Развод с истинной. Изгнанная жена-попаданка графа Дракона

Меня даже не спрашивают. Потому что зачем спрашивать мебель, куда её теперь переставить? К кровати подходят слуги. Мальчика поднимают чужие руки, и у меня захватывает дыхание от ужаса. Сейчас унесут. Сейчас дверь закроется, а я даже не успею коснуться его щеки.

Я пытаюсь закричать. Хочу. Кричу внутри, всеми оставшимися силами, всеми внутренними органами, потому что связки, кажется, отказались сотрудничать. Но слова… не идут. Застревают. Вязнут. Как лифт в потопе — глухо, медленно, безнадёжно. И только один звук вырывается — какой-то сдавленный хрип, жалкий, как и моя попытка что-то изменить.

Я пытаюсь приподняться, но перед глазами темнеет. Руки дрожат. Весь мир рассыпается, а я снова смотрю на него, будто его лицо ещё может измениться, будто он сейчас отменит собственный приказ.

На мужчину, который по легенде — мой муж. Который вошёл в эту комнату, как воплощение силы, мрака и красоты. Красавец, лорд, герой женских романов. Только не моих. Потому что в моём романе он — антигерой, ледяной бастион с лицом, которое хочется нарисовать, а потом сжечь. В глазах — ни искры, ни жалости, ни… ничего. Даже любопытства. Он смотрит на меня, как на неудачный штрих в картине: вроде и был, но теперь точно не нужен.

Вот оно — моё новое «счастье». Лежит, кричит, моя девочка. А я знаю о себе в этом мире только имя. Луна. Чья-то жена, которая за несколько минут стала ненужной.

И всё, что я могу — это молча сжимать губы, потому что плакать сейчас было бы слишком… человечно. А я уже не уверена, что мне позволено быть человеком. Не здесь. Не с ним. Не теперь.

Сына унесли. Просто так. Без права на прощание, на касание, на имя. Я даже не успела… я не увидела его. Только крик. И спину той, что понесла его прочь.

А мне в руки сунули тёплый, крошечный комочек, который тут же заворочался и заскулил, прижимаясь к моей груди. Девочка. Такая маленькая, такая чужая — и такая моя. Хотя бы её оставили.

Но расслабляться не дали.

— Уведите её, — прозвучало за спиной. Голос без эмоций. Холодный, как ветер с вершины ледяной горы.

Руки. Сильные, грубые. Подхватили меня под мышки, как мешок с картошкой, который уже начал прорастать и всех утомил. Я не сопротивлялась — не могла. Только крепче прижала к себе ребёнка, завёрнутого в что-то тонкое, почти бесполезное против ветра. И этот ветер — он сразу ударил, как только меня вытолкнули за дверь. Без слов, без объяснений, без остатка человеческого.

Снаружи было темно. Влажно. Холодно. И глухо.

Меня не просто выгнали. Меня вышвырнули.

Буквально. В сарай.

Сначала — за порог. Потом — через двор: двое слуг почти несут меня, ноги подкашиваются. Перед глазами мелькает серый край чужого плаща — одна из женщин набрасывает его мне на плечи и тут же отступает. Дверь, скрип, щелчок. Я в полуразвалившемся сарае. Постель — тряпки. Над головой — дыра в крыше. Обслуживание — ноль звёзд.

Я. Сразу после родов. С крошечным ребёнком.

Один на один с новым миром, где тебя приравняли к грязи под ногами.

Где лорд — твой муж, по чьему приказу ты оказалась в этом вонючем углу.

Где сын — отнят, не взглянув.

Где ты — лишняя.

И я лежала. В сарае. На гнилой соломе.

С прижатой к груди девочкой, которую он даже не захотел видеть.

И единственная мысль, что медленно и очень чётко шептала внутри, была не о слезах.

Нет.

Она была о мести.

Ты не захотел знать её, Ричард Блэйк? Запомни это. Потому что однажды ты сам придёшь просить, чтобы она тебя узнала.

Девочка искала ротиком грудь, и я, дрожа от боли и страха, прижала её к себе. После нескольких неловких попыток она наконец затихла.

— Клара, — прошептала я, касаясь губами её лба. — Будешь Кларой. Только живи.

К рассвету пришёл стражник. Приказал покинуть владения графа; обратно к сыну не пустили. Я попыталась спорить, вцепилась в косяк, но он потянул меня наружу. Подол зацепился за ржавый гвоздь и разорвался, я оцарапала голень. На досках осталась кровь.

За воротами мне указали на тропу через болота. Я шла, останавливаясь у каждого дерева. Падала на колени, поднималась, снова шла. Сил хватало только прижимать дочь и повторять: ещё один шаг. К вечеру тропа стала совсем тёмной.

Глава 4

Луна

Знаете, что самое веселое в путешествии по болотам ночью с новорожденным ребенком на руках? Ничего. Абсолютно ничего веселого в этом нет. Но зато есть куча других замечательных вещей: комары размером с небольших птеродактилей, трясина, которая с энтузиазмом пытается засосать тебя по колено, и полная темнота, в которой каждый куст выглядит как притаившийся людоед.

А еще есть холод. Потрясающий, пронизывающий до костей холод, который заставляет зубы выбивать чечетку, а новорожденную дочь — орать благим матом. Видимо, Клара тоже не в восторге от нашего ночного турпохода.

— Тише, малышка, — шепчу я ей, пытаясь укутать получше в тонкий плащ. — Потерпи еще немножко. Мама что-нибудь придумает.

Мама что-нибудь придумает. Ха! Если бы мои придумательные способности были хоть на йоту лучше, я бы сейчас не брела по болоту, как сбежавшая сумасшедшая с украденным ребенком. Хотя, технически, ребенок мой. Это меня украли. Из собственной жизни. И выбросили в какую-то средневековую помойку с драконами и прочими прелестями.

Ноги проваливаются в мягкую жижу с мерзким чавканьем, плащ цепляется за колючие кусты, а дочь орет так, словно ее режут на мелкие кусочки. И все это под аккомпанемент совиного улюлюканья и каких-то подозрительных всплесков в темной воде.

— Господи, — бормочу я, споткнувшись о какую-то корягу, — да что же это за жизнь такая?

И тут, словно услышав мою молитву, судьба решает подкинуть мне еще одну радость. Из-за деревьев доносится вой. Не человеческий, не птичий — что-то среднее между воем волка и скрежетом металла по стеклу.

Клара замолкает, словно тоже почувствовав опасность. А я замираю посреди болотной тропинки и прислушиваюсь. Тишина. Потом еще один вой, ближе. И еще.

Прекрасно. Просто великолепно. Мало того что я с младенцем брожу по трясине, так еще и местная фауна решила познакомиться. Интересно, что здесь водится? Волки? Медведи? Или что-то еще более очаровательное из местного бестиария?

Ответ не заставляет себя ждать. Из зарослей выскакивает тварь, которая явно не изучала учебники зоологии. Размером с крупную собаку, но с лапами как у большой кошки, мордой как у волка и глазами, которые светятся в темноте зеленым огнем. И зубы. Господи, какие зубы! Словно кто-то скрестил акулу с бензопилой.

— Милый песик, — говорю я максимально спокойным голосом, хотя внутри все сжимается в комок ужаса. — Хороший песик. Не надо кусать тетю, у тети и так проблем по горло.

Тварь наклоняет голову набок, словно обдумывая мои слова. Потом скалит зубы в усмешке, которая явно означает: «А вот теперь я тебя съем, дорогуша».

И тут со мной происходит что-то странное. Вместо того чтобы закричать или попытаться убежать (что было бы логично), я чувствую, как внутри меня что-то просыпается. Что-то горячее, яростное, первобытное. Как будто в груди зажигается костер.

— А ну-ка пошел отсюда! — рычу я на тварь, и мой голос звучит так странно, что даже сама вздрагиваю.

Чудовище останавливается. В его светящихся глазах мелькает что-то похожее на… удивление? Или страх?

— Я сказала — ПОШЕЛ! — кричу я еще громче, и тут происходит невозможное.

Воздух передо мной раскаляется. Над водой поднимается пар, сухие стебли чернеют. Я в ужасе смотрю на дочь — но под плащом тепло, а не горячо. Жар уходит наружу, словно что-то во мне само отделило ребёнка от угрозы.

Тварь взвизгивает, шарахается назад и удирает в заросли так быстро, что только пятки сверкают. А я стою посреди болота, окруженная облаком пара, и пытаюсь понять, что, черт возьми, только что произошло.

Дочь перестала плакать и сонно моргает. Её щёчка тёплая, дыхание ровное. Я касаюсь губами лба и впервые позволяю себе вдохнуть: не обожгла. Боги, лишь бы не обожгла.

— Ладно, — говорю я ей, отряхивая дымящийся плащ. — Видимо, в этом мире есть не только драконы, но и драконицы. А я, кажется, одна из них.

Неужели во мне действительно есть что-то драконье? Ричард смотрел на меня с презрением, а не со страхом. Если он знал об этой силе, почему выбросил нас так легко?

Интересно, а есть еще какие-нибудь приятные сюрпризы в моем новом теле? Может, я умею летать? Или дышать под водой? Или превращаться в гигантскую рептилию и сжигать своих врагов?

Последняя мысль кажется особенно привлекательной, когда я думаю о лорде Ричарде.

Но пока нужно найти укрытие. Клара снова хнычет, ищет ротиком грудь. Я останавливаюсь на сухой кочке, прикрываю нас плащом и даю ей поесть. Получается неловко, больно и страшно: всё время вслушиваюсь в темноту. Дальше идём, когда она наконец затихает.

Мне ещё учиться и учиться. В прежней жизни я читала о младенцах, представляла, как это будет, — но ни одна книга не подготовила меня к кормлению на болотной тропе.

— Ну что, дочка, — бормочу я, прижимая Клару к груди и пытаясь идти дальше по тропинке. — Будем учиться материнству в полевых условиях. Надеюсь, у тебя крепкие нервы.

Тропинка петляет между кочек и деревьев, и я начинаю думать, что брожу по кругу, когда вдруг впереди замечаю свет. Не яркий, не электрический — мягкое желтое сияние, как от свечи или камина.

Сердце подпрыгивает от надежды. Свет означает людей. Люди означают тепло, еду, возможность накормить дочь. Правда, люди также могут означать неприятности, но после встречи с местной фауной обычные человеческие неприятности кажутся детской забавой.

Я прибавляю шагу, и вскоре передо мной возникают очертания здания. Большого здания. Нет, не просто большого — огромного. Это настоящий особняк, возможно, даже замок, но не такой мрачный и официальный, как резиденция лорда Ричарда. Этот дом выглядит… жилым. Обжитым. Словно здесь действительно живут люди, а не позируют для портретов в золоченых рамах.

Правда, выглядит он также слегка заброшенным. Плющ оплетает стены, некоторые окна заколочены, а сад явно давно не видел садовника. Но свет горит, и это главное.

Я подхожу к массивной входной двери и стучу. Звук гулко разносится по коридорам, и я жду, прижимая дрожащую Клару к груди.

Минута. Две. Три.

Может, никого нет дома? А свет горит сам по себе? Хотя в этом мире не исключено и такое.

Я стучу еще раз, сильнее.

— Есть кто-нибудь? — кричу я. — Пожалуйста, откройте! У меня ребенок!

Наконец слышу шаги. Медленные, тяжелые, словно идет очень старый человек или кто-то, кому лень спешить. Замки щелкают, засовы скрипят, и дверь открывается.

На пороге стоит мужчина лет шестидесяти, в строгом черном костюме, который явно стоил больше, чем весь мой гардероб в прошлой жизни. Волосы седые, зачесанные назад, лицо бледное и аристократично худощавое. Выглядит он как классический дворецкий из английского фильма — тот тип персонажа, который знает все семейные тайны и никогда не повышает голос.

Он смотрит на меня с выражением человека, который видел в жизни всякое и его уже трудно чем-то удивить. Даже растрепанной женщиной с младенцем, возникшей на пороге посреди ночи.

— Могу ли я вам помочь, мадам? — спрашивает он идеально вежливым тоном.

— Я… — начинаю я и вдруг понимаю, что понятия не имею, что сказать.

Что я скажу? «Я только что сбежала от мужа, который забрал сына и выгнал меня с дочерью»? Или: «Добрый вечер, я умерла под трамваем, очнулась в чужом теле и очень хочу понять, как нам пережить эту ночь»?

— Я ищу убежище, — говорю я наконец. — Мне и моей дочери негде переночевать. Пожалуйста, помогите нам.

Дворецкий внимательно изучает меня взглядом профессионала. Видит грязный плащ, босые ноги, растрепанные волосы. Видит новорожденную девочку, которая жмется ко мне, как последняя надежда на спасение.

— Разумеется, мадам, — говорит он наконец. — Прошу, входите.

Я чуть не падаю от облегчения. Честное слово, готова поцеловать ему руки. Или ноги. Или что угодно, лишь бы нас пустили в тепло.

Холл особняка огромный и величественный, но есть в нем что-то… пустое. Словно дом слишком большой для тех, кто в нем живет. Стены увешаны портретами людей в старомодной одежде, а лестница ведет куда-то в темноту верхних этажей.

— Меня зовут Альфред, — представляется дворецкий, помогая мне снять мокрый плащ. — Я управляющий этого дома.

— Луна, — отвечаю я. — А это Клара.

— Прекрасные имена, — замечает он с тем же невозмутимым видом. — Полагаю, вы промокли и замерзли. Позвольте проводить вас к камину.

Он ведет меня в гостиную, где действительно пылает камин. Тепло обжигает лицо, и я чуть не стону от удовольствия. Клара тоже успокаивается — видимо, тепло действует на младенцев магически.

— Присаживайтесь, мадам, — предлагает Альфред, указывая на кресло у камина. — Я принесу чаю и что-нибудь поесть.

— Альфред, — останавливаю я его. — А чей это дом?

Он замирает у двери и поворачивается ко мне. В его глазах мелькает что-то странное — печаль? Ностальгия?

— Это поместье семьи де Рубин, — отвечает Альфред; голос у него глохнет. — Очень старый род. Последняя признанная наследница умерла при родах двадцать лет назад. Её ребёнка объявили мёртвым. После этого дом так и не дождался новой хозяйки.

При родах. Как удачно.

— А теперь дом пустует? — спрашиваю я, боясь услышать, что нас здесь не оставят.

— Не совсем, — отвечает Альфред. — Согласно завещанию, поместье должно перейти к любому представителю боковых линий рода де Рубин. Но таковых пока не нашлось. Я остался здесь как управляющий, в надежде, что когда-нибудь объявится законный наследник.

— После тех родов архивы запутали, — добавляет он с горечью. — Я пытался искать. Остались только обрывки записей.

Он смотрит на меня с каким-то странным выражением. Словно видит во мне что-то знакомое.

— Мадам, — говорит он осторожно, — не сочтите за дерзость, но… вы мне напоминаете кого-то из рода де Рубин…

Я моргаю.

— Рыжие волосы, зелёные глаза… — Он смотрит на меня с болезненной надеждой и тут же отводит взгляд. — Простите. Сходство ещё ничего не доказывает. Я принесу чай. И позову женщину из деревни: после родов вам нужна помощь.

Он уходит, а я остаюсь сидеть у камина и обдумывать его слова. Род де Рубин. Рыжие волосы, зеленые глаза. Заброшенное поместье, которое ждет наследника.

Что-то подсказывает мне, что это не случайность. В этом мире ничего не происходит просто так. Если я оказалась именно в этом доме, именно у этого дворецкого, который видит во мне сходство с вымершим родом, значит, судьба снова играет со мной в свои игры.

Ну что ж, поиграем. У меня все равно нет других вариантов.

Альфред возвращается с подносом: чай, хлеб, сыр, мясо. Желудок сводит от голода. Вскоре приходит пожилая женщина из деревни. Помогает мне умыться, осматривает ссадину на ноге, показывает, как удобнее приложить Клару к груди. Я сижу, вцепившись в подлокотник, и едва не плачу от того, что кто-то наконец обращается со мной бережно.

— Альфред, — говорю я, принимая чашку горячего чая, — а что вы знаете о боковых линиях рода де Рубин?

Он поднимает седую бровь.

— Немного. Род очень древний, корни уходят в те времена, когда… — он запинается. — Когда магия была сильнее, чем сейчас.

Магия. Конечно же.

— Какая именно магия? — уточняю я, прижав дочь крепче.

— Говорят, женщины рода де Рубин обладали… особыми способностями. Связанными с огнем. — Он смотрит на меня внимательно. — Но это, конечно, легенды. Остатки этой силы сохранялись и после проклятия; с каждым поколением всё слабее.

Легенды. Ага. Как и мое умение отпугивать чудовищ нагреванием воздуха.

— А что случилось с родом? Почему он прервался? — спрашиваю я, и от тревоги чай кажется безвкусным.

Альфред молчит долго, словно размышляя, стоит ли говорить правду.

— Проклятие, — произносит он наконец. — По крайней мере, так говорят. Триста лет назад на род было наложено проклятие. Женщины теряли способность к магии, становились… обычными. А без магии род де Рубин был обречен.

— Проклятие, — повторяю я задумчиво. — И кто его наложил?

— Этого никто не знает. — Альфред пожимает плечами. — Или не хочет говорить.

Я пью чай и думаю. Проклятый род, потерявший магию. Заброшенное поместье, ждущее наследника. Дворецкий, который видит во мне сходство с древним родом. И я — женщина, которая только что обнаружила в себе способность нагревать воду до появления пара.

Совпадение? Не думаю.

— Альфред, — говорю я, допивая чай, — а если бы объявился наследник рода де Рубин, что бы произошло?

— При подтверждённом родстве — поместье, земли и титул, — отвечает он с осторожной надеждой. — Но документы должен признать королевский герольд. Одного имени недостаточно.

Виноградники. Земли. Титул. И дом, где можно спрятаться от всего мира и растить дочь в безопасности.

— А если этот наследник оказался бы женщиной? С ребенком? — спрашиваю я с отчаянной надеждой.

Альфред улыбается впервые с момента нашего знакомства.

— Тогда поместье получило бы хозяйку, — говорит он. — И у меня снова появилась бы цель в жизни.

Я смотрю на него, потом на Клару, которая мирно спит у меня на руках, потом на огонь в камине.

— Альфред, — говорю я медленно, — а как выглядит фамильный герб рода де Рубин?

Он встает и подходит к камину, где над ним висит щит с гербом. Красный дракон на золотом поле.

Красный дракон.

Я смотрю на герб и чувствую, как что-то щелкает в голове. Не воспоминание — скорее озарение. Отчаянная идея.

— Альфред, — говорю я, и в моем голосе появляется новая нотка — что-то властное и уверенное. Или то, что я надеюсь, звучит властно и уверенно. — Кажется, ваш поиск закончен.

Я делаю паузу, собираясь с духом. Это либо сработает, либо меня выгонят в ту же ночь. Но рисковать стоит — у меня нет других вариантов.

— Меня зовут Луна де Рубин. И это мой дом, — произношу я, скрывая дрожь в коленях.

Слова слетают с губ удивительно легко. Словно я всю жизнь готовилась произнести их. А может, и правда готовилась — просто не знала об этом.

Он смотрит на меня долго и внимательно. Я стараюсь держать спину прямо и не выдать волнения. Неужели он поверит? Или сразу раскусит мою отчаянную ложь?

Наконец Альфред медленно кланяется.

— Добро пожаловать домой, миледи, — произносит он с дрогнувшим голосом. — Позвольте мне надеяться. А доказательства родства мы будем искать вместе.

Облегчение накрывает меня волной. Сработало! Он поверил! Или делает вид, что поверил — но сейчас это не важно. Главное, что у нас с Кларой есть крыша над головой.

И знаете что? Впервые с того момента, как я открыла конверт у клиники, я чувствую, что мы можем выжить. Не знаю как, не знаю, какой ценой. Но можем.

Может, я действительно какая-то дальняя родственница этого рода. Может, мое появление здесь — не случайность, а судьба. А может, я просто хорошо блефую, и мне повезло нарваться на одинокого старика, который готов поверить любой истории, лишь бы в доме снова появилась хозяйка.

В любом случае, сейчас это не важно. Важно то, что у меня есть дом. Есть цель. Есть дочь, которую нужно защитить.

И есть очень интересная фамильная магия, которую мне предстоит изучить.

А лорд Ричард… лорд Ричард пусть пока радуется своей победе. Скоро он узнает, что значит связываться с той, кто называет себя графиней де Рубин. Неважно, правда это или блеф — результат будет тот же.

— Альфред, — прошу я, с трудом удерживая глаза открытыми, — завтра расскажете мне о семье. Всё, что знаете.

На эту ночь с меня хватило чужих жизней. Нужно было сохранить две наши.

Глава 5

Луна

Первую неделю я почти не выходила из спальни. Спала урывками, кормила Клару, училась вставать без головокружения. Альфред приносил еду, женщина из деревни помогала с ребёнком. Лишь на восьмое утро в поместье я проснулась не от боли, а от запаха гари: мне снился Ричард, и край одеяла начал тлеть.

Клара спала рядом в люльке, подальше от кровати. Я первым делом проверила её, перенесла люльку к двери и только тогда позволила себе выругаться. Материнство сбылось невероятным образом, и теперь любое моё движение начиналось с одного: она в безопасности?

— Замечательно, — бормочу я, выбираясь из-под тлеющего одеяла. — Едва освоилась в новом доме, а уже пытаюсь его сжечь. Что со мной происходит?

В дверь деликатно стучат.

— Миледи, — раздается голос Альфреда, — завтрак подан. И, простите за беспокойство, но из вашей комнаты идет дым.

— Не входите пока! — кричу я, прижимая к тлеющему краю мокрое полотенце. — Уже тушу. Клара у двери, заберите её, пожалуйста.

Пауза.

— Сейчас, миледи, — отзывается он с заметным облегчением. — И принесу другое одеяло. Это больше не используем.

Альфред — сокровище. Любой другой дворецкий уже вызвал бы пожарную команду. А этот делает вид, что поджигание постели во сне — совершенно нормальная особенность гостей.

Я быстро одеваюсь в платье, которое Альфред тактично оставил на стуле (откуда он его взял — загадка, но размер почти подходит), беру Клару и спускаюсь в столовую.

То, что я вижу, заставляет челюсть отвиснуть до пола.

Поместье де Рубин изнутри выглядит как декорации к фильму о привидениях. Но не к страшному фильму — к комедии. Все здесь одновременно величественно и запущено, роскошно и покрыто пылью.

Люстры висят под потолком как хрустальные медузы, но половина подвесок отвалилась. Гобелены на стенах изображают сцены охоты, но их так изъели моль, что охотники выглядят как швейцарский сыр с ногами. Мебель явно стоила целое состояние, но сейчас ее можно использовать разве что в качестве дров — очень дорогих дров.

— Впечатляет, правда? — с горечью замечает Альфред, подавая кофе. — За двадцать лет без хозяйки денег хватало только на то, чтобы дом не рухнул.

— Это… атмосферно, — дипломатично отвечаю я, разглядывая портрет какой-то дамы в пышном платье. У дамы рыжие волосы и зеленые глаза, но главное — ее лицо наполовину объедено жучками. Выглядит жутковато. — А кто это?

— Леди Изабелла де Рубин, — отвечает Альфред, смягчаясь. — Жила до проклятия. Если наше предположение верно, одна из ваших далёких прародительниц. Говорили, она могла зажечь свечу одним взглядом.

Могла зажечь свечу одним взглядом. А я пока что могу поджечь только постель во сне. Прогресс налицо.

— А что случилось с поместьем? — спрашиваю я, намазывая масло на хлеб. — Почему оно в таком… э-э-э… состоянии?

Альфред вздыхает так печально, что можно подумать, будто его лично обидели все жучки в доме.

— После смерти последней наследницы деньги кончились, — объясняет он. — Род де Рубин всегда жил за счет виноградников, но без хозяйки магия ушла из земли. Виноград перестал расти, покупатели исчезли, доходы… тоже исчезли.

— Магия ушла из земли? — переспрашиваю я, пытаясь звучать так, словно для меня это обычное дело.

— Разумеется. Земля де Рубин живет благодаря магии крови. Без наследницы она словно засыпает. — Альфред смотрит на меня с надеждой. — Но теперь, когда вы вернулись…

Теперь, когда я вернулась. Ага. А на самом деле я понятия не имею, как «вернуть магию в землю». Максимум, на что я пока способна — это случайно поджигать вещи, когда злюсь.

— Покажите мне виноградники, — прошу я. — Хочу посмотреть на… наследство.

После завтрака мы выходим в сад. То, что я вижу, можно описать одним словом: катастрофа. Виноградники растянулись на несколько гектаров, но выглядят они как кладбище лозы. Сухие, скрученные растения торчат из земли, словно скелеты доисторических животных. Земля потрескалась и выглядит мертвой.

— Двадцать лет назад это было лучшее вино в округе, — с ностальгией говорит Альфред. — Короли заказывали его для своих свадеб.

Я иду между мертвыми лозами, держа на руках Клару, и пытаюсь представить это место цветущим. Получается плохо. Зато получается представить, сколько работы понадобится, чтобы привести все в порядок.

— А сколько денег осталось? — осторожно интересуюсь я.

Альфред кашляет.

— Ну… немного, — отвечает он с видимым смущением.

— Сколько это «немного»? — настаиваю я, чувствуя, как холодеют пальцы.

— Хватит на месяц. Может, полтора, если экономить, — признаётся он, отводя взгляд от меня.

Замечательно. Просто прекрасно. Я стала графиней поместья-банкрота с мертвыми виноградниками и дочерью на руках. И еще у меня есть бывший муж-психопат, который держит в заложниках моего сына.

Жизнь определенно налаживается.

— Альфред, — говорю я, поворачиваясь к нему, — а что если я попробую… ну, вернуть магию? Как это делается?

Он загорается, как рождественская елка.

— О, миледи! Это же просто! Нужно лишь прикоснуться к земле и… и… — начинает он с воодушевлением и смущённо замолкает.