Адьос, мэр! (Не)удобная жена

Поднимаю ногу и тыкаю в лодыжку. Эрик вздыхает и мотает головой.

– Ася ведь знает о моем фетише. Разумеется, она это использовала для убедительности.

– Ну вот, ты сам подтвердил, что ты ее туда же целовал. А мне внушал, что я особенная! – срываюсь на крик и ныряю лицом в ладони. Они быстро мокнут. Мокрая соль заливает губы. Я ее слизываю, свою горечь.

– Конечно, особенная! – он хватает меня за плечи. – При чем здесь поцелуи туда или не туда? Я же тебя не за эту гребаную косточку люблю! И не за ножки вовсе! Даже если они у тебя идеальные.

Эрик поднимает мое лицо, не давая увести его в сторону. Хотя бы взгляд опускаю.

– Да, я много ног перецеловал… до тебя. Ну что поделать, тупо фетиш, – он взмахивает рукой, как будто это все оправдывает. – Я сейчас не то что имен, лиц всех этих красавиц не вспомню. А Асю вообще терпеть не могу.

– Оно и видно. Как ты отзывался о ней сегодня, – усмехаюсь и передразниваю. – Разумная и достойная девушка. Ага, ага.

– А ты хотела, чтоб я птеродактихой ее назвал в прямом эфире? Мы с тобой тогда и до выборов не дожили бы.

Эрик цокает и натягивает трусы, пряча уже упавший член.

– Тогда почему не хочешь выдать ее тайну? Пусть все узнают, что мэр тоже никакой не семьянин.

– Он, скорее, суперсемьянин, – посмеивается. – Хрен знает, сколько у него еще семей внебрачных.

Мне не смешно. И Эрик сразу теряет задор.

– Все имеют право на тайну частной жизни. Будет очень некрасиво с моей стороны вываливать наружу чужое грязное белье. Мне самому не нравится, когда мое белье полоскают.

Смиренный вздох.

А у меня в груди взрывается обида.

– Но его полоскают! Со мной в центрифуге! – скрещиваю руки, чувствуя, как щеки щиплет. Слезы уже не текут, просто старые еще не высохли. – Пусть и эту суперсемейку прополощут заодно! Может, там чище станет.

– Я не буду опускаться до их уровня, – цедит Эрик.

По тону определяю, что это последнее слово. За пять лет работы его ассистенткой и целый год совместной жизни я научилась распознавать все его стадии и состояния. Сейчас он перешел грань дозволенного мне. Дальше я ни на что не повлияю.

– А друга своего ты искать собираешься?

– Разумеется, Светыч. Но наберись терпения. Все же только сегодня произошло! – он распахивает длинные руки, как крылья, и кладет их на пояс.

Взгляд сам собой скользит вверх по косым мышцам его живота, скачет по ребрам, запрыгивает на широкую грудь и упирается в острый кадык. У нас разница в пятнадцать лет, а он всем моим сверстникам фору даст. Иногда даже хочется, чтобы Эрик поскорее уже постарел и перестал быть таким сексуальным. Тогда и чайки на него не слетались бы, как пчелы на мед. И у меня бы нервы успокоились. Но нет, до этого благоденствия еще ой как далеко. Мне почему-то кажется, что я и то быстрее постарею.

Поднимаю глаза на его лицо. Киваю. Эрик улыбается и снова тянет ко мне руки, хочет заключить в объятия.

– Лапуль, мне сейчас твоя поддержка как никогда нужна. Не наказывай меня раньше времени. Дай расследование провести, – целует в макушку. – Действует же у нас презумпция невиновности, е-мое!

– Действует, – отпихиваю его и делаю суровое лицо. – Веди свое расследование. Пока все останется, как я сказала. Я поддерживаю тебя исключительно публично. А здесь сожительствуем, как соседи. Пусть это мотивирует тебя разобраться во всем быстрее.

Обхожу его и скорее покидаю кухню, пока выход открыт.

Глава 10. Нежеланный гость

Хотя бы про друга Эрик не соврал. В баре «Кабанчики» оба успели засветиться в тот злополучный вечер. Бар похвастался тем, что сам будущий мэр с другом к ним пожаловал. Так и написали – будущий мэр. Похоже, за остальными новостями они следят плохо. Ибо все уже неделю смакуют дебош Эрика в «Бабочках», а недоброжелатели радуются его преждевременному поражению.

Правда, лица друга на фото не видно, лишь покатое плечо в футболке хаки рядом с Эриком. Журналисты ничего нового не раскопали. Ася Птичка помалкивает публично. В комментариях к ее последним постам многие задают насущные вопросы, но она их игнорирует. Моя личка во всех соцсетях трещит по швам. Я тоже решила все игнорировать, пока идет расследование. И надеюсь, сегодня у меня появится фото того загадочного однокурсника, пусть и старое. Других зацепок все равно больше нет.

Елена Романовна приходит ровно к восьми, ни минутой позже, ни минутой раньше. Наверное, пунктуальность все-таки закладывается генами. Я специально пригласила ее на ужин, чтобы Эрик ее застал. Мать – самый нежеланный гость в этом доме. Эрик до сих пор не простил ей предательство. Она ушла от мужа к любовнику, прихватив все имущество. Любовник завладел и семейным бизнесом. Депрессия довела отца Эрика до алкоголизма и в конечном итоге до самоубийства. Смерть отца Эрик уже вряд ли матери простит.

В последний раз они виделись на свадьбе. Эрик мать, естественно, не приглашал, но церемония проходила в парке, о чем все городские СМИ сделали анонсы, поэтому любой желающий мог прийти. И Елена Романовна воспользовалась шансом. Внешне Эрик был холоден и спокоен, но каждое слово произносил с таким усилием, будто у него запор. Елену Романовну от изгнания спасла только большая публика, внимательно следившая за каждым нашим передвижением. Но и разговаривать Эрик с ней долго не стал. Дежурно поздоровался, дежурно попрощался, без особой благодарности принял поздравления и переключился на других гостей, искавших его внимания. Все следующие попытки Елены Романовны с ним поговорить тоже заканчивались провалом. Но она все равно не сдается, чем сильно напоминает мне самого Эрика. На мое приглашение Елена Романовна ответила мгновенно.

Я уже предвкушаю, как испорчу Эрику сегодняшний день, а то и неделю. Хе.

– Проходите. Чувствуйте себя как дома, – держу входную дверь открытой. Елена Романовна не сразу решается войти, сперва осматривается, словно боится западни.

Она совсем не изменилась. Выглядит все так же моложаво и элегантно. Ей должно быть под семьдесят, но я бы приняла ее за ровесницу тети Зины, лет на двадцать моложе.

У Елены Романовны аристократические черты лица и пропорциональная фигура, которая проглядывает даже из-под пальто с острыми плечами. В нем она похожа на злодейку, но улыбается, как фея. Под пальто свободная блузка и кожаная юбка – совсем не то, что ожидаешь увидеть на пожилой даме, однако ей идет. Лишь тяжелые украшения с бриллиантами придают Елене Романовне возрастной важности. Крашенные в пепельный волосы лежат небрежным каскадом. Больше бесцветные, чем серые, глаза всасываются в мое лицо.

– Вот вам тапочки, а здесь ванная, – распахиваю перед ней дверь. Переобувшись, Елена Романовна послушно в нее входит. Я замечаю узор в форме звездочек на капроновых носках. Кокетство – в мелочах.

Дождавшись, пока она помоет руки, жестом приглашаю ее в гостиную.

– Вам что предложить, чай или кофе? – а сама уже одной ногой на кухне.

Блин. Она выглядит так деловито, что я невольно суечусь и использую секретарские замашки.

– Кофе, пожалуйста, – отвечает Елена Романовна, как дама, которая привыкла, что за ней ухаживают, но идет за мной на кухню и садится за круглый стол у окна. Сумку ставит на подоконник. Из большого кармана торчит твердый переплет – то, что я просила принести.

Я бреду к кофемашине, поглаживая живот. Немного тянет, наверное, малышка моя растет.

– Как ты себя чувствуешь? Все хорошо? – с беспокойством спрашивает Елена Романовна и вздыхает. – Все эти скандалы, конечно…

Мысль не доканчивает, но я понимаю, что она имеет в виду.

– Все хорошо. Это всего лишь политические козни, – улыбаюсь и хватаю кофейный рожок.

– Хорошо. Главное, что ты не сомневаешься в Эрике. А то сомнения сводят с ума, – Елена Романовна отмахивается как будто от насекомых. – Уж лучше наверняка знать, что муж тебе изменил, чем вечно сомневаться и постоянно себя отговаривать.

Хм… Прям в корень зрит. Не знаю, что конкретно мне не нравится в ее словах, но они меня царапают, мерзко так, прям скребутся по нервам.

– А вы сомневались в своем муже? Были поводы? – не успеваю отфильтровать вопрос. Кажется, она сама на него напросилась.

Елена Романовна опускает взгляд, хотя я успеваю уловить легкую радость от того, что ее об этом спросили.

– Поводы, конечно, были. Всякие, весомые и не очень, но достоверных нет. Я потому и ушла от него, что устала. Устала убеждать себя, что он меня любит. Мы, женщины, такие, нам постоянно надо доказывать свою любовь. Иначе, – она опускает уголки губ, углубляя морщины вокруг рта, и разводит руками.

Мда, Елена Романовна абсолютно права насчет сомнений. Они гораздо хуже даже плохой определенности. Они разъедают, медленно, но постепенно. Уж лучше бы мне сразу дыру в душе сделали с четкими границами и глубиной. А не вот это вот… неизбежное гниение, которому не видно ни конца, ни края.

Я за эту неделю уже столько мыслей передумала. Новую жизнь, без Эрика, несколько раз начинала и каждый раз разную. Пыталась представить, как мы вернемся к прежней, если все окажется чистой подставой и на видео вообще не он, но выходило как-то мутно. Вспоминала былое и подставляла в нынешние реалии. И каждое его давнишнее действие, каждое брошенное слово, каждый гребаный момент свидетельствует не в его пользу! Арх! Я сама себя замучила…

Надо менять тему.

– Кстати, я вам еще не говорила, будет девочка.

– Правда? – она так удивляется, словно девочка – это что-то с чем-то. – Чудесно. Я всегда мечтала о дочке.

Я на автомате перемалываю зерна, высыпаю уже молотый кофе в рожок, вставляю его куда надо и нажимаю все нужные кнопочки. Каждое утро повторяю эту процедуру для Эрика. Кроме последней недели.

– Ты такая румяная стала. Беременность тебе к лицу, – Елена Романовна опускает мечтательный взгляд. – Знаешь, я ведь уже и не надеялась, что стану бабушкой.

Грустинка мелькает в ее глазах. Она понимает, что и с внучкой ей вряд ли дадут нянчиться. Мне все равно, а Эрик точно будет против.

– Хоть изредка ты позволишь мне с ней видеться? – взглядом молит.

Если Эрик мне действительно изменил, то, скорее всего, даже он не будет с дочкой видеться, что уж о его матери говорить. Уверена, мне хватит на это злости. Не уверена только в том, что это хорошо для нашей дочери.

– Посмотрим, – единственный ответ, который я сейчас могу дать.

– Спасибо тебе, Света, – Елена Романовна благодарит явно не за кофе, который я перед ней ставлю. Ложка при этом громко звенит о блюдце, разбивая неловкость между нами.

Вместо сахара я подвигаю баночку с подсластителем. Она и от него отказывается.

– Пожалуйста, – говорю просто и принимаюсь готовить себе какао. До беременности ненавидела этот недонапиток, а потом как-то попробовала от безысходности, и теперь дня без какао не могу провести.

– Эрик ведь не знает, что ты меня пригласила? – через паузу спрашивает Елена Романовна. Или не спрашивает, но я все равно отвечаю.

– Если бы знал, я бы вас не пригласила.

Стараюсь вложить в улыбку все дружелюбие, но выходит фальшиво, ибо я не ради их примирения это делаю, как Елена Романовна наверняка думает. Мне самой за Эрика обидно. Как вообще можно предать родного сына, найти замену его отцу, еще и дела всей жизни лишить. Про нажитое состояние вообще молчу. Неужели хотелка такая сильная? Отец Эрика был прекрасным человеком, любил свою семью и даже не стал оспаривать ничего, когда его так нагло обокрали. По словам Эрика, конечно, но почему-то я не сомневаюсь в его правоте. Елена Романовна выглядит роковой женщиной, до сих пор. Губы, по крайней мере, красит алым.

– Я знаю, он вышвырнет меня, как только увидит, – горько усмехается.

Здесь моя жалость улетучивается. Сама виновата. Никакой любовью и глупостью такое двойное предательство не оправдать. Она сломала Эрика на долгие годы. Он даже от чувств ко мне целых пять лет отказывался, боясь довериться и наступить на грабли отца. Я, отвергнутая, по сути, тоже из-за нее пять лет страдала, почти сдалась, уже решила двигаться дальше, но любовь нас победила. Любовь всегда побеждает, только не всегда это к лучшему. Елену Романовну эта любовь, очевидно, тоже победила и обрекла на пожизненное несчастье.

– Эрик обычно возвращается к девяти. У вас еще есть шанс уйти до его прихода, – подлавливаю ее.

Елена Романовна отчаянно качает головой, как будто хочет, но не может.

Снова зависает пауза.

– Я фото принесла, как ты просила, – она тянется к сумке и достает толстый альбом на кожаной застежке.

Он выглядит аккуратным, постаревшим, но ухоженным. Его берегли долгие годы. Это заметно.

– О, спасибо, – перехватываю его скорей и кладу на стол, а в уме потираю ручки.

– Меня немного удивила твоя просьба. Это для Эрика? Он захотел посмотреть детские фотографии? – спрашивает Елена Романовна.

Серые глаза на мгновение озаряются бликом надежды.

– Кхм-кхм, не совсем, – решаю не врать, все равно она в курсе скандала. – Эрик в тот вечер, когда…

Хлопаю глазами, не зная, как это назвать. Когда он мне изменил? Когда его подставили? Когда случился скандал?

– Ну, вы поняли, я про драку в стрип-клубе, – отмахиваюсь, пытаясь показать все свое пренебрежение к этой ситуации.

– Да, я поняла, – поддакивает Елена Романовна охотно, как будто самой неловко.

– Эрик тогда однокурсника встретил. Не знаю, замешан он во всем или нет, но он там был. И может многое наверняка рассказать. Проблема в том, что у Эрика не осталось его контактов. Я подумала, что у вас сохранились его студенческие фото.

– Аа, – Елена Романовна оттягивает голову и кивает. – Да, здесь есть несколько.

Слабая улыбка растягивается на грустном лице. Я даже испытываю эту тоску, тоску по тем временам, когда Эрик ей что-то присылал. Интересно, я потом тоже так же буду с грустинкой смотреть на старые фото и улыбаться, когда мы с ним разведемся и разойдемся в разные стороны окончательно? Что я буду дочери говорить о ее отце?

Брр.

Из коридора доносится хлопок двери. Эрик вернулся.

Глава 11. Дурное влияние

Мы с Еленой Романовной синхронно замираем в ожидании Эрика. Прислушиваемся к шумам, которые он издает: снимает обувь, бросает портфель, вздыхает. Сперва моет руки и только потом идет в кабинет. Мимо кухни.

Елена Романовна концентрирует внимание на проеме, который открыт, и делает вдох, когда в нем показывается высокая фигура. Эрик сначала проходит дальше, а потом возвращается и заглядывает на кухню. Я встречаю его с ухмылочкой, Елена Романовна – с упованием.

– Здравствуй, сына, – хрипит она и прочищает горло, будто давно не говорила.

– Здравствуй, мама, – Эрик при этом косит недовольный взгляд на меня.

Я вижу, как в нем поднимается злость. Аж сосуды в глазах наливаются. Сжимая кулаки, он прячет их в карманы брюк и упирается плечом в косяк двери.

– Дорогой, мы как раз тебя к ужину ждем, – я иду к холодильнику, глядя на часы. – Ты сегодня рано.

Хотя уже пятнадцать минут девятого. Но для Эрика это, действительно, рановато.

Его снова перекашивает. Он входит в кухню и поднимает другую бровь. Удивлен, что я с ним мила, как обычно, но, сообразительный гад, переводит взгляд с меня на мать и мгновенно вживается в роль.

– Соскучился по любимой жене, – подходит, обнимает меня сзади и утыкается носом в волосы. – Очень сильно соскучился.

Вот жеж, любую ситуацию перевернет в свою пользу.

Бешусь, но держусь. Не хочу пока посвящать Елену Романовну в перипетии нашей семейной жизни.

Ну и… мне приятно. Оказывается, я сама соскучилась по его объятиям. Они всегда крепкие и очень теплые. В них безопасно. А на фоне последних событий я постоянно тревожусь о будущем. И ощущения безопасности мне остро не хватает. Как так вышло, что Эрик одновременно – мой оплот уверенного спокойствия и главный триггер безудержного беспокойства?

– Эрик, садись, – приказываю ему напряженным тоном, потому что он мне мешает доставать еду из холодильника.

– Ты садись, а я за вами поухаживаю, – довольный, Эрик выпускает меня и сам принимается выкладывать горшочки с жюльеном на стол.

– Елена Романовна, вам жюльен? Или, может быть, салат с крабом? Есть еще пирог с кроликом, правда, вчерашний, – я снова заглядываю в холодильник, который Алена Михайловна с утра набила до потолка. Никак не могу среди этих контейнеров отыскать свои творожные сырки.

– Спасибо, я не ужинаю. Фруктов мне будет достаточно, – она кивает на вазу в центре стола, наполненную грушами и бананами.

– Все худеешь? – усмехается Эрик, бросив в мать презрительный взгляд.

Мне становится неловко. Стыдно за него почему-то, даже если я понимаю всю сложность их отношений. Просто ему уже за сорок, ей под семьдесят, казалось бы, все уже отвоевали, но нет. Эрик нормально с матерью разговаривать не может.

– Просто привыкла, – Елена Романовна виновато пожимает плечами.

Ох уж эти отцы и дети.

Я разогреваю еду в микроволновке. Эрику взглядом приказываю сесть за стол. Он слушается, с неохотой.

– Я позвала Елену Романовну, чтобы посмотреть твои студенческие фото. Она любезно согласилась и принесла ваш семейный альбом.

Эрик тихо фыркает на слове «семейный».

– Это, наверное, последние фото в этом альбоме, – говорит Елена Романовна, гладя кожаный переплет с металлической застежкой.

Альбом больше похож на книгу заклинаний из какого-нибудь «Гарри Поттера», но внутри там обычные картонные страницы с прорезями, в которые вставлены фотокарточки.

На титульном листе нас встречает семейный портрет: мама, папа и малюсенький Эрик в ползунках. Родители сидят на диване, а он между ними одной ножкой стоит на мамином бедре, второй – на папином. Отец его поддерживает за подмышки.

Я вглядываюсь в малыша и умиляюсь. Он смешной. Нос уже тогда выделялся размером, даже казался еще больше, потому что все остальное было маленьким. А глаза малыш сощурил, наверное, от вспышки. Пухляш такой был.

– Эрик богатырем родился, четыре пятьдесят, – с улыбкой вспоминает Елена Романовна. – Еле ходила с ним под конец. Ему в пузе моем тесно было, за месяц до наружу выпросился.

– Тяжело рожали?

– Нет, вылетел, как пробка, смеялись врачи, еле поймали, – она сама смеется.

Мне бы так. А то я, начитавшись всякого на женских форумах, очень боюсь родов. Одна рожавшая полутора суток мучилась, вторая в процессе сознание потеряла от боли, третьей вообще в итоге кесарево сделали. И меня врачи не утешают, типа, куда ты, мать, старородящая, раньше смотрела. А я, блин, виновата, что у Эрика детская травма, которая на пять лет наши отношения заморозила!

Одна надежда, что дочурка по стопам папани пойдет и тоже выскользнет из меня шустро.

Я кладу руку на живот, передаю ей послание, мысленно обещаю ее потом в акробатику отдать, если все получится.

– Дочень, ты мамулю тоже не мучай, вылезай сразу, папка на подхвате,– Эрик кладет голову мне на плечо, а руку – поверх моей на живот.

– Ты, смотри, в обморок не упади с ней на руках, – цокаю и сую ложку с жюльеном в рот, чтобы скрыть недовольство. Или приятность, которая расползается мурашками от его бороды по моей щеке и шее.

А сама думаю, пускать его на роды или нет, если измена все-таки реальная. Еще недавно мне казалось, что без поддержки Эрика я просто не вывезу, но теперь понимаю, мне надо быть сильной, придется ей стать. Мне и растить дочь, считай, в одиночку. Наверное, уже сейчас пора привыкать не рассчитывать на Эрика.

– А от чего мне в обморок падать?

– От шок-контента. Роды, знаешь ли, не самое легкое зрелище.

– Лапуль, – самоуверенный гад смотрит на меня снисходительно, типа «Че я там не видел», – я справлюсь.

Ну-ну.

Я отзеркаливаю гримасу Эрика.

Теперь только ради проверки на прочность хочется пустить его на роды.

Елена Романовна смотрит на нас, ласково щурясь. Морщины проявляются вокруг глаз и губ, сильно ее старя.

– Вы такие милые, я так рада, Эрик, что ты счастлив, – она вкладывает кулаки друг в друга, упираясь локтями в стол, и улыбается широко.

Радость вроде неподдельная, оттого мне становится неловко. Я вздыхаю, дожевывая крошки жюльена, мну их челюстями, будто орехи перемалываю. Очень быстро во рту ничего не остается, кроме все той же пустой неловкости.

– Мне повезло с женой, – говорит Эрик без всякого сарказма и целует меня в щеку.

– Точно, – Елена Романовна кивает. – Ты береги Свету. Не давай ей больше поводов…

Эрик ее осекает:

– Мать. Не тебе учить меня отношениям.

– Я выучилась на своих ошибках. Они дорого мне стоили. Поэтому я и хочу, чтобы ты учился на чужих, – она поджимает дрожащие губы.

– Спасибо, все преподнесенные тобой уроки я хорошо усвоил, – цедит Эрик.

Я чувствую, как в нем назревает буря, и спешу сменить курс.

– Давайте посмотрим фото.

Оба меня игнорируют, сцепившись взглядами так, будто сейчас накинутся друг на друга.

– Твой отец тоже не был безупречным. А я уже миллион раз просила прощения. Ты до самой смерти будешь меня ненавидеть? Тем более, ты за все уже давно отомстил, – в ее серых глазах тоже дрожь, только душевная. – Сеня – банкрот, у него рак. Тебе мало? Он своими страданиями мои грехи давно искупил.

Ого, ничего себе… Этого я не знала. Смотрю на Эрика – он ничуть не удивлен, значит, давно в курсе, а мне даже не рассказывал.

– Нельзя чужими страданиями искупить свои грехи, – холодно отвечает Эрик, уводя лицо в сторону, явно не хочет смотреть на мать. – Рак он сам себе заработал. Курить надо было меньше. И обанкротился он из-за собственной никчемности.

– Ни никчемности! – Елена Романовна вскакивает, роняя на пол стул.

Грохот меня пугает, и, наверное, соседей снизу, но Эрик с матерью видят и слышат только друг друга. Оба, как статуи, замерли, лишь моргают.

– Это ты выкупил фирму конкурента и отжал у нас рынок!

– Это выу отца отжали компанию, – Эрик тоже встает, но спокойнее. Стул остается на месте. – Папа завоевал этот рынок, а вы пришли на готовенькое. Твой муженек сам все профукал. Я всего лишь оказался эффективнее.

– Неправда! – Елена Романовна хватается за голову и все больше походит на безумную старуху, а не на ту элегантную и мудрую женщину, которая вошла на эту кухню по-господски важно.

– Правда. Фирма держалась на плаву, только пока папа там работал! А как его не стало… – я почти вижу, как слова застревают у Эрика в кадыке. Он пытается их сглотнуть, и лишь на третий раз ему удается. Желваки выпирают на щеках. В глазах наливается ярость. – В общем, твоему муженьку тупо не хватило ума.

Елена Романовна мотает головой и упирается руками в стол. Ей тяжело стоять. Я это понимаю и подставляю стул, чтобы присела.

– Спасибо, Светочка, – тяжело дыша, она мне улыбается и держится за сердце.

Эрик смотрит на нее с презрением и как-то еще. То ли это жалость, то ли снисхождение. Вряд ли нормальное сочувствие.

– Ты сюда опять пришла просить за своего муженька? – его голос разносится градом по просторной кухне. Пространство резко стало таким огромным, а мы – маленькими. Все звуки острым эхом бьются о стены. – Чем он лучше других таких же больных? Я не буду давать ему никакого приоритета. Пусть ждет своей очереди, как все люди. Они наверняка достойны этой помощи больше. Я фонд делал для нуждающихся, а не для своих наглых недородственников.

Жестко. Хотя чего я удивляюсь? Эрик всегда был строгим и безжалостным по отношению к другим, к тем, кто не входит в круг еголюдей. Он много конкурентов потопил, не щадя, в честной борьбе, но все же. Если бизнес не окупался, закрывал его быстро и решительно, не оглядываясь на работников, которые в нем были заняты. Увольнял сотрудников тоже без особой снисходительности, причем за проступки, которые другим, старым, уже доказавшим свою лояльность, легко прощал, а новым – не давал и шанса.

Мда, странно ожидать от такого человека жалости к ненавистному отчиму, и все же… Этот отчим ведь не совсем чужой.

– Да не за этим я здесь, – Елена Романовна все еще не поднимает лица.

Ее голос гораздо тоньше, но тоже режет слух. Мне сейчас даже шепот резал бы слух. Все чувства обострены. Я глажу живот, чтобы подавить волнение.

– Я здесь ради нее, – Елена Романовна показывает на меня. – Ради внучки. Мне тоже вряд ли много осталось. А ты мой единственный сын! Я хочу нянчить своих внуков, в конце концов! Я имею на это право.

Слезы блестят. Она их утирает.

– Это мои дети. Я сам решу, кому их нянчить, – Эрик кладет руку мне на плечо.

Напряжение не спадает.

– Вообще-то, это и мои дети, – вставляю невидимый щит между ними.

Елена Романовна переводит на меня молящие глаза.

– Без моего ведома они с ней общаться не будут. Пусть муженька своего нянчит! – отрезает Эрик, небрежно вскидывая рукой в сторону матери. – И хватит мне перечить. Ты и так ее втихаря притащила в наш дом. Больше я такого не потерплю.