Измена. Ты нужна моей матери, а не мне

Глава 1. Ты нужна моей матери, не мне

К половине девятого утра Лидия Павловна уже успела дважды рассердиться на овсяную кашу, один раз на собственную правую руку и ещё раз — на Светлану, потому что та слишком долго не понимала, чего от неё хотят. День серебряной свадьбы начался именно так, а не с цветов, шампанского или торжественных воспоминаний о том, как двадцать пять лет назад они с Аркадием стояли в душном зале загса, оба слишком молодые для той серьёзности, которую пытались изображать перед фотографом. Светлана сидела на краю кровати свекрови, придерживая миску с кашей одной рукой, а второй поправляла салфетку у её подбородка и терпеливо наблюдала, как Лидия Павловна сердито толкает пальцем заламинированную карточку со словом «нет». Карточка лежала на специальной доске рядом с другими, уже потрёпанными по краям: «да», «больно», «вода», «хочу», «туалет», «холодно», «жарко». Когда-то их было больше, но за шесть лет часть потерялась, часть оказалась бесполезной, а кое-что Светлана и сама научилась понимать без всяких слов — по движению бровей, по тому, как Лидия втягивала щёки, по раздражённому постукиванию указательного пальца о подлокотник кресла.

— Не хочешь кашу, я поняла, — сказала Светлана, отставляя миску на прикроватную тумбу и заглядывая свекрови в глаза. — Но таблетку всё равно придётся выпить после еды, поэтому давай сейчас решим, чем именно ты собираешься меня мучить: омлетом, творогом или тем самым йогуртом, который вчера объявила гадостью, а позавчера съела два подряд. Лидия Павловна нахмурилась, после долгого усилия перевела палец на карточку «хочу», а затем ткнула в сторону кухни, и Светлана невольно усмехнулась. — Прекрасно, очень содержательно. Я тоже много чего хочу, между прочим, но у меня почему-то никто не спрашивает.

Шутка была старая и давно уже перестала быть смешной, однако Лидия Павловна приподняла левый угол губ, и этого оказалось достаточно, чтобы Светлана поднялась без раздражения. Свекровь после инсульта почти не говорила: редкие звуки выходили тяжёлыми, хриплыми, словно каждое короткое слово приходилось проталкивать наружу через слишком узкую дверь. При этом разум оставался ясным, память тоже не исчезла, и именно это делало всё одновременно легче и страшнее. Легче — потому что рядом оставалась та самая Лидия Павловна, которая до болезни могла два часа спорить с продавцом на рынке из-за несвежего укропа, прекрасно помнила дни рождения всех дальних родственников и никогда не позволяла сыну носить серые носки с коричневыми ботинками. Страшнее — потому что эта женщина прекрасно понимала, когда её обсуждали в третьем лице, слышала чужое раздражение, знала, насколько зависима от других людей, и далеко не всегда могла ответить тем, что действительно хотела сказать.

Шесть лет назад Светлана сама помогала семьям привыкать к подобной жизни. Она работала координатором в реабилитационном центре, встречала людей после больниц, связывала родственников со специалистами, объясняла, куда обращаться, как устраивать квартиру и почему восстановление почти никогда не идёт по прямой линии от плохого к хорошему. Светлана не лечила, не ставила диагнозы и не занималась непосредственно восстановлением речи, зато умела разговаривать с растерянными мужьями, дочерьми и сыновьями, которые после чужой болезни вдруг обнаруживали, что прежний семейный мир закончился, а новый никто не выдал им вместе с инструкцией. Тогда ей казалось, что она знает о таких семьях достаточно много. Потом инсульт случился с Лидией Павловной, Аркадий сказал, что постороннему человеку мать они не отдадут, Светлана взяла сначала отпуск, затем ещё месяц, потом уволилась «до тех пор, пока всё не наладится», и выяснилось, что быть человеком с папкой и телефоном возле больничной койки совсем не то же самое, что просыпаться среди ночи от звука упавшей кружки и в три часа утра менять мокрое бельё на кровати.

На кухне пахло кофе, ванилью и вчерашней курицей, которую Светлана поставила размораживаться ещё перед сном. На столешнице стояла небольшая коробка с тортом, заказанным в кондитерской возле рынка, а рядом лежали серебристые свечи в форме цифр «2» и «5». Купить их оказалось почему-то неловко. Продавщица, совсем молоденькая девушка с розовыми ногтями, радостно сказала: «Ой, серебряная свадьба, это же надо, какая любовь!» — и Светлана тогда улыбнулась в ответ, хотя сама не смогла бы объяснить, почему от этих слов внутри стало неприятно пусто. Аркадий последние два года вообще не любил разговоры о годовщинах и семейных праздниках, но в этот раз она решила не спрашивать его заранее, хочет ли он отмечать. Двадцать пять лет всё-таки не двадцать четыре и не двадцать шесть. Такие даты принято замечать хотя бы для того, чтобы потом не обнаружить, что огромный кусок жизни прошёл совершенно беззвучно.

Телефон лежал экраном вниз возле сахарницы. Светлана взяла его, увидела сообщение Аркадия и сначала почувствовала привычное облегчение — написал, значит, помнит, — а уже потом прочитала: «Сегодня задержусь. Не начинайте ужин без меня, постараюсь к восьми». Ни поздравления, ни сердечка, ни даже обычного «доброе утро». Аркадий вообще терпеть не мог сердечки в переписке и когда-то шутил, что мужчина, который отправляет жене розовый значок вместо нормального предложения, либо школьник, либо уже что-нибудь натворил. Светлана тогда смеялась и отвечала, что если он когда-нибудь заведёт любовницу, она сразу поймёт по внезапному количеству сердечек. Воспоминание пришло так неожиданно, что она даже замерла с телефоном в руке, а затем раздражённо положила его обратно и принялась взбивать яйца для омлета. Мало ли какую глупость двадцать лет назад ляпнули два человека, сидевшие ночью на кухне в съёмной квартире и считавшие, что весь мир уже окончательно определился вокруг них.

— Опять задержится, — сообщила Светлана, вернувшись в комнату с тарелкой, и поставила её на небольшой столик перед креслом свекрови. — Я специально не спрашивала, помнит он или нет. Хотела посмотреть. Вот теперь смотрю, как видишь, очень познавательно. Лидия Павловна медленно подняла глаза, потом указала на карточку «да» и едва заметно поморщилась, а Светлана усмехнулась, разрезая омлет на маленькие кусочки. — Только не начинай защищать своего единственного сыночка. Я его четверть века защищаю от всего мира, у меня сегодня законный выходной.

Лидия Павловна не стала защищать Аркадия. Она вообще в последнее время реагировала на его имя странно — не сердито и не радостно, а напряжённо, словно каждый раз пыталась вспомнить что-то важное и тут же теряла эту мысль, не имея возможности объяснить. Светлана замечала это, спрашивала, не обидел ли сын мать, не разговаривал ли грубо, не сделал ли чего-нибудь без её согласия, но неизменно получала либо «нет», либо раздражённое движение руки, после которого свекровь закрывала глаза. Несколько раз Светлана собиралась поговорить с Аркадием, однако тот только смеялся: мать после болезни стала тревожной, ей всё не нравится, не надо искать в каждом движении смысл. В конце концов Светлана привыкла думать так же. Шесть лет ухода научили её многому, но ещё сильнее научили экономить силы и не превращать каждый хмурый взгляд в проблему, которую необходимо немедленно решить.

После завтрака они перебрались в гостиную. Светлана помогла Лидии пересесть в кресло, поправила ноги на подставках, набросила на колени лёгкий плед и включила телевизор, где шла какая-то дневная передача о ремонте старых домов. Свекровь когда-то обожала такие программы и неизменно ругалась на дизайнеров, превращающих нормальные комнаты в помещения, пригодные разве что для фотографирования. Теперь ругаться не получалось, поэтому она выражала отношение движением бровей. Светлана оставила её перед экраном, собрала грязное бельё, запустила стиральную машину, вытерла пыль в коридоре и только потом позволила себе остановиться возле большого шкафа в спальне.

Аркадиева половина шкафа выглядела обычно, если смотреть мельком. Тёмные костюмы висели справа, несколько рубашек занимали полку, ремни лежали в выдвижном ящике, а на верхней полке стояла коробка с зимними перчатками. Но Светлана зачем-то стала смотреть внимательнее и обнаружила, что синего костюма, который муж надевал в командировки, нет. Не было и серого свитера, в котором он обычно ездил за город. Потом она наклонилась и увидела пустое место там, где всегда стояла спортивная сумка. Ничего необычного, конечно. Аркадий часто уезжал по делам, мог оставить вещи в машине, мог отнести костюм в химчистку, мог вообще выбросить старую сумку и не сообщить об этом человеку, который двадцать пять лет считал этот шкаф наполовину своим.

Светлана закрыла дверцу и посмотрела на своё отражение в зеркальной вставке. Домашняя футболка чуть растянулась на вороте, волосы она собрала кое-как, ещё утром, а под глазами пролегли небольшие тени после ночи, когда Лидии дважды требовалась помощь. Сорок восемь лет выглядели именно как сорок восемь, не больше и не меньше. Светлана никогда не считала себя женщиной, которой обязаны оборачиваться вслед, но в молодости Аркадий оборачивался. Он любил её длинные волосы, хотя потом первым начал раздражаться, когда они оставались на кафеле в ванной; называл красивыми её руки, пока эти руки не начали пахнуть кремом для раздражённой кожи и лекарствами; смеялся, что у неё удивительная способность выглядеть нарядно даже в старом халате. Последний раз что-нибудь подобное он говорил так давно, что Светлана не смогла вспомнить точную дату.

Она сердито стянула резинку с волос. В зеркале сразу стало лучше, но недостаточно для того, чтобы самой себе понравиться, поэтому Светлана махнула рукой и ушла из спальни. Ей вдруг показалась смешной вся эта затея с праздничным столом. Двадцать пять лет брака не нуждаются в платье, свечах и прическе, чтобы существовать; если уж на то пошло, двадцать пять лет должны быть достаточно крепкими, чтобы пережить даже растянутую домашнюю футболку. В это Светлана верила ровно до тех пор, пока не увидела возле входной двери свои праздничные туфли, которые достала утром и поставила ждать вечера.

К трём часам дом наполнился запахом запечённой курицы, чеснока и свежей зелени. Светлана приготовила всё то, что когда-то любил Аркадий: картофель с розмарином, салат из печёного перца, маленькие бутерброды с красной рыбой, хотя последние годы муж всё чаще говорил, что вечером старается есть легко. Она даже достала из дальнего шкафа два свадебных бокала. Один оказался чуть мутнее другого — после очередного переезда их когда-то плохо завернули, стекло потёрлось о бумагу, и тонкая прозрачность стала молочной с одного края. Светлана долго протирала бокалы мягкой салфеткой, хотя прекрасно понимала, что потёртость не исчезнет. Потом поставила их рядом и подумала, что символизм у жизни, когда она берётся за него сама, получается слишком дешёвым.

Лидию Павловну она тоже приготовила к вечеру. Свекровь терпеливо позволила вымыть ей голову, а потом неожиданно отвергла обычную кофту, несколько раз указывая на шкаф. Светлана перебрала одежду и наконец достала тёмно-зелёное платье, которое Лидия не надевала больше года. Надевать его было неудобно, пришлось повозиться с рукавом, но свекровь упрямо терпела, а после попросила зеркало. Светлана поставила маленькое зеркало на колени, поправила седые волосы и увидела, как Лидия внимательно рассматривает себя, будто готовится к встрече, значение которой знает лучше остальных.

— Ну, хороша, — сказала Светлана и наклонилась, чтобы застегнуть на её шее старенькие бусы. — Вот теперь твой сын точно вспомнит, что у него сегодня семейный праздник. Хотя если не вспомнит, мы сами торт съедим, а ему оставим курицу без картошки, пусть страдает. Лидия Павловна вдруг схватила её за запястье здоровой рукой сильнее обычного, посмотрела в лицо и попыталась произнести что-то, но наружу вышел только глухой звук. Светлана сразу наклонилась ближе. — Что? Больно где-нибудь? Подожди, не торопись, покажи.

Свекровь мотнула головой и стала искать взглядом доску с карточками. Светлана поднесла её, Лидия несколько секунд двигала пальцем между словами, потом ударила по «нет» и снова посмотрела на невестку. После этого её палец пошёл к пустому краю доски, где никаких слов не было, и несколько раз постучал туда, всё сильнее раздражаясь. Светлана знала это выражение лица: оно появлялось тогда, когда нужного слова не существовало среди тех, которые им были доступны.

— Нет чего? — спросила она, присаживаясь на корточки перед креслом. — Не хочешь праздника? Не хочешь за стол? Аркадия не хочешь видеть? Ты мне хоть направление дай, Лид, я же не мысли читаю. Лидия Павловна закрыла глаза, медленно выдохнула и отпустила её руку, а Светлана, почувствовав знакомую беспомощность, провела ладонью по плечу свекрови. — Ладно. Потом попробуем. Сегодня у нас обеих сил понадобится больше обычного, видимо.

К семи Светлана всё-таки переоделась. Выбрала тёмно-синее платье до колена, которое покупала ещё три года назад на юбилей подруги, нанесла немного туши, помаду, потом стёрла помаду и накрасила губы заново более спокойным оттенком. От самой себя становилось неловко, будто она не мужа ждала, а собиралась на первое свидание с человеком, который вполне может не прийти. Аркадий написал в двадцать минут восьмого: «Еду». Светлана прочитала сообщение, положила телефон на стол и только после этого заметила, что Лидия Павловна не смотрит телевизор, а всё время следит за ней.

— Ну что? — спросила Светлана, поправляя салфетки. — Плохо выгляжу? Если плохо, ты моргни два раза, только честно. Лидия Павловна медленно качнула головой, а затем потянулась к её ладони, и Светлана усмехнулась. — Вот и договорились. Значит, если твой сын ничего не заметит, виноват исключительно он.

Аркадий приехал без четверти девять. Светлана услышала сначала машину во дворе, потом хлопок двери и только после него внезапно поняла, что всё это время прислушивалась к улице, хотя старательно делала вид перед собой, будто совершенно спокойна. Он открыл входную дверь своим ключом, привычно отряхнул обувь о коврик и вошёл в прихожую с таким лицом, будто возвращался после обычного рабочего дня. На нём было серое пальто, голубая рубашка и тот самый тёмный галстук, который Светлана подарила ему два Новых года назад. В руках не было ни цветов, ни пакета, ни даже бутылки вина.

— Привет, — сказал Аркадий, снимая пальто и вешая его на крючок, после чего наклонился к Светлане и привычно коснулся губами её щеки. Его губы задержались на коже не дольше мгновения, а сам он почти сразу отвернулся к зеркалу и поправил воротник. — Извини, задержали. Я написал.

— Вижу, что написал, — ответила Светлана и почувствовала запах незнакомого парфюма, лёгкий и сладковатый, настолько слабый, что его вполне можно было принять за чей-нибудь запах в лифте. Она уже хотела пошутить про цветы, но почему-то не смогла. — Иди к маме сначала. Она сегодня ради тебя в платье нарядилась, пока я почти вывихнула ей руку, пытаясь попасть в рукав.

Аркадий прошёл в гостиную. Лидия Павловна сидела там же, только телевизор теперь был выключен, и смотрела на сына неподвижно, словно ожидала не его самого, а продолжения разговора, начавшегося раньше. Аркадий присел возле кресла, взял мать за руку, поцеловал в висок и с обычной добродушной усталостью спросил, как она себя чувствует. Лидия не показала ни одной карточки. Она просто смотрела ему в лицо, и через несколько секунд Аркадий первым отвёл глаза.

— Мам, ну чего ты так? — спросил он, осторожно поправляя плед на её коленях. — Я же приехал. Всё нормально. Лидия Павловна резко дёрнула здоровой рукой и сбросила его пальцы с пледа, отчего Аркадий недоумённо посмотрел на Светлану. — Она сегодня не в духе?

— С утра что-то пытается мне сказать, а нужного слова среди карточек нет, — ответила Светлана, наблюдая за мужем. — Может, тебе повезёт больше. Всё-таки ты родной сын, вдруг материнские сигналы принимаешь без перевода.

Аркадий коротко улыбнулся, но улыбка получилась неловкой. Он ещё раз погладил мать по плечу, на этот раз не пытаясь получить ответ, и довольно быстро поднялся. Светлана заметила, что Лидия продолжает следить за ним даже тогда, когда сын уже отвернулся и пошёл к столу.

— Красиво, — сказал Аркадий, увидев накрытый стол. Он остановился возле свадебных бокалов, но не прикоснулся к ним, и несколько секунд просто смотрел на цифры «2» и «5» на торте. — Ты всё-таки решила отмечать.

— А что, не стоило? — спросила Светлана, доставая курицу из духовки. Жар ударил в лицо, и она благодарно спряталась за дверцей на лишние несколько секунд, потому что вдруг не хотела видеть выражение мужа. — Двадцать пять лет как-никак. Я решила, что такая дата имеет право хотя бы на ужин.

— Имеет, конечно, — ответил Аркадий после небольшой паузы. Он сел за стол, положил телефон справа от тарелки и почему-то перевернул экраном вниз. — Просто день сложный получился.

Светлана поставила блюдо на стол. Она сама не поняла, почему именно перевёрнутый телефон заставил её живот неприятно сжаться, ведь Аркадий всегда так делал во время ужина, особенно если хотел показать, что не собирается отвлекаться. Всё было привычным: его руки, коротко подстриженные ногти, маленькая тёмная точка на большом пальце, оставшаяся после давней травмы, кольцо на безымянном пальце. Даже морщина возле рта была той же, которую Светлана знала уже много лет. Только цветов не было. Ну и что с того? Мужчина вполне способен забыть купить цветы после сложного дня, это ещё не повод устраивать собственные похороны возле запечённой курицы.

— Тогда давай сначала поедим, — сказала Светлана, садясь напротив. — Потом можешь рассказать, насколько весь мир сегодня мешал тебе вовремя приехать домой. Лидия Павловна будет с нами, я ей картофель размяла, так что романтический ужин на двоих всё равно не получился.

Аркадий посмотрел на мать, затем на Светлану и неожиданно положил вилку обратно на салфетку. Этот маленький жест оказался первым действительно неправильным. Аркадий мог ругаться, опаздывать, быть раздражённым, но никогда добровольно не откладывал еду после рабочего дня, особенно если перед ним стояла горячая курица. Светлана заметила это и тоже перестала тянуться к бокалу.

— Свет, давай сначала поговорим, — сказал он, сцепив пальцы на столе. Голос был ровным, почти деловым, и именно поэтому у неё внутри поднялось первое настоящее беспокойство. — Я не хочу начинать двадцать шестой год нашей жизни с вранья. Это будет неправильно.

Светлана несколько секунд смотрела на него, ожидая продолжения. В голове успели мелькнуть работа, деньги, какое-нибудь серьёзное заболевание, неприятности с машиной, долг, о котором он не рассказывал. Измена почему-то не возникла сразу. Двадцать пять лет совместной жизни создают странную привычку: самые ужасные варианты разум ищет где угодно, только не внутри человека, который сидит напротив и знает, где у тебя болит спина после долгого дня.

— Что случилось? — спросила она, медленно убирая ладони со стола на колени. — Только не начинай издалека, Аркаш. Если произошло что-то серьёзное, скажи нормально.

Аркадий провёл большим пальцем по обручальному кольцу. Светлана заметила это движение и вдруг вспомнила, как в загсе он сам никак не мог надеть ей кольцо — пальцы дрожали, кольцо застряло возле косточки, гости засмеялись, а Аркадий прошептал: «Вот видишь, уже не отпускает». Потом был поцелуй, слишком долгий для официального зала, крик фотографа, что молодые закрыли друг другу лица, и мать Светланы плакала в первом ряду. Воспоминание заняло мгновение и исчезло так быстро, что Светлана почти рассердилась на саму себя за неуместность.

— У меня есть другая женщина, — сказал Аркадий, наконец перестав крутить кольцо. Он произнёс это без театрального вздоха, без виноватой улыбки и даже без попытки взять жену за руку, будто слишком долго репетировал фразу и теперь хотел только правильно закончить заученное. — Её зовут Инга. Мы вместе почти год.

Светлана услышала слова. Она могла повторить их по отдельности: другая женщина, Инга, почти год. Но смысл некоторое время не складывался в единую картину, как иногда происходило с Лидией Павловной, когда карточки лежали перед глазами, а нужной связи между ними никак не находилось. Светлана посмотрела на курицу, у которой на одном крыле слишком сильно подгорела кожа, потом на бокал Аркадия, потом снова на его лицо. Она ждала, что сейчас появится какая-нибудь добавка, способная изменить услышанное: «была», «я всё закончил», «это случилось один раз». Ничего подобного не последовало.

— Почти год, — повторила Светлана и заметила, что голос звучит совершенно обычно. Даже слишком обычно, будто она уточняла срок действия страховки. — Это сколько?

— Около одиннадцати месяцев, — ответил Аркадий после короткой паузы. Он опустил взгляд, но лишь на секунду, а затем снова посмотрел прямо на жену. — Я не хотел говорить раньше, пока сам не пойму, что это такое.

— И понял? — спросила Светлана. Она почувствовала, как ноготь большого пальца впился в ладонь, потому что руки под столом сжались сами собой. — Одиннадцать месяцев понадобилось?

— Да, — произнёс Аркадий и медленно кивнул. — Я люблю её. И я ухожу.

Лидия Павловна издала тихий звук. Они оба повернули головы одновременно, но свекровь смотрела только на сына. На её лице не было удивления, и эта маленькая подробность задела Светлану сильнее самих слов Аркадия, хотя она пока не понимала почему.

— Сегодня? — спросила Светлана, возвращая взгляд к мужу. — Ты сейчас говоришь, что у тебя одиннадцать месяцев другая женщина, а сегодня ты решил мне сообщить и сразу уйти?

— Не сразу, — поправил Аркадий, и эта поправка была настолько чудовищно нелепой, что Светлана несколько секунд просто смотрела на него. Он почувствовал её взгляд и вздохнул. — Я не в том смысле. Я давно это решал. Часть вещей уже перевёз, не сегодня. Просто не хотел сначала устраивать здесь непонятно что.

Светлана подумала о пустом месте в шкафу. Синий костюм. Серый свитер. Спортивная сумка. Потом вспомнила, как две недели назад спросила, куда делась его дорожная зарядка, и Аркадий ответил, что оставил в машине. Она открыла рот, чтобы что-нибудь сказать, но вдруг услышала собственное дыхание — частое, неглубокое, совершенно неподходящее человеку, который сидит спокойно и не кричит.

— Ты уже вещи перевёз, — произнесла она наконец. — Ты ходил по дому, выбирал, что забрать, складывал это, уносил, возвращался, ложился со мной в одну кровать, а я спрашивала тебя утром, будешь ли ты яйца. И ты отвечал, сколько тебе пожарить.

— Свет, я понимаю, как это выглядит, — начал Аркадий и потянулся к ней через стол, но Светлана сразу убрала руки ещё дальше, прижав их к животу. Он остановился и снова сцепил пальцы. — Именно поэтому я хотел поговорить спокойно. Мы взрослые люди. Я не хочу унижать тебя скандалом и взаимными обвинениями.

— Ты не хочешь унижать меня, — повторила Светлана, и теперь в её голосе появилось что-то чужое. Она даже не смогла сразу определить, была это злость или недоверие. — Спасибо. Очень вовремя решил.

Аркадий поджал губы. Раньше именно это выражение означало начало спора: он ещё не сердился, но уже считал, что Светлана говорит несправедливо и нужно вернуть разговор в разумное русло. За двадцать пять лет она видела эту складку у рта сотни раз — когда они выбирали машину, когда спорили из-за ремонта, когда решали, стоит ли приглашать помощницу для Лидии, когда Светлана пыталась объяснить, что больше не может просыпаться по четыре раза за ночь. Сейчас ей впервые захотелось ударить мужа именно за эту знакомую складку, а не за Ингу.

— Я не отрицаю, что поступил плохо, — сказал Аркадий, понизив голос. — Но и делать вид, что у нас всё было прекрасно, тоже нечестно. Последние годы мы фактически перестали быть мужем и женой. Ты это знаешь не хуже меня.

— Нет, — ответила Светлана, и короткое слово прозвучало настолько твёрдо, что Аркадий на мгновение замолчал. Она подалась вперёд, положив предплечья на стол, и теперь смотрела ему прямо в глаза. — Я знаю, что последние шесть лет ухаживала за твоей матерью. Я знаю, что уставала. Я знаю, что мы меньше куда-то ходили и что я к вечеру иногда не могла разговаривать. Но вот то, что мы перестали быть мужем и женой, ты, оказывается, определил сам и почему-то забыл поставить меня в известность.

— Светлана, ты прекрасно понимаешь, о чём я, — раздражение всё-таки проступило в голосе Аркадия. Он откинулся на спинку стула и провёл рукой по лицу. — Я не обвиняю тебя. Но дом шесть лет живёт вокруг маминой болезни. Всё крутится вокруг лекарств, сна, процедур, еды, помощников, которых то вызываем, то отменяем. Мы никуда не ездим. Мы даже разговариваем в основном о том, как она себя чувствует.

— Потому что это твоя мать, Аркадий, — тихо сказала Светлана. Она почувствовала, как сидящая в гостиной Лидия задвигалась, и тут же снизила голос ещё сильнее. — Твоя. Не моя больная тётка, которую я зачем-то притащила к нам в дом. Это ты сказал шесть лет назад, что чужие люди ей не нужны. Это ты просил меня взять отпуск. Ты говорил: «Света, ты же знаешь систему, давай хотя бы первые месяцы сами». Или этого тоже не было?