Женщина, которая забыла себя. 24 остановки на пути обратно к жизни

Утром посмотри на него. И понаблюдай, что пробуждается в тебе, когда ты смотришь на него.

Я сидела за столом столько времени, что не могу его измерить.

Я никогда в жизни не читала ничего, что бы говорило то, что говорил тот текст. Но всё в нём было знакомо. Он не учил меня ничему новому. Он напоминал мне о том, что я делала, когда мне было пять лет, на полу в гостиной моей мамы, а потом забыла, как это делается, даже не осознавая, что забыла.

Фраза, которая не переставала звучать у меня в голове, была такой:

«Изображения — это первоначальная валюта».

Я прочитал её три раза.

Затем, с ещё большим благоговением, я перечитала:

«Твоя мама, которая играла на фортепиано, стоя к тебе спиной, знала тот же язык».

Я на мгновение закрыла глаза. Я поняла этот язык. Моя мама использовала фортепиано, чтобы разговаривать сама с собой. А я — ножницы с тупыми концами. Каждая из нас на своей волне. И ни одна из нас не мешала другой.

Я никогда об этом не задумывалась. Ни в один из моих тридцати восьми лет.

В ту ночь я сделала то, о чём просил Рак.

Я взяла чистый лист бумаги. Взяла чёрную ручку «Пик». Села на кровать, прислонившись к подушкам. Закрыла глаза на тридцать секунд, ожидая, что же будет дальше.

И появилось изображение.

Это было закрытое пианино. Не то пианино, которое осталось в памяти — не то стоящее чёрное пианино с буквами имени моего деда. Это был белый рояль, закрытый, с опущенной крышкой, накрытый опущенным тканевым чехлом. Рядом с роялем стоял пустой стул. А на полу возле стула лежала одна выпавшая нотная страница — — страницы были в беспорядке, словно кто-то начал играть, а потом сдался на полпути.

Это не было воспоминанием. Я никогда в жизни не видел этого рояля. Это было чистое воображение — нечто, сооруженное моим мозгом из разбросанных обрывков.

Но в этой сцене была доля правды.

Я нарисовал его, как смог. Кривые линии, неверная перспектива, но его можно было узнать. Рояль. Пустой стул. Нотный лист на полу.

Я выключила свет. И уснула.

Проснулась в половине восьмого. Без будильника. И без паники. Посмотрела на рисунок, который закончила перед сном.

И впервые за долгое время я почувствовала, что мама должна мне разговор, на который у неё ещё не хватило смелости, и что я сама тоже ещё не набралась смелости попросить о нём.

Я ничего не решила. Не позвонила. Никому не написала. Ограничилась тем, что записала это чувство, уже не такими кривыми буквами, в синий тетрадку «Мيد»:

Я остановилась на середине.

А под этим, отделенное чертой, менее дрожащим почерком:

И я тоже.

Конец третьей главы.

Старый язык начал вспоминать себя.

Мать и дочь у рояля

Мать и дочь у рояля

Глава 4

Сон, который не является сном

Лист бумаги с изображением большого белого закрытого рояля — я приклеила его к стене спальни, возле изголовья кровати, бумажным скотчем.

Это было решение, принятое без лишних церемоний. На следующее утро после третьей ночи я одевалась на работу, увидела рисунок над шкафом, где я его оставила, и ясно почувствовала, что ему там не место. Его место было на стене — рядом с кроватью, справа, где раньше висела моя фотография, на которой я улыбаюсь на Кони-Айленде в 2014 году, в купальнике, который я больше никогда не надевала. Я сняла фотографию. Повесила рисунок. Приклеила фотографию за рисунком, белой стороной наружу, словно сохраняю копию себя в папке.

Рисунок остался там, наклонный, неаккуратно выполненный, явно нарисованный рукой человека, который не рисовал с пятого класса. Но в нём была правда. Закрытое пианино, пустой стул и нотный лист на полу.

Я смотрела на него около пятнадцати секунд, прежде чем уйти на работу. Я ни о чём не думала.

В тот день была пятница. В пятницу в школе всегда было оживленнее — дети более беспокойны, учительницы считают минуты, а родители приезжают за ними, радуясь предстоящим выходным. Я выполнила свои задачи. Ответила на звонок. Закрыла таблицу с расписанием занятий. Я чуть не ответила Марси заготовленной фразой, но на этот раз остановила слова на полпути, задержала их на губах и ответила чем-то другим, что было правдой.

—

— Ты просто сияешь, Хелена.

— сказала Марси за обедом, без иронии, без зависти, тоном человека, который замечает что-то, не понимая этого.

Я не сияла. Я просто перестала притворяться.

В конце дня, перед закрытием приемной, я прошла мимо школьной доски объявлений — той пробковой доски, на которую Сандра вешает объявления, а миссис Соливан — молитву дня. И я увидела листовку, которую раньше не замечала. Это было объявление о музыкальном представлении, которое должно было состояться в следующем месяце: по тексту объявления, дети из детского сада будут петь, ученики пятого класса — танцевать, а маленькая девочка — играть на фортепиано. На фотографии девочка была в белом платье, улыбалась, а её руки лежали на чёрных и белых клавишах.

Объявление висело там уже как минимум три недели. А я проходил мимо этой доски четыре раза в день.

Но я его так и не заметил.

Я пришла домой в семь минут седьмого. Поднималась по трем ступенькам. Открыла дверь. Сразу пошла к вазе.

Я не собиралась открывать ещё одну записку в тот вечер — хотела отдохнуть, посмотреть сериал и приготовить попкорн в микроволновке . Но ваза стояла на столе, и моя рука потянулась к ней, не успев я это осознать. Мои пальцы скользнули по маленьким листочкам, как по рисовым зернам в пакете. Один из них зацепился.

Она была чуть длиннее остальных. А нить на ней была такого цвета, что я даже не знаю, как его назвать — что-то среднее между старым фиолетовым и дождевым серым. Она оказалась у меня, хотя я её не выбирала.

Я сел за стол. Зажег настольную лампу. Отломил кусочек воска. Раскрыл его.

Появились те же буквы.

Кому я открыла четвертый листок:

Сегодня мы поговорим о двери.

Вы проходите через него каждую ночь. И проходите, не осознавая, что проходите. Это дверь между верхним миром и нижним — порог между бодрствованием и сном. Это длится несколько минут. Иногда меньше. А иногда, для тех, кто умеет в ней задержаться, чуть дольше.

Это хрупкое время. Потому что тело уже начинает сдаваться сну, но разум ещё не угас. Возникают образы. Слова теряют свою силу. А нижний дом, который весь день молчал, начинает оттачивать свои шаги в коридоре.

Большинство людей проходят через эту дверь в спешке. Они её не замечают. Им кажется, что они были бодрствующими, а потом уснули. Но между этими двумя состояниями существует тонкая зона, освещённая светом, который не является ни дневным светом, ни ночной тьмой. Там вещи обретают свою первоначальную форму. И там иногда произносятся слова, которые невозможно сказать при полном свете.

Вчера, когда ты взяла ручку, прежде чем погрузиться в сон, ты остановилась на пороге. Ты не задержалась надолго. Но ты остановилась. И поэтому ты что-то услышала.

Сегодня ночью не пиши. Не рисуй. Просто наблюдай.

Когда почувствуешь, что сон приближается, не погружайся в него сразу. Позволь себе погружаться медленно. Оставь открытым маленький глазок сознания. Наблюдай за образами, которые приходят перед сном. Не выбирай их. Не интерпретируй их. Не отгоняй их. Позволь им проходить, как проходят лица незнакомцев за стеклом поезда.

Может появиться цвет. Может появиться комната. Может появиться лицо. Может появиться фраза, откуда она взялась — ты не знаешь. Не держись за неё слишком крепко. Ведь сжатая рука не способна ничего принять.

Утром запишите то, что запомнили. Не для того, чтобы сразу же это интерпретировать. А для того, чтобы нижний дом знал, что вы прислушались.

Помни: сон — это не отрыв от души. Это другой путь к ней».

Я медленно прочитала весь текст.

Затем перечитала его ещё раз.

Сон — это не отрыв от души. Это другой путь к ней.

Эта фраза застряла у меня в голове.

Всю свою жизнь я относилась к сну как к отключению. К чему-то, что наступает, когда заканчивается энергия. К чему-то, от чего мы уходим утром, благодарные, если этого хватило, и расстроенные, если нет. Я никогда не думала о нём как о пути. Ни как о пороге. Ни как о комнате, у двери которой можно немного постоять, прежде чем войти.

Ближе к полуночи я отнесла синюю тетрадь в свою комнату и положила её на столик у кровати. Я взяла её не для того, чтобы писать. Я взяла её, потому что её присутствие там стало частью ритуала, даже если в ту ночь рукопись не требовала записей.

Я разделась. Надела старую ночную рубашку. Улеглась. Выключила лампу.

Свет уличного фонаря пробивался сквозь две шторы, образуя бледную полосу на потолке.

Я ждала.

Сначала ничего не произошло.

Моё тело было уставшим после сегодняшнего дня. Ноги были тяжёлыми. А голова была переполнена мыслями: Сандра, Марси, афиша концерта, нить рабства цвета дождя и фраза про дверь. Я чувствовала, что сон быстро одолеет меня и я ничего не увижу.

Потом что-то начало меняться.

Это не было резким изменением. Скорее, комната как будто отошла немного дальше. Потолок по-прежнему был на месте, но мне не нужно было на него смотреть. Звук проезжающей по улице машины показался длиннее, чем следовало бы. И тяжесть моего тела на матрасе стала очень ощутимой, словно я раньше не чувствовала, как мой вес прогибает ткань.

И тогда появился первый образ.

Ключ.

Он появился в одиночестве, вися в тьме, не принадлежащей ни к какому месту. Старый ключ из латуни с неровными зубцами, медленно колеблющийся, словно раскачивающийся в воздухе.

Он исчез.

Затем появилось открытое окно. Легкая занавеска колыхалась от ветра, которого я не чувствовал на коже. За окном не было ни улицы, ни неба, а лишь белое пространство, настолько яркое, что это было не столько свет, сколько отсутствие всего остального.

Оно исчезло.

Потом я увидела лестницу. Узкую деревянную лестницу, спускающуюся вниз. Я не видела ни её начала, ни её конца. Я видела только три ступеньки, потом четыре, а потом изображение погасло, прежде чем я успела сосчитать дальше.

Я почувствовала желание ухватиться за это изображение, сказать себе:

«Вот эта лестница, это из второго листа, я спускаюсь».

Но я вспомнила: не интерпретируй. Пусть это пройдет.

И я позволила ей пройти.

А потом произошло нечто другое.

Я услышала голос мамы.

Я не видела её лица. Я не видела комнаты. Только её голос, совсем рядом, говорящий:

—

Не сейчас.

Голос был настолько отчётливым, что я сразу же открыл глаза.

Комната была такой же тёмной, как я её оставила. Шторы. Потолок. Уличный свет. Никого не было.

Я посидел немного, сердце билось быстрее, чем обычно.

Я не испытывала страха. Я чувствовала беспокойство. Нет — не беспокойство. Это было что-то более конкретное. Мне казалось, будто кто-то тихо, без насилия, но отчетливо закрыл передо мной дверь.

Не сейчас.

Я ещё некоторое время сидела на кровати, пытаясь решить, был ли это настоящий звук или звуковой образ из того порога, о котором говорил Рак. Но принять решение не удавалось. Звук был настолько реальным, насколько могут быть реальными ночные явления. У меня не было лучшего способа это оценить.

Я снова легла.

На этот раз я не пыталась ничего наблюдать. Просто закрыла глаза. И уснула.

Я проснулся в субботу в 8:04 утра.

Первым делом я протянул руку к синей тетради.

Я написал:

Старый ключ.

Белое окно.

Лестница вниз.

Мама сказала: «Не сейчас».

Я села на кровать с тетрадкой на коленях и перечитала то, что только что написала. Эти элементы казались разрозненными, словно вещи, беспорядочно разбросанные по столу. Ключ. Окно. Лестница. Голос мамы. Я не понимала, как они связаны между собой.

Но я почувствовала, что не должна их игнорировать.

Я встала. Сварила кофе. Села за стол, перед мной стояла ваза, а рядом лежал раскрытый четвертый лист. Я еще раз прочитала последний абзац:

Утром запиши то, что помнишь. Не для того, чтобы сразу это объяснять. А для того, чтобы дом внизу знал, что ты прислушалась.

Я положила руку на тетрадь.

Я прислушалась.

Это было то, что я знала.

Остаток утра я провела за делами, которыми давно не занималась. Постирала простыни. Помыла пол на кухне. Стерла пыль с книжной полки. Квартира не была грязной, строго говоря; просто в ней воцарилась та тихая запущенность, которую хозяин не замечает, потому что она накапливается день за днём. Когда я начала в ней активно двигаться, мне показалось, что я вижу своё жилище впервые.

Во время уборки в спальне я остановилась перед картиной, висевшей на стене. Закрытое белое пианино, пустой стул и ноты на полу. Под картиной, за ней, скрывалась фотография Кони-Айленда, и лицо улыбающейся женщины на пляже в 2014 году. Я уже не помню, что заставляло её так улыбаться.

Я слегка сдвинула картину, просто чтобы убедиться, что фотография всё ещё там. Она была на месте.

Я вернул картину на место.

Потом я услышала, как в гостиной зазвонил мой телефон.

Это была мама.

Обычно мама не звонила мне в субботу утром. Она отправляла смс, чаще всего фотографии вещей, на которые я не знала, как ответить: блюдо, которое она приготовила, цветок на её подоконнике или старую семейную фотографию, которую она нашла в ящике стола. Но звонки были редкостью.

Я ответила.

—

Мама?

—

Доброе утро, доченька. Я тебя разбудила?

Я посмотрела на часы. Восемь пятьдесят шесть минут.

—

Нет. Я уже проснулась.

—

Ладно. Не знаю, зачем я позвонила. Я варила кофе и вспомнила о тебе.

Я села на диван.

Ты давно этого не говорила. Или, может, говорила, а я не слышала.

—

Я тоже вчера о тебе думала.

— — сказала я.

Она на секунду замолчала. Такой фразы от меня она не ожидала.

—

Правда?

—

Правда.

Я могла бы рассказать ей о фортепиано, о тетради и о голосе, который сказал: «Не сейчас». Но я не стала. Я не знала, как. Все, что происходило во мне в последние дни, было еще слишком хрупким, чтобы выплеснуть это наружу одним махом.

Мы говорили о мелочах. О лекарстве от давления, которое она забыла купить, а потом вспомнила. О дожде, который прогнозировали в Юнкерсе. О дочери соседки, переехавшей в Нью-Джерси. Я отвечал, но слышал что-то за обычной речью. Что-то в её манере. В небольших паузах перед некоторыми фразами. В том, как она сказала:

«Я варила кофе и думала о тебе».

Через мгновение она спросила меня:

—

Ты в порядке, Елена?

Прозвучала стандартная фраза:

Да, я в порядке.

Она дошла до самых губ.

Но я пропустила её мимо.

— Пока не знаю, — сказала я. — Но мне кажется, я начала замечать вещи, которых раньше не видела.

Мама замолчала. Это не было суровым молчанием. Это было молчание человека, который открывает старый ящик внутри себя и находит там то, чего не ожидал увидеть в этот день.

— Это хорошо, — сказала она наконец. — Иногда нам нужно увидеть всё заново.

Она сказала

de novo

по-португальски, как она делала, когда вставляла в английскую речь что-то, чего не хотела переводить полностью.

Она улыбнулась, не глядя на меня.

— Да, — сказал я. — Сначала.

Дальше мы не зашли.

Перед тем как мы закончили разговор, она сказала:

—

Позвони мне amanhã.

Обычно она говорила «qualquer dia» — «в любой день». Но на этот раз она сказала «amanhã». Завтра.

—

Я позвоню.

— Обещала.

После разговора я осталась сидеть на диване с телефоном в руке.

У меня было ощущение, что я должна была спросить её о чём-то. Но я ещё не знала, о чём именно.

В ту ночь я рано легла спать. Прежде чем выключить свет, я посмотрела на картину с изображением большого закрытого белого рояля, висевшую на стене в моей комнате, рядом с кроватью.

И почувствовала — не находя слов, чтобы выразить это чувство, — что дверь порога, которую я впервые слегка приоткрыла тем утром, больше не закроется.

Я не знал, хорошо ли это.

Но я знал, что это правильно.

Конец четвертой главы.

Дверь осталась приоткрытой.

Ваза из Варанаси

Ваза из Варанаси

Глава 5

Фотография, которая задает вопросы

Всю неделю я носил синюю тетрадь «Мид» в рюкзаке, даже когда она мне не нужна была.

Он стал моим спутником. В короткие мгновения дня — в очереди в столовой, в школьном туалете, в автобусе, остановившемся у какого-нибудь светофора, — я открывала его, читала строчки, которые написала в те ночи, а потом снова закрывала. Не для того, чтобы понять. Просто чтобы убедиться, что они есть.

Пианино было закрыто.

Оно играло, пока я вырезала.

Договор, который был между нами, хотя мы никогда не договаривались об этом.

Она остановилась на середине. И я тоже.

Я закрыла рояль, с силой ударив рукой по крышке.

И я тоже это сделала — что именно, я пока не знаю.

Это был тетрадь, которую написала я, но она была написана не только мной. Это была тетрадь, которую написала пятилетняя Елена, держа в руке красные ножницы с тупыми концами, сидя на ковре моей мамы. Я лишь одолжила взрослой Елене её детский почерк, чтобы она наконец смогла выразить на бумаге то, что хотела сказать тридцать три года назад.

Это была странная неделя. Я больше не могу слышать себя, не прислушиваясь. Когда я говорю что-то на работе, я слышу это. И когда я о чём-то думаю, я слышу это. Это было так, будто переключатель, который всё время находился в положении «автоматический», внезапно переключился в положение «ручной»; и теперь я была вынуждена одобрять каждое предложение, каждое движение, каждое решение. Это было утомительно. Но это был также первый раз в моей жизни, когда я почувствовала, что именно я живу своей жизнью.

В четверг вечером я вернулась к вазе. Прошло три дня с момента последнего сеанса в кресле. Три дня с тех пор, как я видела, как мама закрывала крышку рояля.

Я опустила руку в вазу. На пальцах появилась мурашка.

Он немного отличался от остальных. Его нить была золотой.

Я на мгновение замерла.

Другие листы, которые я открывала в предыдущие ночи, были перевязаны нитями разных оттенков коричневого — тёмно-коричневого, светло-коричневого, старого фиолетового, дождливо-серого. Всегда цвета земли, деревьев и камня. А золотой принадлежал к другому миру. Это был цвет из другого времени.

Я достала пергамент из вазы с большей осторожностью, чем любой другой до этого. Положила его на стол. Оторвала каплю воска. Золотая нить развязалась, словно она и не была завязана на самом деле.

Я развернула его.

Появились те же буквы.

Елена.

Вот я впервые называю тебя по имени. Раньше я не называла тебя — я ещё не знала, каким голосом ты будешь читать мне. А теперь я знаю. Пять строк, которые ты написала в моей тетради, рассказали о тебе гораздо яснее, чем то, что ты говорила кому-либо за тридцать восемь лет. Ты поверила мне. Ты вернулась ко мне пять раз подряд. И поэтому я дарю тебе эту бумажку с золотой нитью.

Сегодня я научу тебя самому важному из всего, чему я когда-либо тебя научу.

Перед каждой сессией, начиная с сегодняшнего дня, ты будешь выбирать изображение. Ни слова. Ни вопроса. Изображение. Сцену. Предмет. Комнату. Конкретного человека в конкретный момент. Ты будешь нести это изображение к порогу — не в ожидании ответа, не для допроса, а так, как будто это дверь, которую ты кладёшь в руку, чтобы её открыли с другой стороны.

Изображение — это ключ. Особый ключ. Он не открывает стальные замки — он открывает замки твоей души. Каждое выбранное тобой изображение откроет другую комнату в подземном доме. Есть те, кто проводит всю жизнь, выбирая одни и те же два или три изображения — всегда в одну и ту же комнату, — а есть те, кто учится использовать разные изображения в зависимости от того, в какую комнату им нужно попасть.

Сегодня я хочу, чтобы ты выбрала фотографию, которую носила в сумке в течение пяти дней. Ты знаешь, какая это фотография.

Не бойся её.

Подойди с ней к порогу. Положи её перед собой. Подожди. Не отворачивайся. Просто жди. Смотри, что появится из-за неё.

И когда это появится — а оно появится —, не убегай. Я здесь с тобой, даже если ты меня не узнаешь.

Я перечитала «Рак» три раза, затаив дыхание.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, была:

«Заклинание» обратилось ко мне по имени.

Второе, о чём я подумала:

«Писание» сказало: «Пять строк, которые ты написала в своём тетрадке». Откуда оно знает, сколько строк я написала? Откуда оно знает, что у меня вообще есть тетрадка?

Третье, о чём я подумал:

такого не может быть.

А четвёртое — и это я помню очень ясно — было:

это происходит. И я не отложу это в сторону сейчас, как отложила вчера. Сегодня ночью я посмотрю.

Я положила лист на стол, рядом с вазой. Пошла в спальню. Посмотрела на картину, висящую на стене рядом с кроватью.

Большое белое закрытое пианино. Пустой стул. Упавший лист нот.

Именно эту картину я носила с собой в сумке уже пять дней. Это не могла быть никакая другая. Это была картина, которая появилась во время моего первого сеанса гипноза в воскресенье, картина, которую я нарисовала, ещё находясь в полусонном состоянии, и картина, открывшая врата к сцене, где моя мама закрывала рояль.

Но запись не говорила об этой картинке.

Дух говорил о фотографии, которую я носила в сумке в течение пяти дней.

Я пошла в гостиную. Взяла сумку. Достала синюю тетрадь «Мيد». Открыла её.

На первой странице были пять строк. Вот что я носила с собой в течение пяти дней. Это был не рисунок белого рояля — а тетрадь, исписанная дрожащим почерком.

Фотография-ключ, которую я должна была отнести к порогу в ту ночь, оказалась страницей из тетради с пятью строчками, написанными пятилетней Еленой.

Я вернулась к коричневому креслу бабушки. Опустилась на спинку. Взяла ключ от входной двери — на нем висел брелок в виде синего сердца — и сжала его в кулаке.

Но на этот раз, прежде чем закрыть глаза, я долго смотрела на те пять строк в синей тетради. Я запомнила вид этой страницы: чернила черной ручки «Пик», левый край тетради, слегка пожелтевший за семь лет неиспользования, и пять строк, написанных буквами, которые с каждой строкой становились все ровнее. Я запомнила ритм этих строк.

Я закрыла глаза.

И я взяла страницу с собой к порогу.

На этот раз всё оказалось проще. Я уже знала дорогу. Стопы, лодыжки, голени. И в какой-то момент, раньше, чем я ожидала, я нашла это место — ту точку между осознанием тела и отрывом от него. Я остановилась там.

Страница тетради появилась на пороге, словно я положила фотографию на воображаемый стол. Она была там. Пять строк. Сохраненные.

И я ждал.

Я не пыталась читать. Я не пыталась толковать. Я не пыталась

проникнуть сквозь

страницы. Я просто оставила её там, лежащей, и ждала, пока что-нибудь произойдёт.

Это заняло некоторое время.

Я не могу измерить время, находясь на пороге. Может, прошло три минуты, а может, десять, а может, и двадцать. Но в какой-то момент — и это то, чего я не забуду до конца жизни, — страница начала двигаться сама по себе.

Пять строк остались на своих местах. Но за страницей начало появляться свечение, словно с другой стороны находилась освещённая комната. Страница стала полупрозрачной. Я увидел за ней очертания. Движение.

Затем — без того, чтобы страница перевернулась, раскрылась или произошло что-либо материальное — я оказался по ту сторону от неё.

Я оказалась в гостиной из своего детства. Но это была гостиная, которую я никогда раньше не видела.

Я хочу, чтобы ты поняла. Это была та самая комната, в которой я выросла — с ковриком, диваном, накрытым полиэтиленом, и лампой с изображением женщины, несущей корзину. Это был дом моего деда в Элизабет, где мама жила со мной до тех пор, пока мне не исполнилось семь лет, после развода моих родителей. Это было реальное, материальное место, где я действительно провела раннее детство.