ПУТЬ. В мире, где всё труднее остаться человеком, ещё труднее сохранить человечность.

— Вы слышали? — Илья мгновенно поднял голову от панели.

Я приблизился к прозрачной стенке бокса и начал всматриваться в ампулу:

— Корпус целый, сколов не видно, — констатировал я.

— Возможно, зажим держателя издал звук, — предположила Елена Андреевна, осторожно поворачивая колбу перед глазами.

Она уже собиралась продолжить работу, когда привычный низкий гул вытяжки вдруг на мгновение изменился. После недавнего хруста я отреагировал на этот едва заметный сбой почти сразу и уже через секунду смотрел не на ампулу, а на панель, где тревожно моргал жёлтый индикатор.

— Давление, — коротко произнёс Илья, склонившись к экрану.

Королёва снова замерла, так и оставив руки в перчатках, а мужчина в костюме вдруг шагнул к нам. Вот это уже было любопытнее. До сих пор он наблюдал за происходящим с таким спокойствием, будто всё это его совершенно не касалось.

Где-то внутри бокса коротко щёлкнул клапан, и цифры на экране дрогнули, медленно возвращаясь в допустимые значения. Несколько секунд мы все следили за ними так, словно система вот-вот должна была объяснить, что именно с ней произошло. Но жёлтый индикатор просто погас, уступив место привычному зелёному свету.

— Скачок в рабочей камере, — выдохнул Илья. — Система его зафиксировала, но давление уже восстановилось. Других отклонений нет.

— Если повторится, прекращаем работу, — строгим тоном сообщила Елена Андреевна.

Когда система окончательно успокоилась, Королёва снова вернулась к ампуле. Медленно повернула её сначала в одну сторону, потом в другую, а я придвинулся ближе к стеклу, стараясь рассмотреть каждый доступный участок.

Стекло выглядело совершенно целым, жидкость оставалась внутри, никаких сколов или даже намёка на трещину мы не нашли. Только нижняя часть ампулы по-прежнему была скрыта металлическим держателем, с которым Королёва достала её из контейнера. Снимать его ради повторного осмотра никому из нас тогда даже не пришло в голову.

После нескольких минут ожидания новых предупреждений так и не появилось, и Королёва наконец отобрала первую небольшую пробу.

Вот теперь тайна Б-17 снова стала интересовать меня куда больше, чем капризы её оборудования.

Мужчина в костюме дожидался именно этого. Как только первая проба оказалась в анализаторе, он сообщил, что уезжает.

Елена Андреевна даже не подняла головы:

— Если понадобятся дополнительные материалы, я с вами свяжусь.

Он коротко кивнул, приложил белую карточку к считывателю и вышел. Тяжёлая дверь закрылась за ним, оставив нас втроём.

— Не нравится он мне, — шёпотом произнесла она, словно тот, о ком она говорила, всё ещё мог её услышать.

— Вам сегодня вообще мало что нравится, — поддержал я разговор.

— А вам, наоборот, слишком многое. — Она выразительно посмотрела на меня.

— Я просто умею находить положительные стороны, — уже с улыбкой провинившегося ребёнка сообщил я.

Елена Андреевна медленно опустила очки с переносицы и посмотрела поверх оправы:

— Вы учёный, Алексей Викторович. Это не положительная сторона, это диагноз. Надеюсь, с возрастом у вас это пройдёт.

Я усмехнулся. В такие моменты она особенно любила напоминать, что старше меня на целых три года. В её представлении этого, видимо, вполне хватало, чтобы снисходительно смотреть на мою молодость и ждать, когда я наконец повзрослею и ко мне придёт хоть немного благоразумия. На минуточку, мне было пятьдесят пять.

Кажется, этого она уже не дождётся.

— Вот за это я вас и… — Слова оборвались сами собой.

Елена повернулась ко мне, и на какую-то секунду привычная насмешка исчезла из её взгляда. Просто исчезла, оставив после себя нечто настолько знакомое, что мне вдруг стало тесновато даже в этой огромной лаборатории.

— …ценю, — закончил я, когда пауза уже начала становиться подозрительно длинной.

Елена Андреевна едва заметно улыбнулась уголками губ и снова повернулась к боксу, будто ничего и не произошло.

Илья нахмурился, оторвавшись от монитора:

— Я опять что-то пропустил?

— Ничего важного, — почти одновременно ответили мы.

Он подозрительно посмотрел сначала на меня, потом на неё, но развивать тему благоразумно не стал.

Через несколько минут лаборатория окончательно погрузилась в работу. Щёлкали клавиши, мерно гудело оборудование, Королёва негромко диктовала показатели, а я постепенно перестал поглядывать на зелёный индикатор возле панели.

Никаких новых предупреждений не появлялось. Ампула оставалась целой — по крайней мере, видимая её часть. Оборудование работало штатно, и даже тот сухой хруст спустя полчаса казался лишь капризом старого крепления.

Б-17 понемногу превращалась в обычную лабораторию, а неизвестный образец — в очередную захватывающую задачу.

Пожалуй, именно поэтому, уходя вечером, я думал только об одном: завтра нужно вернуться пораньше.

***

Тяжёлая дверь автомобиля закрылась с глухим, почти герметичным хлопком, отрезав сырой сквозняк и далёкий шум вентиляционных шахт.

В салоне стояла мёртвая, давящая тишина.

Мужчина перевёл дыхание, ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу сорочки, которая вдруг показалась нестерпимо тесной. Вся та каменная, подавляющая уверенность, с которой он держался перед учёными в Б-17, начала стремительно осыпаться, стоило ему подумать о предстоящем разговоре.

Он достал из внутреннего кармана телефон, снял блокировку и несколько секунд не решался нажать вызов. Всё-таки коснулся экрана и поднёс трубку к уху.

Гудка не было вовсе — ответили мгновенно:

— Да.

Голос на том конце прозвучал негромко и сухо. Он невольно выпрямился, словно одного этого короткого слова оказалось достаточно, чтобы напомнить ему, с кем он разговаривает.

— Они согласились, — сообщил он, стараясь, чтобы собственный голос звучал как можно твёрже.

В трубке повисло молчание. Недовольное, напряжённое, заставляющее каждую секунду ожидания казаться бесконечной.

— Образец?

— Пригоден. Консервация его не повредила. — Он уставился в затемнённое стекло, за которым высились серые бетонные опоры подземного паркинга.

— Уверен?

Перед глазами на мгновение вспыхнул жёлтый индикатор на контрольной панели — тот самый, который загорелся после странного хруста и погас так же быстро, как появился. Во рту пересохло.

— Работу уже начали, — поторопился заверить он, и в этой спешке предательски прорезалась попытка убедить собеседника раньше, чем тот успеет усомниться.

О коротком сбое он сказать не посмел.

— Проблемы?

Пауза затянулась ровно настолько, чтобы он сам это заметил.

— Нет, — произнёс он. Ответ прозвучал чуть тише, с едва уловимой, смазанной неуверенностью.

Перед глазами мгновенно всплыл въедливый взгляд Королёвой и то, как дотошно она выспрашивала про закрытие лаборатории полгода назад.

Пальцы до побелевших костяшек сжали телефон. Он замер, ожидая следующего вопроса.

— Хорошо. — На этот раз голос в трубке прозвучал чуть спокойнее, хотя от этого почему-то не стало легче.

Раздались короткие гудки.

Он медленно опустил руку. Экран погас, но пальцы всё ещё крепко сжимали телефон, словно через секунду мог раздаться повторный вызов и собеседник всё-таки задаст именно тот вопрос, которого так счастливо удалось избежать.

Несколько мгновений он ещё смотрел на погасший экран, затем убрал телефон во внутренний карман пиджака и коротко кивнул водителю в зеркало заднего вида.

Машина тронулась, плавно поднимаясь по пологой спирали пандуса к выезду. На улице уже стояли глухие сентябрьские сумерки. Дождь противно и монотонно моросил, превращая вечерний город в размытое серое полотно и мешая разглядеть отдалявшееся сзади высокое здание лабораторного комплекса.

Через мокрое, покрытое мелкими косыми каплями заднее стекло силуэт лаборатории казался тёмной, бесформенной громадой. Он смотрел назад не отрываясь, пока монолитное здание окончательно не растворилось в надвигающейся темноте.

И только тогда заставил себя отвернуться и посмотреть вперёд.

— Всё идёт по плану, — тихо произнёс он, словно убеждая самого себя.

Глава 3. "Гранд Плаза"

Александр

Экран телефона погас, но я ещё какое-то время держал его перед глазами, словно разговор с братом не закончился и из динамика вот-вот прозвучит продолжение. Его, конечно, не последовало — вызов оборвал я сам. В боксе уже выли сирены, диспетчер объявлял общий сбор караула на «Гранд Плаза», и выбора у меня не было. По уставу это было единственно правильное решение, только последнее «А ты?..» Макса, на которое я так и не ответил, всё никак не выходило из головы.

В боковом зеркале я разглядывал собственное отражение. Тёмно-русый парень… Хотя нет, парнем меня, наверное, уже было сложно назвать. В свои тридцать пять я выглядел старше, и служба в спецчасти успела оставить на лице свой след.

Но сходство с Максом никуда не делось. Нас всегда считали похожими как две капли воды, а меня самого не раз принимали за его отца. Впрочем, удивляться тут было нечему. С пяти лет я действительно заменял ему обоих родителей.

Брат никогда не был паникёром. Мог влезть в дурацкую авантюру, не подумав, мог упереться рогом на пустом месте и с совершенно невозмутимым видом изображать, что всё под контролем, когда ситуация уже трещала по швам. Но сочинять профессора, который прямо посреди аудитории вцепился зубами в горло студенту, он бы не стал.

И всё же голова упрямо цеплялась за знакомый порядок вещей. Синтетические наркотики, коллективный психоз, острое токсическое отравление неизвестным газом из университетской лаборатории. Что угодно, укладывающееся в логику чрезвычайной ситуации.

— Александр Сергеевич, выезжаем, — позвал Андрей с водительского кресла.

Я убрал телефон во внутренний карман боёвки и застегнул молнию до самого горла.

Головной пожарный автомобиль вырулил из ворот части на широкий проспект, за нами плотно шли ещё две тяжелые машины. Синие маяки дробились в витринах, рекламных щитах и мокром после недавнего дождя асфальте. Низкий вой сирены раздвигал плотный городской поток, а впереди, над крышами кварталов, уже поднималась «Гранд Плаза» — громада из светлого камня и тонированного стекла.

Наш незаменимый водитель Андрей, с которым мы прошли не один десяток сложных вызовов, был крепким, широкоплечим парнем с коротко стриженными светло-русыми волосами и спокойным, жестковатым лицом. Он крутил баранку с той уверенной экономией движений, которая бывает только у людей с многолетним стажем на выездах. Воротник его куртки давно выцвел, манжеты затёрлись, а тяжёлые берцы были исцарапаны на носах. Да, это были следы десятков выездов, где форма работает вместе с человеком, а каждая заплатка имела свою историю.

Сзади разместились пожарные нашего расчёта — Дима и Сеня.

Дмитрий служил в моём отделении четвёртый год. Гордость нашей части, да ещё и любимец девушек, он был высоким, сухопарым, с резкой челюстью и спокойным взглядом из-под светлых бровей. По нему сразу было видно бывалого спасателя.

А вот Сеня рядом с ним выглядел так, будто только что сошёл с плаката о МЧС. Парень заступил на службу всего месяц назад: молодой, спортивный, с короткими тёмными волосами и ещё почти детским, по нашим меркам, лицом, на котором пока не успела отпечататься въедливая служебная усталость. Его новенькая форма была безупречно чистой, и он уже в третий раз торопливо проверял застёжки, потом поправлял крепление рации и снова смотрел, не забыл ли перчатки.

Я не стал делать замечание, пусть себе проверяет. Ведь с ребятами из части я проводил времени больше, чем дома и за годы службы они успели стать мне второй семьёй.

— Что там, Сергеич? — спросил Андрей, не отрывая взгляда от дороги.

— Массовая драка или нападение. Полиция и скорые уже там. – я вернулся к обсуждению происходящего в гостинице.

— На научной конференции? — Андрей коротко усмехнулся, сбросив передачу перед перекрестком. — Ученые, значит, что-то не поделили.

Дима сзади понимающе хмыкнул. Сеня покосился на старших и тоже выдавил осторожную улыбку, словно проверяя, допустим ли юмор перед боевой задачей и правильно ли он все делает.

Рация на моей груди захрипела, и сквозь треск помех прорезался сухой, неестественно напряженный голос диспетчера:

— «Всем расчетам у „Гранд Плаза“. Обстановка тяжелая. Полиция и скорая запрашивают экстренное усиление. Количество пострадавших растет...»

Я нажал кнопку на рации:

— Спецчасть, принял.

Эфир заполнился чужими докладами, обрывками команд и помехами. Я смотрел на приближающийся фасад «Гранд Плаза» и машинально пытался собрать из этого шума хоть какую-то понятную картину. Где встанут машины, куда отводить раненых, какой проезд нельзя перекрывать, где держать людей, если начнётся паника. Пока всё это можно было превратить в конкретные задачи, я чувствовал себя на своём месте. Порядок всегда успокаивает — в этом и заключается работа спасателя.

Только звонок Макса никак не желал становиться одной из этих понятных задач.

Я машинально потрогал карман. Хотелось снова его набрать и лично убедиться, что он действительно в безопасности и не успел ничего натворить. Но впереди уже замелькали проблесковые маяки оцепления, и Андрей резко вывернул руль к краю проспекта, затормозив перед перекрытым въездом на площадь.

— Дальше не проеду, Сергеич, — бросил он, прижимая машину к краю обочины. — Проезд наглухо встал.

Перед «Гранд Плаза» раскинулась обширная гостевая парковка. В обычные дни здесь аккуратно стояли ряды такси, а по краям размещались автомобили постояльцев. Сейчас въезд перекрывали две патрульные машины полиции с распахнутыми дверями, поперек проезда застрял реанимобиль, еще две скорые стояли ближе к парадным ступеням.

До самого входа в гостиницу оставалось метров сорок открытого пространства, плотно забитого брошенными автомобилями и людьми.

Первое, что вызвало глухое раздражение, — оцепление не работало.

Какого чёрта они вообще устроили у входа? Люди валили из гостиницы одной кучей и тут же сталкивались с теми, кто пытался прорваться обратно. У ступеней толкались зеваки, которые старались заснять происходящее, и никто даже не пытался оттеснить их подальше от здания. Кто только что вышел из отеля, кто подошёл с улицы, кому уже успели оказать помощь — чёрт разберёт, всё одним скопом. И ни одного нормального прохода для скорых и наших машин. Если сейчас понадобится вынести тяжёлого или подогнать транспорт ближе, они сами же намертво перекроют себе дорогу. Возле ближайшей скорой фельдшер в одиночку удерживал мужчину с окровавленной ногой, пока вокруг продолжала напирать толпа. Отлично, просто отлично.

— Второе отделение — к скорым, помогайте медикам с пострадавшими, — скомандовал я по рации, открывая дверь кабины. — Третье — вдоль правого крыла, не давать толпе заблокировать выезд на проспект. Внутрь здания без приказа не лезть. Андрей, остаешься у машины. Двигатель не глуши, держи связь.

— Понял, командир, — отозвался он, фиксируя стояночный тормоз.

— За мной, к крыльцу, — коротко бросил я Диме и Сене. — Помогаем полиции расчистить вход и организуем нормальный коридор к медикам. Сеня, держись меня, по сторонам не зевай.

Мы бегом двинулись через парковку, лавируя между бамперами.

Шум ударил по ушам плотной звуковой волной. Стоны, крики, ругань патрульных, завывание сирен. На бордюре сидел мужчина в разорванной рубашке, зажимая марлей бедро; рядом молодая женщина бессвязно рыдала, пока фельдшер торопливо бинтовал ее исцарапанные руки.

Навстречу нам от ступеней быстрым, тяжелым шагом шел полицейский лет сорока — без фуражки, воротник расстегнут, на плече темнело свежее пятно крови. Двигался он твердо, но в глазах читалась та злая растерянность, которая появляется у командиров, когда привычные инструкции перестают действовать.

— Старший? — бросил он мне, даже не представляясь.

— Капитан Белов. Что внутри? Почему периметр не держите?

Полицейский нервно вытер тыльной стороной ладони пот со лба, оставив на коже грязный развод:

— Вызов прошел как обычная драка в банкетном зале. Охрана заявила, что женщина из президиума сорвалась и набросилась на коллег. Пока первый наряд доехал, уже доложили о массовой драке. Сейчас в холле черт знает что.

Я бросил взгляд в сторону главного входа. Темный, смазанный след на стекле правой створки тянулся широкой бурой полосой начинаясь на уровне ручки и вниз до самого пола, словно человек прижался к витрине и медленно скатился вниз.

— Вооружены? – уточнил я, глядя на тёмный след.

— Зубами, — с глухой яростью выплюнул он. — Они рвут людей зубами. Я лично оттаскивал мужика в галстуке, который вцепился женщине в плечо и буквально выдирал мясо. Только что отправили пострадавшего без половины щеки. Богом клянусь, они невменяемые! На команды не реагируют, боли не чувствуют. У меня двоих сержантов покусали, пока мы пытались надеть наручники.

Слово «укусы» пробило броню моего профессионального спокойствия, окончательно сшивая крик Макса в трубке с кровавым хаосом на ступенях отеля.

— Сколько покусанных? — жестко спросил я.

— Скорые увезли человек пять еще до нашего приезда. Сейчас еще четверых оформляют.

Пять карет, в каждой — укушенные. Бомбы замедленного действия уже развозили по городским больницам, хотя никто, похоже, даже не подумал держать таких пострадавших отдельно хотя бы до тех пор, пока не станет понятно, что именно здесь происходит. Может, я и слишком рано начал искать связь там, где её ещё не было, но после звонка Макса совпадений становилось слишком много. И если я всё-таки прав, это может стать непростительной, фатальной ошибкой координации.

Я потянулся за телефоном, намереваясь любой ценой набрать Макса и потребовать забаррикадироваться наглухо, но в этот момент стеклянные двери гостиницы с грохотом распахнулись, не дав мне даже закончить эту мысль.

На крыльцо выскочила девушка в деловом костюме. Один каблук был сломан, волосы спутаны, а ламинированный бейдж участника конференции дико подскакивал на груди при каждом судорожном шаге.

— Помогите! Они там!.. — закричала она, чуть не сбив патрульного.

На ее светлом рукаве виднелось алое пятно. Полицейский перехватил ее за плечи:

— Вы ранены?

Девушка уставилась на свою руку с таким видом, будто увидела кровь впервые:

— Нет, нет... Это не моя!

Потом из дверей вывалился пожилой мужчина, за ним, прихрамывая на правую ногу, выбежала сотрудница отеля, а следом вылетел охранник. Чёрный форменный пиджак был разорван по швам, лицо побелело от ужаса.

— Закрывайте! — заорал он во всю глотку, наваливаясь плечом на массивную створку. — Блокируйте двери, вашу мать!

Он развернулся и, навалившись всем телом, начал толкать тяжёлую створку обратно. Окровавленные ладони то и дело соскальзывали со стекла, мешая как следует упереться. Я невольно дёрнулся вперёд — один он эту дверь долго не удержит. Особенно если патрульный не преувеличивал и за ней действительно больше десятка обезумевших людей.

Когда ему наконец это удалось, я уже добрался до ступеней, но с той стороны раздался тяжёлый глухой удар, прокатившийся над крыльцом. Охранник дёрнулся всем телом, однако створку удержал.

Второй удар последовал почти сразу. На этот раз я даже услышал, как жалобно звякнуло стекло. От чудовищной силы удара створка рванулась наружу так резко, что охранника отбросило от входа, он потерял равновесие и кубарем скатился по ступеням.

Чёрт! Если они вышибли тяжёлую дверь человеческими телами, удерживать вход вручную было уже бессмысленно.

На площади на мгновение повисла вязкая тишина. Замолчали даже раненые у машин.

После такого падения охраннику на удивление ещё хватило сил приподняться и, судорожно тыча пальцем назад, прокричать:

— Они сумасшедшие! Они бросаются на всех подряд!

— Назад от крыльца! — скомандовал полицейский по рации. — Выходящих за оцепление не выпускать! Укушенных считать потенциально опасными!

Из распахнутых дверей хлынули люди — плотным, совершенно неконтролируемым потоком. Полицейские безуспешно пытались удержать его и не дать прорвать оцепление.

Мы с патрульным оказались у нижних ступеней, чуть левее этого хаоса, когда из толпы буквально вывалился мужчина лет пятидесяти в белой рубашке. Он пытался зацепиться рукой за перила и едва держался на ногах. Один рукав сорочки висел рваными лоскутами.

— Помогите... воздуха... — прохрипел он, глядя перед собой мутным взглядом.

Мы с полицейским рванули к нему. Я подхватил мужчину под правую руку, помогая опуститься на гранитные плиты. Человек тяжело осел, прижимая ладонь ко лбу, словно внутри головы что-то невыносимо давило на виски.

— Где ранены? — я машинально начал первичный осмотр.

— Жарко... все горит...пить… — бессвязно выдохнул он.

Я осторожно отодвинул разорванную ткань на его левом предплечье и похолодел.

Чуть выше локтя темнели отчетливые полукруглые следы человеческих челюстей. Я успел насчитать минимум три укуса. Кровь почти свернулась, но кожа вокруг была мертвенно-бледной, почти белесой. А главное — прямо от краев ран вверх по руке к бицепсу тонкими изломанными ветвями расползалась набухшая темно-багровая сосудистая сетка. Никакая обычная инфекция не могла дать такую чудовищную реакцию за считаные минуты.

— Женщина... — пробормотал он, зажмуриваясь от боли. — Оттащить хотел... она на полу человека...

Фраза оборвалась. Мужчина резко согнулся пополам, упершись ладонями в гранит.

— Медика сюда! — крикнул я в сторону скорых.

Его заколотило. Сначала мелко задрожали пальцы, затем жуткая, неестественная судорога прошла по рукам, плечам и выгнула позвоночник назад. Я попытался перехватить его корпус, чтобы зафиксировать голову и не дать разбить череп о ступени, но сила мышечного спазма была неестественной — тело буквально вывернулось из моих рук и с глухим стуком рухнуло на бок.

Молодой фельдшер с оранжевым чемоданом уже бежал к нам, и в этот момент мужчина внезапно затих. Судороги оборвались мгновенно, в голове тут же ударила мысль, что мы не успели. Я опустился на одно колено и прижал два пальца к его сонной артерии. Чёрт, пульса нет. Неужели действительно не успели, так быстро? Он же только что говорил со мной. Но под пальцами не было ни единого толчка, и эта пустая неподвижность говорила яснее любых слов — уже всё.

Но уже через секунду меня резко выдернули из оцепенения его распахнувшиеся глаза.

Зрачки были мутными, расфокусированными и налитыми слепой, звериной яростью. Костлявая кисть молниеносно метнулась к моему запястью.

Я успел отдёрнуть руку чисто на спасательных рефлексах, а мужчина уже перевернулся на живот и рывком вскочил на ноги. Никакой слабости, никакой дезориентации после случившегося — он просто сорвался с места, будто секунду назад не лежал передо мной без пульса.

Полицейский среагировал мгновенно: рванул меня за плечо назад и выхватил табельный пистолет.

— Стоять! Полиция! На землю!

Мужчина выпрямился, слегка покачнулся и пошел прямо на ствол.

— Стоять! Стрелять буду!

Он не отреагировал вообще. Я видел людей в психозе, под наркотиками, в состоянии тяжелейшего аффекта: одни не понимали команд, другие слышали их, но физически не могли выполнить. Этот же мужчина смотрел на патрульного так, будто человеческая речь для него больше ничего не значила, а всё вокруг, включая оружие и людей, просто перестало существовать. Его интересовало только живое тело прямо перед ним.

Через мгновение он резко бросился вперёд, и почти сразу грохнул выстрел. Пуля пробила ему бедро, нога подломилась в суставе, и мужчина рухнул на одно колено, уперевшись ладонью в каменные плиты.

— Лежать! Не двигаться! — скомандовал полицейский.

Мужчина опёрся на здоровую ногу и снова начал подниматься, не издав ни единого звука, не поморщившись и даже не попытавшись прижать рану. Тело ещё подчинялось обычной физике — повреждённая конечность волочилась следом, — но сам он словно вообще не замечал того, что с ним произошло.

Второй выстрел вошёл в другую ногу. Мужчину качнуло, обе повреждённые конечности уже почти не слушались, но он не упал и продолжил идти, волоча ноги и упрямо сокращая оставшиеся между ними метры. Третий выстрел пришёлся в бок, четвёртый — в грудь, пятый рванул плечо; тело вздрагивало от каждого попадания, походка становилась всё более рваной, но он всё равно двигался вперёд, будто сами ранения для него ничего не значили. Лишь шестой выстрел, пришедшийся в основание шеи, резко отбросил его голову в сторону, и тогда тело разом обмякло и рухнуло на лестницы. Полицейский тяжело дышал, не опуская ствол, когда голова лежащего вдруг дёрнулась.

Челюсти мужчины с сухим щелчком сомкнулись раз, другой, а потом он начал яростно скрести зубами по граниту, дёргая головой и всё ещё пытаясь дотянуться до нас. Скрежет эмали о камень настолько резко полоснул по ушам, что я невольно втянул голову в плечи и на мгновение всерьёз захотел зажать уши ладонями, лишь бы больше этого не слышать. Когда зубы снова попытались вгрызться в край ступени, один из передних треснул, и маленький белый осколок отлетел прямо к моим ногам. В тот же миг челюсть болезненно свело, будто удар прошёлся по моим собственным зубам.