кивнул на поле. — Как масло. Даже не верится, что здесь вчера бурьян стеной стоял.
— А через год у нас здесь будет всё, — мечтательно протянула Нэнси. — Картошка, морковка, зелень… И яблони те старые, может, отойдут, если подрезать.
Ворковали, мечтали, шутили, позабыв о грусти. Беседа текла меж ними, как ручеёк — чистый, прозрачный, согретый солнцем. Они настраивались на новый лад, перебивали друг друга, хохотали над каждой шуткой, будто стали беззаботными.
Дети, дорвавшись до улицы, носились, не жалея ног. Мальчишки с визгом штурмовали свежевскопанные гряды, падали в рыхлую землю, вскакивали и неслись дальше, перемазанные чернозёмом, счастливые до беспамятства. Они находили в грунте сокровища — старые коряги, похожие на драконов, камни, что тут же становились «алмазами», ветки, превращавшиеся в мечи и волшебные посохи. Воздух звенел от детских голосов, смеха и от того самого счастья, ради которого всё и затевалось.
Работы у механизатора оставалось на полчаса. Трактор урчал ровно, уверенно, и земля ложилась идеальными полосами. Нэнси уже прикидывала, где посадит морковь, где картошку, где зелень. Ивн разбил небольшой костерок из веток для детей и улыбался чему-то своему.
Вдруг идиллию прервал звук. Нехарактерный, резкий — скрежет, от которого заныли зубы. Металл встретился с чем-то, что не желало уступать. Трактор дёрнулся, мотор взревел напряжённо и заглох.
Механизатор попытался сменить угол, завёл мотор снова, осторожно тронулся — и опять тот же звук. Что-то мешало. Что-то твёрдое, большое, зарытое глубоко в землю, не давало зубьям идти дальше.
— Твою ж дивизию, — донеслось из кабины.
Рони выпрыгнул из трактора, подошёл к месту, где земля не поддавалась, присел на корточки, разгрёб руками рыхлый слой. Хмыкнул. Потом выпрямился и махнул рукой Ивну с Нэнси.
— Подойдите-ка!
Нэнси осталась с детьми, тревожно вглядываясь в конец участка. Ивн стремительно направился туда, приговаривая на ходу:
— Ну что за сюрприз? Почти закончили ведь! Ну что там могло быть? Камни? Корни?
Ивн подошёл, и они с Рони уставились в землю. Из чёрной, жирной толщи проступали очертания чего-то металлического — вросшего, въевшегося в почву за долгие годы. Ржавые края, округлые бока, покрытые налётом времени.
— Бочки, что ли, — коротко сказал Рони. — Похоже, старые бочки. Из-под горючего, наверное.
Он ковырнул носком сапога, и из земли показался ещё один край — рядом, вплотную. Потом ещё. Целое скопление.
— Раньше многие так делали, — пояснил механизатор, хмурясь. — Чего нельзя сжечь — закапывали в конце участка. Чтобы не вывозить, не платить. Лишь бы с глаз долой.
Ивн присвистнул.
— И что теперь?
— Надо брать глубже и дальше, — Рони почесал затылок. — Похоже, тут целая свалка прикопанная. Выкопаем дырищу, конечно, потом заровняем. Но без ямы не обойтись, надо всё это поднимать.
— А выровнять потом сможем?
— Сможем, — кивнул механизатор. — Земли здесь хватит. Но сегодня уже не закончим, сам видишь.
Ивн вздохнул, махнул рукой — куда деваться, — и Рони полез обратно в кабину.
Трактор взревел снова, теперь уже осторожнее, объезжая препятствие, но копая вокруг. К обеду закончить им не удалось. Солнце клонилось к закату, и небо начинало окрашиваться в глубокие красные тона, обещая на завтра ветреную погоду.
В углу участка, там, где предполагался будущий огород, теперь зияла яма. Рядом с ней росла мусорная куча — то, что удалось извлечь. И выглядела она странно. Бочки — разного объёма, разного времени, разной степени ржавчины. Одни — старые, железные, с облупившейся краской. Другие — пластиковые, за годы материал стал хрупким, крошился под пальцами. Были и совсем ржавые, продырявленные насквозь, из которых сыпалась какая-то труха, перемешанная с землёй. Некоторые сохранили этикетки — выцветшие, нечитаемые, но всё ещё различимые силуэты черепов или предупреждающих знаков.
Земля сырая, уже начинала прихватываться вечерней прохладой и налипала на стенки бочек толстым, тяжёлым слоем. В воздухе витал странный запах — не резкий, но навязчивый, сладковато-химический, от которого слегка першило в горле.
Ивн постоял над кучей, разглядывая находку.
— Ну и наследство, — пробормотал он. — Хорошо хоть не трупы.
Рони хмыкнул, вытирая руки ветошью.
— В деревне без сюрпризов никак. Зато теперь знаете, что у вас в огороде. А то посадили бы морковку, а она бы химией воняла.
Нэнси подошла ближе.
— Это опасно?
— Да кто ж его знает, — пожал плечами механизатор. — Старые запасы. Может, и нет. Но лучше вывезти подальше, в специальное место. Я помогу, если что. Завтра продолжим.
Рони глянул на небо, на краснеющий закат и добавил:
— Темнеет уже. Пора мне, моя заждалась.
Ивн кивнул, поблагодарил, и трактор уехал.
Нэнси стояла у края ямы, втягивая носом вечерний воздух, и вдруг её кольнуло узнавание. Этот запах — сладковатый, химический, с тошнотворной ноткой — она уже чувствовала сегодня. Вчера. Во время уборки на кухне, когда ползала на коленях, вынюхивая проклятый кислый дух. И утром, когда Ивн показывал ей куклу. Тот же самый. Будто он сочился отовсюду — из стен, из пола, из этих ржавых бочек, что простояли здесь бог знает сколько лет.
— Пойдём в дом, — сказал Ивн, обнимая её. — Завтра разберёмся.
Нэнси поёжилась и отступила на шаг, будто земля под ногами могла разверзнуться.
Ивн уже прикидывал завтрашний план: куда вывезти мусор, кого позвать на подмогу, как управиться до темноты. В голове роились дела — работа, ночные выезды, земля, которую теперь не засадишь, не проверив, не пропиталась ли она этой дрянью, не отравит ли их будущий урожай.
Мысли текли врозь, но сходились в одном — в предстоящей суете. Каждый думал о своём, о том, что надо сделать, починить, решить.
Им предстояло разобраться с землёй. Но на деле — куда глубже. С историей дома. С теми, кто когда-то закапывал здесь своё горе — старательно, изобретательно, губительно. Кто прятал в грунт не только бочки, но и память с болью, что не смог пережить.
В кухне было тепло и уютно. Нэнси варила гречку с тушёнкой — быстро, сытно, чтобы накормить ораву. Ивн сидел за столом, изучая на телефоне, как оценивают землю после таких находок. Дети возились с игрушками — единственным пакетом из десятков перевезённых, что высыпали на пол в первую очередь, лишь бы занять малышню. Пластмассовые зверушки, кубики, машинки валялись вперемежку, близняшки с восторгом разбрасывали их по сторонам.
День выдался долгим. Ужин съели быстро, детей едва уговорили чистить зубы — глаза уже слипались. И только когда все угомонились на матрасах в гостиной, Нэнси вышла в коридор и замерла.
На лестнице, ведущей на второй этаж, валялись тубы с плёнками — маленькие цилиндры, рассыпанные по ступенькам: одни прижались к стене, другие скатились почти до самого низа.
Нэнси подняла одну, покрутила в пальцах. Непроявленная плёнка. Сколько лет она здесь лежала? Двадцать? Больше?
— Ивн, — позвала тихо, чтобы не разбудить детей. — Иди сюда.
Мужчина вышел из кухни, увидел лестницу, усыпанную тубами, и присвистнул.
— Это откуда?
— Наверное, с той комнаты.
На втором этаже нашёлся и фотоаппарат. Старый, плёночный, тяжёлый. Ивн поднял его, повертел в руках, заглянул в видоискатель.
— Хорошая техника была. И плёнки… Нэнс, тут, наверное, целая жизнь отснята.
Они переглянулись. То, что считали просто хламом, оказалось чужой памятью. Чьими-то кадрами, застывшими во времени. Семья, жившая здесь до них, не просто бросила вещи — она оставила куски себя. Свои глаза. Свои воспоминания.
— Значит, помимо своих куч, нам предстоит разбирать и чужие, — вздохнул Ивн. — Которые уже сами вываливаются из комнаты.
Нэнси поёжилась. Она смотрела на тубы, на лестницу, уходящую в темноту, и в голове крутилось одно: завтра Ивн уедет рано, затемно. И она останется здесь одна с четырьмя детьми. Наедине с домом и вещами, которые кто-то бросил, утопая в горе.
Разбирать свои коробки, мебель, игрушки — привычный быт. Но трогать то, что осталось от других, от тех, кто пережил здесь страшное, кто потерял ребёнка и исчез, не попрощавшись, — это другое.
— Я не знаю, — тихо сказала она. — Что ещё там может быть? В этих коробках, в комнатах? Какие сюрпризы?
Ивн обнял её за плечи.
— Завтра решим. Ничего страшного. Старые вещи, посуда, одежда. Выкинем — и всё.
— Ты слышал, что Рони рассказывал. Они ... Не прощаясь. Не забирая вещи.
Ивн молчал. Ответа не было.
— Ладно, — сказала Нэнси, встряхнув головой. — Идём спать. Тебе рано вставать.
Он кивнул, поцеловал её и ушёл в гостиную, к детям. А Нэнси ещё долго стояла в коридоре, глядя на лестницу, на тубы с плёнками, на тёмный проём второго этажа.
Там, наверху, кто-то притаился. И ждал, когда она поднимется.
Бочки нашли. Значит, найдут и остальное.
Глава 7
Вставать Ивну пришлось не рано утром — настоящей ночью. Будильник взорвал тишину жалобным, надрывным писком, и мужчина, едва разлепив веки, нашарил кнопку, чтобы не разбудить детей. За окном стояла такая темень, хоть глаз выколи — ни звезды, ни просвета, будто дом заточили в глухую чёрную коробку, и никакой рассвет не мог пробиться сквозь эти стены.
Ивн сел на матрасе, растёр лицо ладонями — кожа горела, глаза резало от недосыпа. Спина затекла под тонким одеялом, в пояснице ныло — сказывалась вчерашняя суета. Он перебирал ногами по полу и вздрагивал. Доски казались влажными и липкими, будто их нарочно протёрли тряпкой, пока он спал. Босиком ступать не хотелось, но носки остались в куче вещей у стены, а зажигать свет было нельзя — дети. Он чертыхнулся про себя, натянул джинсы и вдруг впервые остро осознал: работа, хоть и стабильная, но далёкая, совсем не вписывается в эту новую жизнь.
Сельский уклад просыпается с солнцем, а не по будильнику среди ночи. Пока он будет тащиться по трассе, пока простоит в пробках, пока доедет — пройдёт полдня. И столько же обратно. А дел по хозяйству — непочатый край. Земля, эти бочки, разбор чужих вещей, дети, требующие внимания. Нэнси одна будет разрываться. И тогда, в этой липкой темноте, при жгучей усталости и холоде, скользящем по спине, сомнение шевельнулось где-то под рёбрами. Ивн тут же задавил его — нет, дом их, и это правильное решение. Но осадок остался, как тот сладковатый запах, что никак не выветривался.
Ивн глянул на жену — Нэнси уже не спала. Поднялась бесшумно, как тень, и теперь собирала ему питание на работу. Руки двигались привычно, экономно: ложка, контейнер, салфетка, баночка с салатом. Она наливала кофе в термос, и лицо её было спокойным, без тени тревоги за скопившиеся дела. С пониманием. С терпением. Но весь её напряжённый вид говорил о том, что надо что-то менять. Иначе она просто не вытянет.
Мужчина подошёл к жене, обнял со спины, уткнулся носом в макушку. От неё пахло домом — деревом, молоком, детьми.
— Ничего, — шепнул он. — На ярмарке в эти выходные поспрашиваю. Может, работёнка поближе найдётся.
Нэнси замерла. Потом медленно повернулась к мужу, и в глазах её, даже в полумраке кухни, вспыхнуло что-то тёплое, благодарное. Она прижалась к нему, и Ивн почувствовал, как расслабились её плечи.
— Я так рада, — прошептала она. — Что ты понимаешь. Что мы… что мы вместе.
— Вместе, — подтвердил Ивн. — И будем вместе. На ярмарку пойдём, я к мужикам примкну, разузнаю. Ты печеньем будешь торговать, а я пристроюсь куда-нибудь. Может, в магазин к Рони, может, ещё куда. Не пропадём.
Нэнси улыбнулась — той самой улыбкой, которую он так любил. Но в глазах её всё ещё держалась тень: недоверие к этому теплу, боязнь, что одинокое утро всё перечеркнёт.
— Ладно, поезжай. Иначе опоздаешь.
Ивн чмокнул её, схватил сумку с контейнерами и выскользнул на улицу. На крыльце его качнуло — то ли от усталости, то ли от резкого холода, который ударил в лицо после нагретой кухни. Небо низкое, звёздное, без луны. Холод заползал под куртку. И вдруг он понял остро и чётко: все деньги ушли в этот дом. На ремонт, землю, которую надо поднимать, окна, крышу. Отступать некуда. Назад дороги нет.
Мужчина стоял, вдыхая сырой воздух, и думал: «Как же я не хочу так дальше. Три часа туда, три обратно. Пять дней в неделю. А дома — она, дети, этот участок». Он представил бесконечную череду тёмных подъёмов, трассу, пробки, своё вечернее возвращение, когда все уже спят. И внутри всё сжалось.
«Надо что-то менять, — решил Ивн. — Нельзя так. Я хочу здесь жить. Копать эту землю. Быть с ними. А не в пробках гнить».
Минивэн завёлся с пол-оборота, но руки на руле дрогнули. Ивн почувствовал тревогу. Она навалилась тяжёлым комком в груди, мешала дышать. Раньше такого не было. Раньше, когда он уезжал на работу, его охватывало странное облегчение — немного тишины, пусть и в дороге, смена обстановки, передышка от детского ора. Теперь всё было иначе. Глава семейства поймал себя на том, что смотрит в зеркало заднего вида чаще обычного, ловит исчезающий силуэт дома. Своего дома.
Теперь не дом был на краю света, а его работа. Ивн вырулил на просёлочную дорогу, впереди лежали три часа трассы, пробки, чужая суета и люди, которым нет дела до того, что у него там, позади, осталась половина души. Он включил ближний свет, откинулся в кресле и понял: обратный отсчёт начался. Он едет туда, чтобы скорее вернуться.
Нэнси закрыла ворота. Щеколда скользнула в паз, и она на секунду прижалась лбом к холодному дереву — сил не было даже пошевелиться. Прислушалась — тишина? Нет. Ветер шуршит по траве, да где-то далеко лает собака. Но за этим ветром ей почудилось что-то ещё: будто половица скрипнула в доме, хотя она стояла на улице, а дети спали. Нэнси мотнула головой.
«Показалось. С усталости», — подумала она.
В сумерках дом смотрелся не хуже, чем днём. Очертания были важными, основательными, на веранде горел свет, и этот свет делал всё вокруг уютным и родным. Но внутри неё зрело смутное беспокойство. Нэнси поймала себя на том, что всматривается в тёмные окна, будто ждёт какого-то движения. Глупо. Просто дом пока чужой, просто первые дни, просто Ивна нет рядом. Надо привыкнуть.
Ветер поднимал волосы, путал их, бросал в лицо. Становилось холодно — осень давала о себе знать, температура падала. Нэнси продрогла в лёгкой кофте, но не спешила заходить. Стояла, глядя на дом, участок и тёмное небо с редкими звёздами.
— Два часа я позволю себе поспать, — прошептала женщина себе под нос. Голос прозвучал глухо, чуть дрогнул. — Потом дети встанут, и начну разбирать вещи. Успею — не успею — как пойдёт.
Хозяйка дома глубоко вздохнула, словно набираясь сил, выключила свет на веранде и зашла в дом.
В прихожей было темно, пахло деревом и ещё чем-то старым, затхлым, но она уже почти приняла это как данность.
«Старый дом, бывает, — подумала Нэнси, — просто надо его обжить — и запахи уйдут, всё станет своим».
Хозяйка прошла в гостиную, где на матрасах сопели дети, на секунду задержалась у проёма, прислушиваясь к их дыханию — ровное, спокойное. Всё хорошо.
Она оглядела комнату. Да, ещё вещи не разобраны, на окнах нет штор, голые стены. Но это их стены. Не съёмные, не чужие. Свои. И пусть усталость валит с ног, где-то глубоко внутри греет тихое, тёплое чувство: правильно сделали.
Нэнси опустилась на матрас, подложила ладонь под щёку, подтянула колени к животу. Сон пришёл мгновенно, тяжёлый и глубокий. Но перед тем как провалиться, Нэнси успела подумать: «Будет здорово, если Ивн сменит работу. Тогда дела точно пойдут в гору, да и спокойнее с ним».
Где-то на грани сознания, сквозь уже нахлынувшую дремоту, ей почудился мягкий шаг босых ног в коридоре. Она приоткрыла тяжёлые веки — никого. «Показалось», — подумалось сквозь сон. Но запах — тот самый, незнакомый, затхлый — вдруг стал гуще. Не бил в нос, не душил, но пробился сквозь усталость и тяжесть, вполз в сознание липким, навязчивым дыханием. Нэнси хотела пошевелиться, но тело уже не слушалось — женщина провалилась в небытие, а запах остался, ещё мгновение вися над ней плотным, не рассеивающимся облаком.
