Полная версия
— Неожиданно, — раздался голос Ивна, и она подпрыгнула на месте. — Что вы здесь вынюхиваете, мадам?
Он стоял в дверях, улыбаясь, с веником наперевес.
Нэнси выдохнула, расслабилась.
— Пахнет чем-то, не могу понять. Как будто уксусом. Неужели не чуешь?
Ивн принюхался, наморщил лоб:
— Слушай, мне после стройки везде пахнет герметиком, краской. Тут, кстати, кислотный использовали, глаза резало, когда окна ставили. Думаю, он до конца ещё не выветрился. Не переживай ты так.
Он подошёл, хлопнул её по бедру:
— Давай-ка соображай перекус с чаем. Время испытать кухню, мадам.
Нэнси улыбнулась, поднялась с колен, отряхнула штаны. Подошла к окну и опустила жалюзи, чтобы не видеть темноты за стеклом. Чтобы не нагнетать мысли о том отражении, которое, конечно же, лишь привиделось от усталости. Конечно.
Она открыла шкафчик над столешницей. Кружки стояли ровным рядком — ещё пахнущие магазинной упаковкой, чистые, готовые к первому использованию. Пальцы чуть дрогнули, когда брала самую большую — Ивн любил чай в больших кружках. Поставила на стол, достала кастрюльку для каши. Молоко, крупа, соль, сахар — всё под рукой, всё разложено по местам, как она мечтала.
Пока каша закипала, Нэнси нарезала хлеб — толстые ломти, как любят мальчишки. Достала масло, сыр, колбасу. Бутерброды складывались стопкой на большое блюдо, и с каждым движением становилось спокойнее. Привычные дела, привычный ритм. Каша забулькала, запахло молоком и теплом.
Хозяйка всё еще чувствовала кислый запах, тонкой ниточкой, вплетающейся в ароматы еды. Но каша пахла ярче. Домашняя еда, настоящая жизнь — они были сильнее. Пройдёт, говорила Нэнси себе. Мы проветрим, отмоем, и останется только наше.
Она переставила кашу на поднос, сверху поставила тарелку с бутербродами, чашки, заварник, сахарницу. В несколько заходов перетащила всё к камину, где горел огонь, где сидели дети, заворожённые мультиками и пламенем, где Ивн возился с дровами.
— Сейчас, ещё чайник принесу, — крикнула Нэнси и вернулась на кухню.
Чайник закипал. Она выключила его, взяла в одну руку, другой потянулась к выключателю.
Щёлк.
Свет погас. Кухня погрузилась в темноту — только бледная полоса от месяца пробивалась сквозь щели жалюзи.
И в этой темноте, из угла — из того самого, где днём она собирала мусор, где мерещились отражения, — начало проступать очертание.
Сначала просто тень, гуще окружающей тьмы. Потом — контуры. Человеческие, но неправильные. Слишком вытянутые и тонкие, словно выдавленные из стены, рождённые штукатуркой и сыростью. Тень отделялась медленно, нехотя, будто сам дом отпускал её с неохотой, и она обретала объём, дышала, жила своей, отдельной жизнью.
В темноте блеснули глаза. Не отсвет — именно блеск, влажный, липкий, как у рыбы, вытащенной из воды. Они не отражали свет — они его впитывали. Тень сделала шаг вперёд — бесшумно, невесомо. Остановилась у самого края, где кончалась тьма и начинался свет, льющийся из гостиной. И замерла.
Прислушивалась. Голоса детей, смех Ивна, звон посуды, треск камина — всё доносилось приглушённо, будто из другого мира, из-за толстой стены, которую не пробить. Тень повернула голову — на звук, свет и жизнь, кипевшую за стеной. Сделала ещё полшага — и застыла. Свет резал, не пускал, жёг.
Она не могла выйти. Не сейчас. Слушала. Запоминала.
В гостиной Нэнси разливала чай, смеялась, кормила детей, не зная, что в темноте кухни, в нескольких шагах от неё, кто-то стоит и смотрит на свет.
Ждёт, когда свет погаснет везде.
Ждёт, когда они останутся одни в темноте.
Глава 6
Нэнси пробудилась на заре, но тело, налитое приятной, ленивой тяжестью после первой настоящей ночи в их собственном доме, не торопилось подчиняться привычному спешному ритуалу. Она лежала, не размыкая век, ощущая, как бледные отсветы утра играют на потолке, и всё ещё не верила: вот она, первая ночь. В своём.
Вечерний уют у камина плавно перетёк в импровизированный лагерь: мебель ещё не собрана, коробки громоздятся по углам, матрасы раскиданы на полу подальше от очага, чтобы искры не долетели. Спали все вповалку — как в походе, только лучше.
Женщина улыбнулась, прислушиваясь к ровному дыханию. Дети спали так, как не спали в городе уже давно: крепко, глубоко, без обычных всхлипов и метаний. Свежий воздух и дикая беготня по участку сделали своё дело — лучшее лекарство от капризов. Нэнси мысленно похвалила себя, Ивна, весь этот безумный переезд — они всё сделали правильно. Обживутся, приведут в порядок, заживут.
Не хотелось вставать. Тишина стояла такая, что уши закладывало. Нэнси позволяла себе просто лежать и впитывать это мгновение. Она осторожно повернула голову, скользнула взглядом по матрасам. Близняшки сопели в обнимку, смешно раскинув руки. Средний, Майк, подложил ладошку под щёку и чему-то улыбался во сне. Рядом с ним — сбитое одеяло, съехавшая подушка.
Пустота.
Нэнси дрогнула. Что-то оборвалось где-то в груди и провалилось в ледяную бездну. Алекса не было.
Она села рывком, лихорадочно обвела взглядом все матрасы, все углы. Может, переполз к Ивну? Нет — муж спал рядом, раскинув руку, но под ней было пусто. Может, залез за коробки? Бред.
Холодная волна прокатилась от затылка до пяток. Нэнси рванула Ивна за плечо, не думая о том, что разбудит детей, — страх уже сжал горло.
— Ивн, вставай! Алекса нет!
Ивн встрепенулся мгновенно — так просыпаются люди, привыкшие к экстренным пробуждениям. Спросонья он ничего не понял, заморгал, но, увидев её лицо, вскочил.
— Где?
— Не знаю! Я проснулась, а его нет!
Они заметались по комнате, заглядывая за коробки, под столы, в каждый тёмный угол. Пусто. Ивн рванул на кухню, Нэнси — в прихожую. Дверь на улицу была заперта изнутри на щеколду, детские куртки висели на месте. Значит, не выходил.
— Наверх! — шепнул Ивн, и они оба кинулись к лестнице.
Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая топот. В голове проносились самые страшные картинки: открытое окно, опасные предметы, бытовая химия. Господи, только не это.
Нэнси почти взлетела на второй этаж, но замерла на первой ступеньке и резко выбросила руку назад, останавливая Ивна жестом. Тот застыл, тяжело дыша. И замер вслушиваясь.
На верхней площадке, спиной к лестнице, сидел ребёнок. Застыв, глядя в темноту распахнутой двери, он чуть склонил голову набок — словно прислушивался к едва слышному голосу, струившемуся из пустоты. Мать затаилась на ступенях, боясь дышать, чувствуя, как сердце колотится о рёбра.
Мальчик кивнул — раз, другой. И заговорил: доверительно, вполголоса, будто продолжал прерванный разговор.
— Не бойся, я никуда не уйду. Мы здесь теперь жить будем. — Пауза, словно он ждал ответа. — Нет, Эсти, я тебя не брошу.
Снова тишина. На лице Алекса расцвела улыбка — тёплая, обращённая к невидимому собеседнику.
— Ты хорошая.
Голос его упал до заговорщицкого шёпота:
— Я буду послушным, и мы будем играть.
Он замер, вслушиваясь, и улыбка становилась всё шире — до холодка, пробежавшего по спине Нэнси.
— Честно? — глаза мальчика вспыхнули. — Договорились. Попробую.
Маленькая ладошка потянулась в пустоту, замерла, сжалась в воздухе — будто встретила чью-то невидимую руку. Женщина готова была поклясться, что видит, как незримые пальцы смыкаются с детскими.
Но половица под ногой предательски скрипнула — и тень над ребёнком дрогнула, сместилась. Мать рванула вверх, забыв об осторожности, схватила сына в охапку, прижала к груди, чувствуя, как он вздрогнул от неожиданности.
— Мама, ты чего? — голос его звенел обычной детской ноткой, без следа той странной торжественности, что звучала мгновение назад.
— С кем ты говорил? — выдохнула она, вглядываясь в тёмный проём. Пусто.
— Ни с кем, — Алекс пожал плечами и кивнул на куклу, лежавшую лицом вниз. — С Эсти. Она не спала. Мы секретничали.
Нэнси рухнула на колени, прижимая его к себе, чувствуя, как дрожат руки, как слёзы жгут горло.
— Ты ушёл без меня! Почему не разбудил? Мы с папой чуть с ума не сошли!
Мальчик похлопал её по спине успокаивающей ладошкой.
Эсти. Он назвал её Эсти. Но куклу звали совсем иначе — её купили для двойняшек, а имя придумали родители. Ивн тогда пошутил, дал ей какое-то нелепое прозвище, над которым Нэнси долго смеялась. Какое? Чёрт, какое же? Она перебирала в памяти, но имя ускользало, таяло, будто его стирали. Точно не Эсти. Совсем не Эсти.
— Н-да, Нэнс, ты всех вчера уложила, кроме Рейчел, — раздалось сзади.
Муж попытался пошутить, зная, что жена обычно смеётся над этим дурацким именем. Но сейчас смех застрял у него в горле. Он поднял куклу — рука дрогнула, пальцы вдавились в тряпичное тело, и он застыл, глядя на сына. Потом закашлял — резко, хрипло, будто поперхнулся воздухом.
Нэнси, уже взявшая Алекса за руку, чтобы увести вниз, вопросительно обернулась. Взгляд мужа был красноречивее слов — он прижал куклу к груди, пряча от мальчика, и едва заметно качнул головой: потом. Не при нём.
Она поняла без объяснений. Кивнула, сглотнула вставший ком и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, зашептала сыну:
— Пойдём, милый. Ещё рано. Надо поспать.
Алекс послушно кивнул — без возражений и привычного детского «ну, ма-ам». И бесшумно двинулся следом, ступая босыми ногами по холодному полу с такой покорностью, какой за ним никогда не водилось. Он ведь обещал быть послушным.
Ивн проводил их взглядом, дождался, пока шаги стихнут внизу, и только тогда поднёс куклу к свету.
Рейчел никогда не была красавицей — Ивн сам дал ей это имя в насмешку, когда купленная для двойняшек игрушка оказалась нелепой, дешёвой, с карикатурным лицом. Но сейчас кукла выглядела иначе. Страшно.
Волосы — жидкие, синтетические, когда-то заплетённые в косички — были наполовину выдраны. Пряди торчали неровными пучками, закрывая лицо, и были измазаны чем-то серым, липким. Пеплом? Сажей? Ивн провёл пальцем по волосам — на подушечках остался жирный, холодный след. Он понюхал. Тот самый кислый запах, который Нэнси чуяла вчера на кухне. Запах застоявшейся воды и чего-то давно пропавшего.
Ивн перевернул куклу лицом вверх — и замер.
Веки. Те самые, что должны были наивно опускаться, когда куклу наклоняли, создавая дурацкую иллюзию сна, — были вырваны. Не оторваны, не отрезаны — именно вырваны, с кусками ткани, из которой было сшито лицо. Под веками зияли дыры, и в этих дырах сидели глаза. Они смотрели. Не мигая, не отводя взгляда. Смотрели прямо на мужчину, и в этом взгляде не осталось ничего от прежней бездушной игрушки.
Рот куклы — простая нарисованная улыбка — был размазан. Кто-то водил пальцем, размазывая грязь, превратив улыбку в болезненное пятно с подтёками, стекающими на подбородок.
Платье, когда-то розовое и нарядное, покрывали грязные разводы. А на груди — он присмотрелся и отшатнулся — виднелись вмятины. Будто куклу сжимали с силой, до хруста, оставляя следы, которые уже не расправлялись. И чем дольше Ивн всматривался, тем отчётливее проступали в этом отпечатке контуры пальцев — тонких, длинных, не детских.
По спине пробежал холод.
— Н-да, Рейчел уже не та, — пробормотал он, пытаясь придать голосу ровность. Сам с собой. Чтобы не слышать, как стучит сердце. И добавил, уже шутливо: — Кто ж выдержит переезд с четырьмя детьми...
Ивн спустился вниз, нервно хмыкая под нос. На кухне с размаху бросил куклу на стул — пусть сидит, чёрт с ней. Рейчел или Эсти — какая разница. Дети есть дети, могли поиграть, измазать, выдрать волосы. Алекс вчера носился по участку как угорелый — мог и в пепел залезть, и ещё чего натворить. Ничего страшного.
Мужчина принялся варить кофе, тщательно отмеряя ложки, следя за огнём, чтобы занять руки и голову. Пока вода закипала, он смотрел в окно на серое утро, на участок, который предстояло облагородить, и медленно выдыхал страх.
Нэнси тем временем уложила Алекса на матрас, укрыла одеялом, погладила по голове. Мальчик уснул мгновенно — оставалось только гадать, сколько он просидел на лестнице этой ночью.
Хозяйка вернулась на кухню, где Ивн уже разливал кофе по кружкам. Они сели друг напротив друга, и некоторое время молчали, глядя, как пар поднимается над горячим напитком.
— Ну и что? — спросила Нэнси тихо.
— Да ничего, — Ивн пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Куклу, похоже, вчера где-то усердно изваляли. Волосы повыдирали, веки оторвали. Бывает.
— Веки оторвали? — брови Нэнси поползли вверх.
— Ну да. Похоже, играли как-то… странно. Ты же знаешь, мальчишки иногда такое вытворяют.
Нэнси кивнула, но взгляд остался тревожным.
— Он назвал её Эсти, — сказала она.
Ивн нахмурился.
— Рейчел, — поправил он. — Я назвал её Рейчел. В честь той страшненькой актрисы из ужастика, помнишь?
— Рейчел, — подтвердила Нэнси. — Точно. Но Алекс сказал Эсти. Почему?
— Да мало ли, — отмахнулся Ивн, но рука, тянущаяся к кружке, дрогнула. — Перепутал. Или придумал своё имя. Дети любят называть игрушки по-своему.
— Он как будто разговаривал с кем-то. С паузами. Как будто ему отвечали. Головой кивал.
Ивн помолчал, отхлебнул кофе.
— Нэнс, послушай. Мы оба не спали нормально несколько месяцев. Переезд, стройка, нервы. Ты сама говорила, что вчера на кухне тебе что-то привиделось. Помнишь? Отражение какое-то.
Она вздрогнула, но кивнула.
— Вот видишь. Взрослый человек устал — и ему мерещится. А Алексу шесть лет. Сейчас возраст, когда воображение работает на полную катушку. Выдуманные друзья, разговоры с игрушками — норма. Главное — не давить, не акцентировать. Пройдёт. Пацаны они такие… Я в его возрасте такие вещи вытворял — мама за голову хваталась. Не бери в голову.
Нэнси долго смотрела на него, потом медленно выдохнула.
— Ты прав. Наверное. Просто… слишком много всего сразу.
— Именно. А ты посмотри, как дети спят, — Ивн кивнул в сторону гостиной, откуда доносилось ровное дыхание. — В городе они так не спали никогда. Свежий воздух, простор, беготня. Это же счастье.
Нэнси улыбнулась, впервые за утро.
— Я сама выспалась как никогда. Мне не верится, что это наш дом.
— Наш, — подтвердил Ивн. — И мы его сделаем таким, как захочешь. Со временем и второй этаж отремонтируем. А сегодня, знаешь, чем займёмся? Мы будем копать задний двор. Пока погода позволяет, и земля не замёрзла.
Нэнси оживилась. Глаза её, ещё минуту назад затуманенные утренними страхами, вдруг вспыхнули живым, тёплым светом.
— Огород? Мне? Прямо сегодня?
Она почти подпрыгнула на стуле, и Ивн невольно улыбнулся, глядя на эту перемену. Вот она — его Нэнси. Та, что умеет радоваться мелочам и готовая вцепиться зубами в новую жизнь.
— А чего тянуть-то? — Ивн пожал плечами с напускной небрежностью. — Вскопаем, а весной уже посадим всё, что захочешь. Ты же мечтала о своём саде-огороде. Давай пробовать.
Нэнси засмеялась — легко, радостно, и этот смех разогнал остатки утреннего морока.
— Серьёзно? Прямо с утра лопаты в руки?
— Ага. Я там, кстати, в сарае инструмент нашёл, старый, но рабочий. Должны справиться.
Женщина встала, подошла к окну, раздвинула жалюзи. За окном серело утро, туман стелился над участком, цеплялся за голые ветки деревьев, но где-то там, за горизонтом, уже пробивалось солнце — робкое, осеннее, но такое родное.
Она смотрела на этот туман, мокрую траву, забор, и вдруг грусть кольнула где-то под сердцем. Плечи её опустились.
— За день вряд ли успеем, — вздохнула Нэнси, не оборачиваясь. — А завтра тебе на работу уже. С таким графиком, когда руки дойдут — неизвестно.
Ивн подошёл сзади, встал вплотную, положил руки ей на плечи.
— Не кисни, — сказал он просто. И в голосе его было что-то такое, отчего она насторожилась. — Я договорился.
Нэнси резко обернулась, вскинула брови.
— Когда бумажки по дому подавал, в администрации. Мужика там одного встретил, разговорились. У него трактор есть, и он согласился помочь. По-соседски.
Нэнси смотрела на него и не верила.
— Это тебе не город, — усмехнулся Ивн, читая её мысли. — В деревне надо помогать друг другу. Я ему тоже обещал подсобить, если что. Так уж здесь заведено.
Нэнси молчала. Смотрела на его усталое, но довольное лицо, и чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое, огромное, благодарное.
— Ты... — начала она и осеклась.
— Что? — Ивн притворно нахмурился. — Не веришь, что я могу?
— Верю, — выдохнула Нэнси. — Всему верю.
И отвернулась к окну, чтобы он не видел, как глаза защипало.
Нэнси решительно взяла день в руки. Детям — оладьи, Ивну — плотные бутерброды, чтобы хватило до обеда. Через два часа дом гудел: дети носились по комнатам, влетали на кухню, вылетали обратно, близняшки прыгали по матрасам, радостно повизгивая. Ивн возился во дворе, разбирал сарай, готовил участок к приезду трактора. А Нэнси стояла у плиты, помешивала суп и впитывала этот гул как долгожданную музыку.
Дом наполнялся теплом, уютом, жизнью — всем тем, чего так не хватало долгие годы.
Когда за окном взревел мотор подъехавшего трактора и Ивн замахал руками, указывая путь, дети высыпали на крыльцо с восторженными криками. Нэнси поспешила следом, вытерла руки о фартук и подхватила куклу, всё ещё сидевшую на стуле. Хозяйка решительно сунула игрушку в мусорную коробку, придавленную старыми газетами и обрывками упаковочной плёнки. Пусть лежит. На выброс. И вышла на крыльцо встречать новую жизнь.
А в доме, на втором этаже, в комнате, забитой старым хламом до потолка, было темно. Окно там давно закрывали плотные, добротные шторы — когда-то бордовые, а теперь выцветшие до цвета запёкшейся крови. Они не пропускали ни лучика, будто нарочно продлевали ночь. Здесь, должно быть, когда-то была спальня.
Снаружи загрохотал ковш и закричали дети. Внутри же, в тишине, послышалось, как кто-то начал перебирать вещи.
Сначала тихо — шорох полиэтиленовой плёнки, смятой, старой, которую никто не трогал годами. Она мялась, хрустела, словно её сжимали и разжимали, пробовали на ощупь, вспоминали забытую текстуру.
Потом стук — глухой, деревянный. Ящик в углу, доверху набитый тряпьём и старыми вещами, кто-то сдвинул с места, и он глухо стукнулся о соседний короб, тяжёлый, набитый чем-то.
Заскрипели половицы под невидимыми шагами — лёгкими, крадущимися, будто кто-то ходил на цыпочках, боясь выдать себя.
Что-то упало. С полки, наверное, или с того самого ящика. Упало с глухим стуком, а потом рассы́палось с дребезжанием — по полу покатилось что-то мелкое, круглое.
Коробка из-под обуви, перевязанная бечёвкой, лежавшая на верхнем ящике, теперь валялась на полу, раскрывшись, вывалив содержимое. Маленькие футляры — тубы с непроявленной плёнкой, пыльные, старые, с наклейками, на которых уже ничего нельзя было разобрать, — покатились по полу, стуча по дереву, разбегаясь в разные стороны, как живые. Некоторые выкатились за порог и покатились дальше, вниз по лестнице, предательски громко цокая на каждом стыке.
Следом, кувыркаясь, вывалился фотоаппарат. Старый, плёночный, тяжёлый, металлический, с острыми гранями. Он глухо стукнулся о половицу, отскочил и замер у самого порога, объективом глядя в темноту коридора.
В комнате стало тихо.
Тот, кто перебирал вещи, замер. Прислушался к тому, как катушки с плёнкой скатываются по лестнице, замирают где-то внизу. Потом раздался вздох — долгий, удовлетворённый, будто кто-то сделал важное дело.
Дом требовал порядка. Не хаоса, не бездумного складирования, не забвения. Всё, что лежало здесь годами, всё забытое и брошенное, — требовало внимания. Или освобождения. Избавиться от хлама — значит выкинуть память. Принять его с уважением — значит признать, что у этого дома была жизнь до них. И эта жизнь никуда не ушла.
За окном ревел трактор. Кричали дети, смеялись Нэнси с Ивном — и этот гул, казалось, заполнял собой всё пространство, оттесняя тени в углы.
На втором этаже плотные шторы чуть колыхнулись — хотя окно было закрыто и сквозняков не было. В узкую щель между тяжёлыми полотнищами открывался кусочек двора: суетящиеся люди, рычащий трактор, вздымающий пласты земли, дети, мечущиеся по участку, Нэнси на крыльце с ладонью у глаз. Щель оставалась достаточно узкой, чтобы оставаться незамеченной, и достаточно широкой, чтобы видеть всё. Лицо, скрытое спутанными прядями, прижалось к ткани. Дыхание, которого не могло быть, оставляло на шторе влажное пятно — оно расползалось медленно, темнея, пропитывая плотную материю чем-то липким. Края подсыхали, но середина оставалась влажной — там, где рот касался ткани снова и снова.
Не первый раз. Штора хранила следы: несколько пятен разного размера и разного времени. Кто-то стоял здесь и раньше — смотрел, как приезжали к дому, обходили его, обнимались, мечтали. Сегодня пятно было больши́м. Влажным. Тёплым.
Земля оказалась рыхлой, податливой — не противилась трактору. Острые зубцы плуга легко врезались в чернозём, переворачивая пласты, и за два часа участок преобразился: вместо бурьяна и дикой поросли тянулись ровные борозды, пахнущие свежестью и влагой. Ивн довольно крякнул, приобнял жену за плечи:
— К обеду, думаю, закончим, — кивнул он на механизатора, ловко управлявшего трактором. — Смотри, как идёт.
Нэнси стояла, прижав ладони к груди, и не могла сдержать восхищения: на месте вчерашних зарослей возникал настоящее хозяйство, её огород. Борона шла по полотну, как кисть художника, оставляя за собой идеальные полосы.
— Прекрасно! — выдохнула она. — Половину сделает — надо чаю предложить. Побегу, бутерброды сделаю, а то неудобно. Человек старается.
Ивн одобрительно кивнул:
— Давай. И на всех сделай. Я тоже с утра только кофе пил.
Нэнси упорхнула в дом, а Ивн остался наблюдать за работой. Трактор рычал, земля пахла так, что кружилась голова, и вдруг он поймал себя на мысли, что это, наверное, и есть счастье.
Через час, когда половина огорода была готова, во дворе красовался расстеленный плед. На подносе сияли бутерброды — с колбасой, сыром, маслом и зеленью, привезённой из города. Рядом примостились печенье, конфеты, два заварника с чаем и стопка кружек. Мальчишки получили по термосу с какао и были отправлены на траву под присмотр отца, близняшки получили поилки, продолжили довольно гулять, не мешая взрослым.
Рони, механизатор, заглушил мотор, спрыгнул с трактора и, отряхивая руки, подошёл к пледу — коренастый мужчина лет шестидесяти, с обветренным лицом и мозолистыми ладонями. Он смущённо улыбнулся, увидев угощение:
— Ну вы даёте! — прогудел он, усаживаясь на край пледа. — Прям как в кино. Спасибо, давно меня так не угощали.
— Садись, Рони, — Ивн подвинул кружку. — Рассказывай, как здесь жизнь идёт.
Рони взял бутерброд, откусил, довольно прищурился:
— А что рассказывать-то? Живём помаленьку. Посёлок у нас небольшой, но дружный. Место здесь особенное — не зря Мшарами зовут. Кто не привык — тому болота да сырость, а кто понимает — тому красота и благодать.
Нэнси подлила ему чаю, слушая с интересом.
— Вы посмотрите, какая природа! — Рони обвёл рукой горизонт. — Осенью — золото, глаза не оторвать. Зимой — тишина, снег, лыжи можно прокладывать куда хочешь. Весной — птицы, разливы, грибы попрут — только успевай. Летом — ягоды, рыбалка. А рыба у нас в речке знатная: щука, окунь, а если дальше пройти — и судак бывает.
— А грибы где собирать? — забыв о чае, спросила Нэнси.
— А вон за тем леском, — Рони махнул рукой. — Там белые, подосиновики, лисички. Места знать надо, но я могу показать. Или жена с собой возьмёт.
Ивн рассмеялся:
— Покажи, Рони, конечно. А то она городская, ничего не видела.
Рони кивнул, довольно улыбаясь.
— Это хорошо, что вы сюда приехали. Молодые, с детьми. У нас здесь многие стареют, молодёжь в города уезжает. А без молодых-то деревня умирает. Так что вы как глоток свежего воздуха.
