Полная версия
— Так, а где же трон из черепов? — Кай оглядывал комнату, его фонарь выхватывал детали. — Это же кабинет нормального человека. Учёного. Ремонтника.
Лео сразу направился к химикатам, рассматривая флаконы, читая этикетки.
— Профессиональные реактивы, — констатировал он. — Дорогие, специализированные. Он знал своё дело. Изучал... — он прочитал этикетку вслух: — «Противогрибковые составы для исторической штукатурки на основе соединений серебра». Он пытался бороться. Научно.
Элиас изучал чертежи, разложенные на столе. Его пальцы осторожно переворачивали хрупкие листы.
— Он вёл подробную документацию, — сказал он, и в его голосе звучало почти восхищение. — Смотрите — здесь пометки о каждой трещине, каждом камне, каждом отклонении от оригинального плана. Измерения, расчёты, гипотезы. Это... скрупулёзная работа. Работа одержимого. Но одержимого не домом, а правдой.
Разделение произошло естественно, без команд. Лео углубился в химикаты, беря пробы в маленькие пробирки «для сравнения с аномальными образцами». Хлоя фотографировала всё, особенно фотографии на стене — старые снимки поместья в разные годы, на некоторых можно было разглядеть людей у входа, детей в саду. Элиас и Кай искали скрытые отсеки, изучали архитектурные планы, развешанные на стене как карты сокровищ. Имоджен систематизировала бумаги на столе, её пальцы быстро перебирали листы, откладывая в сторону всё, что казалось важным: дневники, записи, счета.
А Миранда направилась к старому сундуку в углу, под единственным окном, из которого открывался вид не на сад, а на глухую кирпичную стену соседнего крыла.
Сундук открылся с тихим, но пронзительным скрипом. Внутри — не одежда, не драгоценности. Папки, документы, конверты, связки писем, перевязанные лентами.
Жёлтый конверт с гербовой печатью привлёк её внимание. Бумага была плотной, дорогой. Адресован Арчибальду Финну от «Общества сохранения исторического наследия». Письмо отправлено восемь лет назад судя по дате на конверте.
Миранда развернула письмо. Бумага хрустела, как осенние листья.
На обороте — другой почерк. Уверенный, размашистый, но уже с лёгкой дрожью в завершающих штрихах.
«Купить. Должен понять. Моя семья. Мой долг.»
И ниже, чернилами другого цвета, выцветшими:
«Ошибка. Долг стал капканом.»
В этот момент голос Хлои, дрогнувший от эмоций, заставил всех обернуться:
— Ребята, посмотрите...
Она держала толстый альбом в кожаном переплёте, потёртом по углам. Открыла первую страницу.
Финн молодой. Лет тридцать пять, не больше, чуть старше чем на фото, которое показывали Миранде родители. Улыбчивый, с живыми карими глазами, в которых играли искорки озорства и ума. В простой рабочей одежде, заляпанной штукатуркой и краской. Стоит на фоне полуразрушенного фасада «Mystic Plaza», показывает большой палец вверх, а второй рукой опирается на леса. За его спиной — ясное небо, обычный летний день.
— Он... был другим, — прошептала Хлоя, и её голос сорвался.
Она перелистнула страницу. Следующее фото: Финн внутри, в холле, с рулеткой в руках, что-то измеряет. Улыбка уже не такая широкая, но глаза всё ещё светятся интересом. Всё ещё карие.
Листала дальше. Постепенные изменения, запечатлённые на плёнке, были неумолимы.
Улыбка исчезала с каждой страницей, растворяясь в напряжённой складке губ. Глаза становились впалыми, всё менее яркими, тени под ними — глубже, чернее, будто его высасывали по ночам. Появлялась неестественная бледность, мраморная, будто кровь отливала от кожи, уступая место чему-то иному. На последних фото, датированных двумя-тремя года назад, он уже почти современный Финн — прямая спина, безупречный костюм, и такие запоминающиеся, и леденящие душу глаза цвета замёрзшего байкала, но... остатки человечности ещё проглядывали в уголках губ, в наклоне головы, в том, как он смотрел не в камеру, а куда-то в сторону, будто слушая кого-то.
Ключевое фото заставило всех замереть. Финн стоял перед портретом Люсинды в холле. Не парадно — он в той же рабочей одежде, видно, что зашёл случайно, отёр руку о брюки. Но его лицо на фото выражало не страх, не ужас. Изумление. Растерянность. И глубокая, щемящая грусть.
Подпись под фото, его рукой:
«День 147. Она смотрит на меня. Иногда кажется, что губы шевелятся. Надо меньше работать по ночам.»
Дата — пять лет назад.
— И ещё, — сказала Имоджен.
Все повернулись к ней. Она стояла у стола, держа в руках не бархатную книгу, а простую тетрадь в кольцах, замусоленную, с выцветшими чернилами на обложке. Нашли её под стопкой чертежей.
Первые пятьдесят страниц — деловые записи, ровным, уверенным почерком:
«15 марта. Начал расчистку восточного крыла. Нашёл замурованную дверь. Кладка XIX века, но заложена небрежно. Как будто торопились. И боялись.»
«20 марта. Рассматривал старые фотографии поместья, горгулии меняют позы…»
«3 апреля. Вскрыл дверь. Комната размером 3х4 метра. На стенах — синие обои с серебряным узором. Сохранились на 80%. Уникально. Образцы взял на анализ. Цветовая гамма ... напоминает глаза на портрете в холле. Совпадение?»
Тон менялся незаметно, но неотвратимо, как течение реки, уносящее человека:
«Апрель. Стал видеть сны наяву. Кто-то ходит по дому, когда я один. Решил — усталость. Пью кофе крепче. Не помогает.»
«Июнь. Голоса в голове стали чёткими. Они называют меня «хранителем». Я больше не сплю. Но не устаю. Странно. Тело работает, разум ясен, но... я не сплю. 72 часа уже. Записываю это, чтобы не забыть, что это ненормально.»
«Сентябрь. Я понимаю теперь. Дому нужна новая кровь. Новая душа. Чтобы я мог… отдохнуть. Они показывают мне картинки. Девушку. Зелёные глаза. Говорят — найди. Это единственный выход.»
Имоджен подняла голову. Все смотрели на неё, затаив дыхание. Комната казалась ещё тише, будто даже дом прислушивался.
— Последняя запись, — сказала она, и её голос звучал чётко, без дрожи. Она прочитала вслух:
«Они показывают мне её. Девушку с зелёными глазами. На картине. Говорят — найди. Приведи. И тогда… тогда я смогу уйти. Я устал. Я так устал. Карие глаза в зеркале уже чужие. Скоро совсем.»
Она закрыла тетрадь. Звук мягкого стука об дерево стола прозвучал как выстрел.
Тишина в комнате стала густой, тяжёлой, осязаемой. Миранда молча подошла, взяла фотоальбом. Смотрела на молодого Финна с карими глазами. Потом закрыла альбом, положила его поверх письма.
— Значит, он не монстр, — тихо сказал Кай, и в его голосе не было обычного цинизма. Была усталость. — Он... нулевой пациент этой психушки. Первый, кого заразили.
Элиас кивнул, не отрываясь от чертежей, на которых теперь видел не просто линии, а историю болезни.
— Он искал замену. Чтобы дом отпустил его. Мы — его билет на свободу. Или... его жертвы, чтобы самому стать свободным. Не важно. Для дома мы — следующее поколение носителей.
Имоджен стояла посреди комнаты, её глаза бегали по собранным данным — письмо, фото, дневник. Она соединяла точки, и картина складывалась в ясную, жуткую мозаику.
— Он знал об опасности, — сказала она, и её голос звучал как доклад, холодный и точный. — Но купил из-за трёх причин, и каждая стала крючком, на который его поймали. Профессиональный интерес — он реставратор, это был вызов. Семейный долг — последний Финн, должен был разобраться с наследием. Личный вызов — не верил в суеверия, думал, что он умнее, сильнее. И дом... использовал всё это против него. Как инструмент. Сначала любопытство, потом долг, потом отчаяние.
Они собрали самое важное: фотоальбом как доказательство физической трансформации, дневник как хронику духовной одержимости, письмо как мотив, образцы химикатов Лео для сравнения, копии чертежей Элиаса с пометками о «несоответствиях». Каждый предмет ложился в сумку Хлои с тихим стуком, будто кости в могилу. Они понимали, что их действия опасны, что, если он заметит пропажу, но никто не сказал этого вслух - это были шаги к раскрытию тайны. Путь к спасению их душ.
Элиас перевёл взгляд с чертежей на стену кабинета, где между полками с книгами висела старая, пожелтевшая схема вентиляционных ходов поместья. Его глаза сузились.
— Смотрите, — он указал на едва заметную пунктирную линию, идущую от этого кабинета в сторону восточного крыла. — Здесь обозначен сервисный ход. Не вентиляция — доступ. Для ремонта. И он ведёт… — он мысленно продлил траекторию, — прямо в ту зону библиотеки, где мы нащупали пустоту.
Кай уже был у стены, простукивая участок, указанный Элиасом. Звук был глухим, сплошным. Никаких люков.
— Механизм, — пробормотал Элиас, возвращаясь к столу и листая блокнот с инженерными пометками Финна. — Он писал о дублирующих системах доступа. На случай, если основной отказ… — его пальцы остановились на странице с чертежом панели управления. В углу была карандашная пометка: «Рычаг за правой горгульей. Камень должен дышать».
Правая горгулья. В кабинете её не было — только книги и приборы. Но Миранда вспомнила: в холле, у основания лестницы, стояла пара каменных горгулий.
Одна из них, справа, имела неестественно вытянутую лапу, словно что-то прижимала к груди.
Они спустились в холл, стараясь не шуметь. Правая горгулья оказалась точной копией тех, что на карнизах — та же гримаса, те же крылья, сложенные за спиной. Но её правая лапа была не сжата в кулак, а распластана на груди, пальцы вдавлены в камень, как будто удерживали невидимый шар.
— «Камень должен дышать», — повторил Элиас. — Не давить. Освободить.
Кай осторожно нажал на кончики каменных пальцев. Ничего. Тогда он попробовал не жать, а потянуть их на себя, имитируя раскрытие. Раздался тихий щелчок, сухой, как треск старого пергамента. Каменная лапа отъехала на миллиметр, обнажив узкую щель. Внутри виднелся бронзовый рычаг, покрытый зеленоватой патиной.
Кай дёрнул его на себя.
Из кабинета Финна донёсся негромкий, но отчётливый звук — скрежет скрытых шестерён, движение тяжёлого механизма. Они вернулись наверх. Одна из книжных полок в кабинете, та самая, что стояла напротив окна, отъехала в сторону, открыв в стене чёрный прямоугольник. Не люк, а низкий арочный проход, сложенный из грубого, неоштукатуренного камня. Из него потянуло холодным, спёртым воздухом, пахнущим не сыростью, а сухой пылью, смешанной с едва уловимым сладковатым ароматом — тем самым, что витал в библиотеке, но здесь он был в разы концентрированнее.
Туннель был узким, пришлось идти согнувшись. Стены, сложенные из неровного камня, казались древнее, чем сам дом, будто это была внутренность старого фундамента или даже более ранней постройки. Фонарь Кая выхватывал из мрака паутину, следы осыпавшейся кладки, корни растений, пробившиеся сквозь швы. Через двадцать шагов туннель упёрся в массивную дубовую дверь, лишённую каких-либо украшений, кроме одного — в её центре, на уровне глаз, был выжжен или вырезан в дереве символ: треугольник с глазом внутри. Тот самый, что был на шёлковой карте.
Дверь не была заперта. Она подалась внутрь с тихим стоном, открыв пространство, от которого у всех перехватило дыхание.
Это не была комната в привычном смысле. Это был купол.
Небольшое круглое помещение, целиком скрытое в межэтажном пространстве. Стены плавно переходили в сводчатый потолок, образуя идеальную полусферу. И весь этот купол, от пола до самой макушки, был покрыт синим цветком.
Не живым растением — это была сложнейшая мозаика или рельеф, выполненный из какого-то тёмного, почти чёрного материала, но покрытый толстым слоем синего кристаллического напыления, мерцающего в свете фонарей холодным, фосфоресцирующим сиянием. Каждый «цветок» был размером с ладонь, с тонкими, извивающимися лепестками, которые сплетались в гипнотический, повторяющийся узор, создавая ощущение движения, пульсации. В центре купола, на самой его вершине, узор сходился к крупному, сложному соцветию, от которого лучами расходились жилки-прожилки по всему своду. И прямо под этим центральным элементом, на полу, был выложен из того же синего материала большой, идеально ровный равносторонний треугольник, а в его центре — стилизованный глаз.
Воздух здесь был странным — не холодным и не тёплым, нейтральным, но густым, будто заряженным статикой. Сладковатый запах был сильнее всего, но без привкуса гнили. Скорее, как увядшие экзотические цветы и мёд.
— Сердце, — прошептала Имоджен, её голос прозвучал гулко под куполом. — Это не комната. Это… узел. Капиллярная сердцевина.
Она стояла не двигаясь, глядя на переливающийся синий узор, покрывавший стены и потолок. Её пальцы сжимали блокнот так, что костяшки побелели.
— Это цветок, — тихо сказала она. — Смотрите… весь купол — это один огромный синий цветок. Лепестки, сердцевина, жилки. Как в книге по ботанике, только… каменный. И светящийся.
Она указала на центральное соцветие в вершине купола, от которого расходились лучи-прожилки по всему своду.
— Здесь сердцевина. А это, — она обвела рукой стены, — лепестки. Огромные, каменные лепестки, которые держат форму. И он живой. Я чувствую. Он… дышит.
Миранда подошла ближе к стене, протянула руку, но не коснулась.
— Ты права, — сказала она. — Это цветок. И он пульсирует. Как сердце.
— Значит, мы нашли его, — сказал Кай, его голос был напряжённым. — То самое «Сердце», о котором говорил Финн. Оно здесь. Под нами.
— И оно живое, — добавил Лео, подходя ближе. — Я чувствую это по приборам. Энергетический обмен… это не просто камень. Это что-то иное. Органический процесс.
— Мы должны запомнить это, — сказала Имоджен, открывая блокнот. — «Сердце» — это цветок. Огромный, живой, пульсирующий цветок. Возможно, источник всего.
Лео сразу же включил приборы. Показания зашкаливали. — Биологическая активность… она не на уровне спор. Это что-то иное. Энергетический обмен? Мицелий? Вся структура… дышит. — Он направил луч фонаря на стену. Синее покрытие при близком рассмотрении состояло из мириад мельчайших кристаллов, и между ними шевелилась, переливаясь, почти невидимая субстанция, похожая на плёнку или слизь.
В самом куполе, когда Хлоя навела камеру на центральный треугольник, в объективе на долю секунды мелькнуло слабое пульсирование света — будто огромный глаз под полом медленно мигнул. Она не сказала об этом вслух, списав на игру кристаллов и дрожь в руках, но ощущение пристального, осознанного наблюдения с той минуты уже не покидало никого. Элиас изучал узор, пытаясь сопоставить его с планами дома. — Это центр. Геометрический и, возможно, энергетический. Отсюда расходятся каналы. Библиотека, восточное крыло, кабинет Финна… Он не случайно был прямо над нами. Он сидел на вершине вулкана.
Миранда подошла к треугольнику на полу. Глаз в его центре словно смотрел прямо на неё. Она присела, протянула руку, но не коснулась — почувствовала слабый, едва уловимый ток, легкое покалывание в кончиках пальцев.
— Он не хочет нас здесь, — тихо сказал Кай, оглядывая купол. Его боевой инстинкт был на взводе. — Но и не прогоняет. Как будто… наблюдает. Оценивает.
Они провели в «Сердце» не больше десяти минут. Взять образцы было невозможно — кристаллическое покрытие было монолитно с материалом стен. Лео смог лишь аккуратно соскрести несколько крошечных чешуек в пробирку, которые светились в темноте мягким голубым свечением.
Покидая купол, они чувствовали, как тяжёлый, внимательный взгляд треугольника с глазом провожает их в спину. Дверь закрылась за ними почти бесшумно. Когда они вернулись в кабинет Финна, книжная полка сдвинулась на место сама, с тем же тихим скрежетом.
Молчание, с которым они вышли из купола, было красноречивее любых слов. Открытие «Сердца» дома не давало ответов — лишь усугубляло вопросы, делая масштаб угрозы не просто пугающим, а вселенским. Они стояли посреди кабинета, всё ещё пропитанные холодным сиянием того места, их разумы цеплялись за образы сплетённых цветов и всевидящего треугольника. Воздух в комнате теперь казался чужим, будто они принесли с собой частицу того мерцающего мрака. Каждый был погружён в свои мысли, пытаясь осмыслить увиденное: не просто аномалию, а архитектурный орган, пульсирующий в теле дома. Именно эта ошеломлённость, это временное онемение чувств от столкновения с чем-то не поддающимся привычной логике, и сделало их на мгновение менее собранными. Их внимание, всё ещё прикованное к внутренней карте только что увиденного купола, ослабило внешнюю бдительность.
И именно в этот момент, когда казалось, что самое страшное позади — понимание, Лео увлёкся. Он отошёл в угол, где на отдельном столике стоял старый, но ухоженный микроскоп. Достал образцы плесени из библиотеки, те, что взял ранее, начал готовить препараты.
— Интересно... — бормотал он, прищуриваясь. — Структура спор... неестественная. Не хаотичная. Упорядоченная. Как будто искусственная, направленная...
Он не заметил, как тень от высокого шкафа с книгами начала двигаться. Не от света — свет не менялся, лампы горели ровно. Тень отделилась от шкафа, поползла по полу, как тёмное маслянистое пятно, не отражающее свет, а поглощающее его. Она двигалась бесшумно, плавно, целенаправленно — к его ногам.
— Лео, отойди! — крикнула Имоджен первой заметив что-то неладное. Резко, громко, нарушая тишину.
Но было поздно.
Тень обвила его ногу, как холодная удава, сжимаясь. Лео вскрикнул — не от страха, а от непонимания, от шока, от противоречия между тем, что он видел, и тем, во что верил.
— Это... холодно! Как лёд! Но... жжёт! Но это феноменально!! — его голос сорвался, лицо побелело, но даже в этот момент Лео реагировал с научным интересом.
Кай среагировал первым. Не раздумывая, не крича, он схватил ручку от засова, которую всё ещё таскал с собой, и ударил по тени со всей силы, как будто рубил дрова.
Раздался звук — шипение, как от кипящего масла, смешанное с хрустом ломающегося стекла и чем-то органическим, влажным. Тень дёрнулась, сжалась, отпустила. На полу осталось тёмное пятно, быстро испаряющееся, как спирт.
На ноге Лео, поверх брючины, остались синие следы — как ожог, но холодные на ощупь. Кожа под тканью была белой, мёртвенной, без кровотока.
— Быстро уходим отсюда! — скомандовал Элиас, его обычно спокойный голос прозвучал резко, как удар и он повторил ещё раз более твёрдо. — Собираемся и уходим! Сейчас!
Они схватили улики, выбежали из кабинета, даже не закрыв дверь.
Коридор изменился. Тишина, царившая здесь минут назад, сменилась шёпотом. Не из одной точки — из стен, из потолка, из самого воздуха. Слова были неразборчивы, сливались в поток булькающих, шипящих звуков, но интонация — ясная. Угрожающая. Злая. Обиженная.
Они бежали по коридору, спускались по лестнице, почти не чувствуя ступеней под ногами. Шёпот преследовал их, стихнув только тогда, когда они пересекли верёвку с табличкой и оказались на знакомом втором этаже. Но даже там, в тишине, в ушах ещё звенело эхо этого голоса — множественного, древнего, голодного.
Вернувшись в «Синюю комнату», они заперли дверь, подперели её стулом. Только тогда позволили себе перевести дух.
Вечер тянулся медленно, тягостно. Время: около половины седьмого, но казалось, что прошли сутки. Настроение было не эйфорией после дерзкой вылазки, а тяжёлым пониманием. Грузом, который теперь несли все.
Они сидели на полу, на кровати, в креслах. На разостланной на полу шёлковой карте были разложены находки. Игра света от свечей, зажжённых в каждой углу комнаты, бросала дрожащие тени на стены, но теперь эти тени были врагами — за каждым движением пламени следили с подозрением.
Обсуждение было тихим, деловым, без паники, но и без надежды.
Финн — жертва. Но жертва, которая теперь охотится за ними, чтобы спасти себя. Дом — паразит. Не здание, а организм, система, возможно, сознание. Заражает, кормится, ищет новых носителей. Они — следующее поколение «хранителей». Если не остановят всё это — они станут такими же, как Финн. Или хуже, потому что их несколько, и дом, возможно, научился на ошибках с одним носителем.
Новая роль Имоджен проявилась полностью в эти часы. Она встала, взяла кусок угля из камина (нашли его там утром, странно сухой и лёгкий) и начала рисовать на стене, прямо на синих обоях. Не картину — схему. Чёткую, логичную.
Кай смотрел на неё, опершись на стену рядом. В его взгляде не было насмешки, не было снисхождения. Было явное уважение, смешанное с чем-то ещё — возможно, с удивлением, что он так ошибся в ней, думая, что она слабое звено из команды.
— Ты это в голове держишь или где? — спросил он, но мягко, почти шёпотом.
Имоджен обернулась, в руках всё ещё уголь. Её пальцы были чёрными, лицо — сосредоточенным.
— В голове. И в блокноте. И теперь — на стене. Чем больше копий, тем меньше шансов, что дом всё сотрёт. Если с одним из нас что-то случится... другие должны знать. Должны продолжить.
Кай подошёл к Лео и начал обрабатывать рану хотя скорее это был «ожог» — оказывается, у него были навыки первой помощи, и он делал это аккуратно, без привычной грубости, его большие руки двигались умело и бережно.
Имоджен решила помочь, подала бинты, антисептик из аптечки, нашла в сумке Хлои. Их движения синхронизировались без слов.
Тихий диалог между ними возник сам собой, пока другие обсуждали химикаты и чертежи:
— Ты сегодня... не испугалась, — сказал Кай, не поднимая глаз от работы, завязывая узел на бинте. — Когда тень была. Я думал, ты...
— Я и испугалась, но не так как раньше. Ачто ты думал, что я сожмусь в комок и стану трястись от страха? — перебила Имоджен, подавая ему ножницы. — Но страх теперь... как инструмент. Он показывает, куда смотреть. На что обращать внимание. Раньше он просто парализовал. Теперь... даёт данные.
Кай поднял на неё взгляд. Впервые — прямо, без защитной маски цинизма, без насмешки в уголках губ. Его глаза, обычно колючие, были просто уставшими. И внимательными.
— Раньше я думал, ты сломаешься первой.
Имоджен встретила его взгляд. И улыбнулась. Слабо, едва заметно, но искренне. Впервые за все дни.
— Я тоже так думала. Ошиблась.
Кай закончил перевязку, откинулся на спинку стула, помолчал. Потом полез в карман своей потёртой косухи, достал последнюю шоколадку — помятую, в смятом фольгированном обёртке, но целую. Протянул ей.
Имоджен взяла. Развернула. Аккуратно, по линии перелома, разломила пополам. Половину протянула обратно Каю.
Он взял, кивнул. Ни слова. Но в этом молчании, в этом жесте было больше, чем в часах разговоров, в клятвах, в признаниях. Было партнёрство. Доверие. Начало чего-то, что могло стать важнее, чем просто выживание.
В другом углу комнаты, у окна, Миранда и Элиас сидели на полу, прислонившись к стене.
Кай проводил взглядом Имоджен, которая отошла к Лео, и вдруг понял, что ему нужно сказать то, что он держал в себе с самого начала. Не для них. Для себя. Чтобы перестать нести этот груз в одиночку.
Он глубоко вздохнул, провёл рукой по волосам и поднялся на ноги. Все обернулись к нему.
— Я должен кое-что сказать, — начал он, и в его голосе впервые не было привычной насмешки. Только усталая, голая правда. — Вы все думаете, что я здесь ради денег. Это правда. Но не вся.
Он замолчал на секунду, собираясь с силами. Имоджен замерла, глядя на него с беспокойством. Лео поднял голову от планшета. Хлоя отложила камеру. Даже Миранда и Элиас, сидевшие у окна, повернулись к нему.
— У меня есть младший брат, — сказал Кай, и его голос дрогнул. — Ему семнадцать. Он влип в историю с наркотиками и долгами. Те двое, кому он задолжал, пришли ко мне и сказали: «Ты платишь, или мы ломаем ему руки».
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как потрескивает свеча на туалетном столике.
— Я согласился, — продолжил Кай, глядя в пол. — Потому что это был единственный способ его спасти. И когда Финн предложил мне эту работу, я не спросил, куда еду. Мне просто нужны были деньги. Любые деньги.
Он поднял глаза и посмотрел на каждого из них. В его взгляде, обычно колючем и злом, сейчас была усталая, беззащитная решимость.
— Я не герой. Я не здесь, чтобы спасать мир. Я здесь, чтобы спасти брата. И если для этого мне придётся пройти через всё это дерьмо — я пройду. — Он сжал челюсти, справляясь с комом в горле. — Но я не позволю, чтобы кто-то из вас пострадал из-за моих проблем. Мы выбираемся отсюда вместе. Все. Понятно?
Имоджен смотрела на него с удивлением и странным, тёплым пониманием. Лео кивнул, коротко и деловито. Хлоя просто смотрела, приоткрыв рот. Элиас встретил его взгляд и медленно кивнул — без слов, но с уважением.
Миранда почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Она поняла, что Кай не просто «грубиян». Он был человеком, который нёс на себе тяжесть чужой жизни. И это делало его одновременно сильнее и уязвимее.
— Ладно, — сказал Кай, отворачиваясь, чтобы скрыть влажные глаза. — Хватит соплей. У нас есть работа.