Женщина, которая забыла себя. 24 остановки на пути обратно к жизни

Средний этаж. Нижний подвал. Я медленно повторила эти два слова тихим голосом, и они проникли в меня, как вода в сухую землю.

Где-то в глубине груди я знала, что это правда. Я не осознавала этого разумом. Я знала это с другого уровня.

Пока я повторяла «нижний подвал, нижний подвал, нижний подвал», мои глаза начали тяжелеть. Нет, не так, как тяжелеет человек, когда ему нужно спать — я выпила чашку кофе после ужина, ночь только начиналась, и я хотела почитать ещё. Это была тяжесть другого рода. Как будто верхняя рука Елены всё ещё действовала, а верхняя часть меня спускалась по лестнице, о которой Раг объяснял мне всего несколько мгновений назад.

Свет лампы показался мне более желтоватым, чем обычно. Моё дыхание замедлилось. Я обнаружил тетрадь под щекой, даже не решив положить на неё голову.

И я помню то, что видела.

Это не был сон. Я знаю разницу. Во сне ты просыпаешься. А это я видела с открытыми глазами, опираясь на синюю тетрадь «Мид», лежавшую передо мной раскрытой, — только стола я не видела.

Я видела комнату. Это была не моя комната. Это была старинная комната со стенами цвета мелкого песка, а на одной из стен висела картина в золотой раме — темная картина, похожая на европейскую улицу в сумерках, из тех картин, которые становятся всё красивее, чем ближе к ним подходишь. А на небольшом столике справа стояла ваза с желтыми розами, настолько ярко-желтыми, что казалось, будто их освещает свет изнутри . Свет проникал откуда-то слева — теплый, золотистый, такой, какой бывает только тогда, когда солнце уже прошло половину пути к закату.

А посреди комнаты — рояль. Большой рояль — черный, старинный, с поднятой крышкой, опирающейся на опору, подобной которой я в жизни не видела вблизи. А пюпитр был украшен переплетающимися узорами — черным деревянным кружевом с прорезями, напоминавшим мне старинную церковь. Клавиши блестели так, как блестят только те, на которых регулярно играют.

На скамейке у рояля сидели два человека. Они сидели ко мне спиной.

Одна из них — взрослая женщина. Черные волосы, убранные в высокий пучок, обмотанный косами — прическа женщины, готовой серьезно заняться игрой. Узкие плечи под длиннорукавной блузкой цвета слоновой кости. Простая чёрная юбка. Поза человека, который с самого раннего возраста научился сидеть именно так. Её руки лежали на клавишах. И эти руки двигались. Я не слышал звука — это была беззвучная сцена, — но я видел, как длинные пальцы точно знают, куда им нужно двигаться.

Рядом с ней, на том же широком кресле из тёмной кожи, сидела маленькая девочка. Лет четырёх или пяти. Длинные темные вьющиеся волосы, посередине которых была завязана желтая лента — лента была слегка перекошена, как будто женщина завязала её этим утром в спешке. Светло-жёлтое платье с мелким цветочным принтом, с короткими закатаными рукавами и тонким кружевом по краю. И маленькие ручки девочки тоже лежали на клавишах — чуть правее, у высоких нот фортепиано. Они не играли самостоятельно — а следовали, очень мелкими движениями, за тем, что делали длинные руки женщины на другой стороне, словно она училась в тихом созерцании.

Желтый цвет платья девочки, желтые цветы в вазе и желтая лента в её волосах составляли три желтых акцента в этой сцене, словно тот, кто оформлял эту комнату, знал, что желтый цвет этой девочки нуждается в отзвуке.

Они сидели ко мне спиной. Я не видела их лиц.

Они не видели меня. Они не знали, что я там.

Я стоял и наблюдал за этой сценой — может быть, три секунды, а может, три минуты — я не могу определить. В груди у меня было ощущение, которому не хватало названия. Это не была ностальгия, потому что ностальгия бывает по чему-то, что ты помнишь. А я не помнил эту комнату. Я не помнил того чёрного рояля. Я не помнил ни той женщины с пучком, ни той девочки в жёлтом платье. И всё же что-то во мне узнало эту сцену.

Я проснулась, уткнувшись лицом в тетрадь. На щеке остался отпечаток бумаги. Ручка скатилась на пол. В углу переписанной страницы было небольшое пятно слюны — я слюноотделяла во сне, как маленькая девочка. Лампа всё ещё горела. Ваза стояла на месте. И тетрадь тоже — она по-прежнему была раскрыта и не сдвинулась с места.

Я посмотрела на часы. Двенадцать сорок две минуты.

Я уже не знала, что со мной только что произошло. Картина комнаты с пианино и двумя спинами отчетливо стояла в моей голове, как будто это произошло пять минут назад — только это не происходило нигде, по крайней мере, не в той моей жизни, которую я помню. Но картина была отчетливой. Четкой в моем сознании, со своим запахом, светом и желтой тканью детского платья.

Это не было воспоминанием. И не было сном. Это было чем-то другим, и у меня не было слова для этого «чего-то другого».

Я встала. Умылась. Взяла с собой в спальню синюю тетрадь. На этот раз я знала, зачем — так просил Раг. Положила тетрадь на столик у кровати, рядом с будильником, а ручку «Пик» — рядом с ней, точно так, как он описал. Положи тетрадь и ручку на край кровати. У меня не было пера, у меня была ручка «Бек». Я решила, что этого хватит. Выключила свет.

Я легла. Накрыла ноги простыней. Посмотрела на потолок, на котором было видно пятно от протечки в углу, которое администрация дома обещала устранить три года назад.

Я не заснула сразу. В голове переплетались мысли — мистер Патель на маленьком стуле за столом; красный «Битл», припаркованный перед домом с синими воротами; две фигуры на фортепианной скамейке; желтое платье девочки; и руки женщины, скользящие по беззвучным клавишам; и трехэтажный дом; подвал, подвал, подвал. Моя голова была похожа на ящик, набитый мелкими вещами , которые беспорядочно сталкивались друг с другом внутри. А быстрый суп, посреди всего этого хаоса, казался самой логичной из всех мыслей, которые посещали меня в течение дня.

Я протянула руку к столу. Взяла синюю тетрадь. Взяла ручку. Я знала, что делаю — выполняла упражнение. Когда сон начинает втягивать тебя в себя, и прежде чем ты полностью заснешь, позволь руке двигаться по бумаге и записывай всё, что приходит в голову. Не решая. Не исправляя. В инструкциях было всё точно прописано, и я — человек, который в последние годы своей жизни почти никому не подчинялся — обнаружила, что следую этому старому тексту с таким усердием, которого я не проявила бы даже при чтении инструкции на флаконе с лекарством.

Я открыла тетрадь на чистой странице. Положила её на колени, слегка наклонив, при выключенном свете в комнате, и через занавеску пробивалась лишь тоненькая полоска уличного света.

Но я не мог просто ждать. Во мне был рациональный человек, который по-прежнему держал руль в своих руках — или, по крайней мере, думал, что держит. Эта часть меня пыталась отвлечься от упражнения. Я попытался написать предложение, в котором объяснил бы себе, что произошло той ночью. Оно должно было звучать примерно так: «Сегодня я увидел женщину и девочку, сидящих у рояля, они сидели ко мне спиной, и мне показалось, будто я уже видел это раньше». Это должно было быть предложение с прямым порядком слов — подлежащее, сказуемое и дополнение, — как я всегда пишу, когда мне нужно что-то записать.

Но моя рука не написала этого.

Моя рука начала двигаться сама по себе — по крайней мере, так мне показалось. Я наблюдал за своей рукой, пишущей на расстоянии, словно она принадлежала кому-то другому . Кривые, низкие, накладывающиеся друг на друга буквы, начертанные пальцами, которые не были настолько сосредоточены, как следовало бы. Я почувствовал, как сон поднимается от матраса к позвоночнику, от позвоночника к затылку, от затылка к центру головы, а рука внизу рисует два маленьких слова, которые, казалось, были выбраны кем-то другим, спящим внутри меня.

Я прочитала написанное, не понимая его, так же как читала деванагари, не понимая. Это были всего два слова. На английском. И почерком человека, который почти спит.

Я не запомнил их по-настоящему. Я подумал, что это усталость. Я подумал, что пойму утром. Я закрыл тетрадь, не перечитывая. Снова положил её на маленький столик. Ручка упала на пол, и у меня не хватило сил её искать.

Я погрузился в глубокий сон человека, погрузившегося в нечто очень глубокое.

Я ничего больше не помню из той ночи, пока на следующее утро не зазвонил будильник.

Конец второй главы.

Что-то начало говорить из очень далекого места.

Глава 3

Слова, которые перестали работать

В то утро я взял тетрадь с собой на работу.

Я не собиралась никому его показывать — я не из тех, кто показывает кому-то свои вещи, — но синий тетрадь Мида, в которой фраза «фортепиано закрыто», написанная мной, но которой я не узнала, казалась чем-то, что нельзя оставлять одну в квартире. Я положила её в сумку, между кошельком и футляром для очков для чтения. Я несла тетрадь так, как несут маленькое животное — осторожно.

В поезде я открыла его один раз. Посмотрела на эти два слова. «Фортепиано» — закрыто. Искривленные, низко расположенные буквы, написанные рукой на краю спального места. Я закрыла его. Открыла ещё раз. Закрыла. Потом положила обратно в сумку.

Женщина, сидевшая рядом со мной — пожилая дама с сумкой из дисконтного магазина, от которой исходил легкий аромат фиалковых духов, — взглянула на меня краем глаза и спросила, в порядке ли я. Я ответила: «Да». Готовая фраза уже подступила ко рту — «Наверное, я устала», «Пытаюсь взять себя в руки», «Просто такой период» — но на этот раз заготовленная фраза не вырвалась. Я ограничилась улыбкой, не отвечая. Это был первый раз за долгое время, когда я оставила чужой вопрос висеть в воздухе без привычной в ответ любезности.

Женщина приняла мое молчание. Она снова устремила взгляд вперед.

Я посмотрела в окно. Шоссе BQE было заполнено вещами, которых я раньше не замечала.

Я прибыла в школу в 7:57. Поднималась по лестнице на два этажа. Поздоровалась с миссис Соливан у стойки регистрации словами

«Доброе утро»

Она вышла медленнее, чем обычно. Посмотрела на меня так, будто я сказала что-то странное. Такое у неё лицо ко всему, так что я не придала этому значения.

Я сел за свой стол. Включил старый компьютер, которому требуется две минуты и сорок секунд, чтобы загрузиться — я однажды подсчитал это и с тех пор знаю. В тот день, в течение этих двух минут и сорока секунд, я сидел и уставился на синюю тетрадь, которую достал из рюкзака и положил на клавиатуру.

Клавиатура закрыта. Искривленные буквы. Почти заснувшая рука. Я.

Появилась директорша позади меня. Я не услышала, как она подошла.

—

— Елена, доброе утро, дорогая. Мне нужно, чтобы ты написала объявление об изменении графика каникул. Мамы уже начали звонить. Оно должно быть разослано по электронной почте и в группе WhatsApp сегодня утром.

Я закрыла тетрадь быстрее, чем следовало, — словно она могла увидеть те два слова, написанные там, и понять что-то, что касается только меня. И я сама не знала, почему так поступила.

—

Хорошо, Сандра. Я сделаю.

Она улыбнулась своей «административной» улыбкой, той, что длится ровно три секунды. Затем ушла. Я сидела, уставившись на экран компьютера, который уже заработал, а значок Word мигал.

Задача была проста. За последние одиннадцать лет я написала сотню объявлений такого рода.

Школа решила сократить июльские каникулы с двух недель до одной — по какой-то педагогической причине, которую я и так не до конца понимала, — и мне нужно было сообщить об этом родителям тем дипломатичным тоном, который школы используют, когда объявляют о чем-то плохом, замаскированном под что-то хорошее:

«Уважаемые родители, мы рады сообщить вам, что…»

Я знал этот тон наизусть. У меня в папке с объявлениями был файл-шаблон — мне оставалось только открыть его, изменить даты, исправить три слова, а затем скопировать текст в электронное письмо.

Я открыл файл-шаблон. И там уже была готовая фраза:

«Уважаемые родители! Мы рады сообщить вам, что в соответствии с требованиями образования и с целью более эффективного использования школьного календаря мы внесем изменения в сроки каникул…»

Я посмотрел на экран.

И впервые за одиннадцать лет я не смогла скопировать эту фразу.

Дело было не в усталости. И не в забывчивости. Это было нечто новое, почти физическое — я поняла, что эта фраза — ложь. Я увидела это с той же ясностью, с какой накануне заметила красную «Фольксваген-Биتل», припаркованную перед домом с синими воротами. Слова «мы рады» были ложью — никто там не был рад: ни я, ни мамы, которые получат это сообщение, ни директор, которая просто передавала решение. «В соответствии с педагогическими требованиями» — это была ложь: никаких требований не было, а было административное решение сократить расходы на персонал во время двухнедельных каникул. А «с целью более эффективного использования школьного календаря» — это была самая красивая из всех трёх лжи, потому что она выглядела как фраза, написанная человеком, который не хочет, чтобы кто-то что-либо понял.

Я никогда раньше не читала эти фразы таким образом. Я просто копировала их, меняла дату и отправляла. И мамы не жаловались. Возможно, они их даже не читали.

Я удалила шаблон. Попыталась начать с нуля. Написала:

«Уважаемые родители, мы хотим сообщить вам…»

Но ничего не вышло. Курсор продолжал мигать. Слова, которые я хотела написать, не приходили, а те, что приходили, были ложными. Каждая попытка построить предложение казалась ещё более явной ложью, чем предыдущая.

Я пробовала семь раз. Семь раз. Посмотрела на часы. Было девять семнадцать утра. Объявление должно было выйти до полудня. А у меня не было тридцати минут, чтобы переживать экзистенциальный кризис по поводу корпоративных связей с общественностью в школе.

Я закрыла Word. Пошла за кофе.

В комнате отдыха Таня разогревала в микроволновке остатки вчерашней еды. Она посмотрела на меня.

—

Ты бледная, Елена.

—

Я плохо спала.

Фраза сорвалась с языка. Это была заготовленная фраза. Но на этот раз я не почувствовала того привычного облегчения, которое наступает после произнесения заготовленной фразы. Наоборот, я почувствовала легкое раздражение на себя. «Я плохо спала», — вот что я только что сказала, хотя спала я хорошо, лучше, чем за последние несколько месяцев, а Таня и не просила отчета о моем сне. Она просто заметила, что я бледная.

Почему я представила ей отчёт о сне?

Потому что эта фраза была у меня наготове.

—

— Можешь заварить мне чаю, Таня? Сегодня я не могу пить кофе.

Таня выглядела удивлённой. Я никогда ничего у неё не просила. Я — коллега, которая оказывает услуги, а не просит. Но она сказала

«Конечно»

без комментариев и пошла за чашкой, а пока она наполняла чайник, я стояла и смотрела из окна комнаты отдыха, выходящего на игровую площадку, где дети из детского сада стояли кругом.

Одна из девочек — маленькая девочка, наверное, лет четырёх, с косичками, в жёлтом платье с оборками, каких шьют бабушки, — посмотрела на меня из-за стекла и улыбнулась. Я без раздумий улыбнулась ей в ответ, и в этот момент в моей голове произошло то, чего я не ожидала.

Я увидела, с четкостью фотографии, гостиную в доме, где я выросла.

Мне было пять лет. Я лежала на животе на полу в гостиной. Рядом с диваном лежала старая скатерть моей бабушки, а на ней были разложены старые журналы — «Seventeen» моей тети, «Life» моего отца и «Reader’s Digest» с пожелтевшими обложками. Я вырезала разные вещи. В то время я постоянно что-то вырезала. Вырезала фотографии женских лиц, пейзажи, детей из рекламы подгузников — всё, что казалось мне интересным. У меня были детские ножницы с закруглёнными концами, красного цвета, которые я получила на день рождения и пользовалась ими до тех пор, пока их ручка не ослабла.

А там была моя мама.

Мама сидела на скамейке у рояля, в углу комнаты. Спиной ко мне. Рояль был чёрный, вертикальный, и на его правом углу были выгравированы буквы имени моего деда. Она что-то играла. Я не помню, что именно она играла. Но я помню — и именно эта часть заставила меня сесть на стул в комнате отдыха с сердцем, бьющимся не в такт, — что она играла, пока я стриг, и играла в тишине ради меня. Я имею в виду: она не звала меня, не поправляла меня, не предлагала мне ничего. Она просто играла, пока я творила на полу. Между нами был договор, который мы никогда не заключали словами. Она творила там, а я — здесь. И ни одна из нас не мешала другой.

Как долго длился этот договор? Не знаю. Годы? Месяцы? Всего несколько вечеров, которые слились в моей памяти так, что казались одним? Не могу сказать.

Но я увидела гостиную так, будто я была там. Я увидела желтое платье с оборками, которое я носила в пять лет. Я увидела руку мамы над черными клавишами. Я увидела, как солнце проникает через окно и заставляет рояль сиять так, как я не представляла себе уже десятилетиями.

Таня поставила передо мной чашку чая.

—

Наздоровье, дорогая. Я иду на обед, ты пойдёшь со мной?

Я взяла чашку. Посмотрела на Танию так, будто не знала её. Она хорошая девочка. Хотела помочь.

—

Иди одна. Я присоединюсь к тебе позже.

Она ушла.

А я осталась одна в комнате отдыха.

Вернулась в свой кабинет с чашкой в руке. Села. Не открыла Word. Вместо этого открыла синюю тетрадь «Мед», лежавшую на клавиатуре.

На первой странице кривыми буквами было написано: «Пианино закрыто». Я долго смотрела на эти два слова. Потом перевернула страницу. На пустой странице я взяла ручку и, не задумываясь — и почти не принимая решения — написала обычным почерком:

«Она играла, пока я вырезала».

Я посмотрела на эту фразу. Это не была готовая фраза. Это было предложение, адресованное конкретному человеку, написанное в конкретном блокноте, в конкретную субботу октября, по причине, которую я ещё не знала — но она была.

Я закрыла тетрадь. Снова посмотрела на Word. И произошло нечто странное.

Вместо того чтобы попытаться начать с «Дорогие родители», я открыла папку в глубине шкафа рядом с моим столом, в которой я хранила — без видимой причины — вырезки из журналов, взятые из читального зала школы, когда учителя выбрасывали старые номера. Я никогда ничего не делала с этими вырезками. Мне просто нравилось вырезать что-нибудь на переменах, без всякой цели, и вырезки оставались там, в папке, вместе с документами о просроченных платежах.

Я достал папку с вырезками. Расстелил некоторые из них на столе. Впервые за одиннадцать лет я делал это в рабочее время.

Я взял чистый лист бумаги. И вместо того, чтобы написать объявление, я начал наклеивать.

Я наклеила фотографию мальчика с рюкзаком, который казался больше его самого. Наклеила фотографию семьи, собравшейся за обеденным столом — одну из тех рекламных фотографий. Наклеила рисунок календаря, на котором две недели были отмечены красным, а две — синим. И наклеила фразу, вырезанную из какой-то рекламы: «Время летит быстрее, чем должно».

Через пятнадцать минут у меня получился коллаж.

Этот коллаж говорил, без каких-либо нравоучительных слов:

«Смотрите, у нас тоже мало времени — и эти сокращенные каникулы никому не даются легко — давайте поговорим об этом».

Затем, глядя на коллаж, я написала объявление за семь минут. Я не начала с «Мы рады сообщить вам». Я начала так:

«Уважаемые родители, мы понимаем, что изменение календаря в середине года — это сложное решение. Именно на эти каникулы вы рассчитывали — как и мы. Позвольте нам объяснить, что изменилось и почему».

И текст продолжался. Искренне. Без корпоративной лжи. И без шаблонных фраз. Слова пришли только после того, как коллаж был готов. И они пришли не из того запаса ответов, который я носила с собой одиннадцать лет. Они пришли из места, на которое я раньше не обращала внимания.

Я отправил его директору на утверждение.

Сандра прочитала его. Посмотрела на меня. Прочитала ещё раз. Одобрила.

—

Хелена, это очень хорошо. Отправляй так, как есть.

В конце дня, когда я уже начала собирать свои вещи, готовясь уйти, Сандра снова прошла мимо моего стола. Она остановилась. Положила руку на свою папку.

—

Хелена, что сегодня случилось? Ты писала по-другому.

Я подумала сказать: «Я просто устала», «Я стараюсь держаться», «Это просто период». Эти три готовые фразы сложились в моей голове, и я замерла. Я не позволила им вырваться наружу.

—

— Ты писала спокойно, Сандра. Думаю, это и есть всё.

Я приняла ответ. И ушла.

Но правда — та правда, о которой я ей не сказал, потому что сам ещё не знал, как это выразить, — заключалась в том, что я писал не в спокойном состоянии. Я писал под впечатлением от коллажа.

А коллаж появился после того, как девушка с косичками улыбнулась мне из-за окна.

И эта девочка открыла во мне комнату, в которой я, как мне казалось, никогда не жила.

Поездка на автобусе домой была, как обычно, переполненной. Я стояла в проходе, а синий тетрадь «Мيد» все еще лежала в моей сумке — и в ней теперь было три фразы: «Фортепиано закрыто», «Она играла, пока я вырезала», и — я только что написала это между остановками — «Обещание, которое было между нами, хотя мы никогда не договаривались об этом».

Я посмотрела на свой почерк, как будто он принадлежал кому-то другому.

Я пришла домой в 7:15. Поднималась по трем ступенькам. Открыла дверь. Первое, что я увидела, — это медная ваза на обеденном столе. Она стояла там же, где я её оставила. А остальные листки всё ещё ждали меня внутри.

Я бросила сумку на диван. Не включила свет в гостиной — только маленькую лампочку на кухне. Пошла прямо к столу. Опустила руку в вазу.

Одна из них выделилась среди остальных.

Она была чуть более шероховатой, чем остальные, и на ней виднелась нить светло-коричневого цвета, тогда как нити на всех остальных казались тёмно-коричневыми. Это был не мой выбор. Это был её выбор.

Я села. Включила настольную лампу. Отломила кусочек воска. Раскрыла лист бумаги.

Перед моими глазами появились буквы.

Кому я открыла третий пергамент:

Сегодня я расскажу тебе о языке, на котором говорит твой дом, ещё до того, как ты поймёшь, что говоришь на нём.

Представь, что ты входишь в комнату, и кто-то просит тебя описать, что ты в ней чувствуешь. Твоей первой реакцией будет поиск слова. Спокойствие, возможно. Умиротворение. Странность. Тяжесть. У тебя есть этот небольшой словарь ключевых слов, и ты используешь его так же, как художник использует палитру из нескольких цветов: смешиваешь их, как можешь, и надеешься приблизиться к тому, что чувствуешь. Но то, что ты чувствуешь, — это не слово. Это никогда не было словом.

То, что ты чувствуешь, входя в комнату, — это целый комплекс: определенный свет, запах, отзвук твоего голоса, температура, расположение мебели и ощущения, которые приходят к тебе через кожу. Тело из вещей. Тело. Слово «уют» — это неудачный перевод этого тела — приблизительное определение, взятое с готовой полки, потому что времени на поиски лучшего у тебя нет.

Еще в детстве ты научилась обходить эту проблему. Я вижу, как ты сидишь там, вырезая из журналов на полу в гостиной, выделяя лица и пейзажи и собирая их по критериям, понятным только тебе одной. Это было мышление. Чистое, только твое мышление, в которое не вкралось ни одного слова. А твоя мама, игравшая на фортепиано, стоя к тебе спиной, знала тот же язык и использовала его через клавиши. Это был язык подвала, обращающийся к самой себе с помощью доступных ей средств.

Ты выросла. Ты забыла. Ты заменила их словами. Тебя учили, что слова — это дело взрослых, а образы — дело детства. Но это никогда не было правдой. Образы — это исходная валюта . А слова — это производная валюта: полезная, но теряющая свою ценность при каждом обмене.

Когда ты затрудняешься писать, думать или принимать решение — когда слова перестают работать, как это случилось с тобой сегодня за рабочим столом, — не настаивай на словах. Сделай шаг назад. Вернись к коллажу. Вернись к ножницам с тупыми концами. Вернись к тому, что изначально показывает тебе дом внизу, на который ты не смотришь только потому, что вид с верхнего этажа более резкий и сбивает тебя с толку.

Сегодня вечером, перед сном, сделай ещё одну маленькую вещь. Возьми чистый лист бумаги. Не пиши слов. Вместо этого нарисуй — пусть даже плохо — то, что тебя беспокоит. Это может быть символ. Это может быть пейзаж. Это может быть форма без названия. Не объясняй это. Не давай этому названия. Просто нарисуй, а потом ложись спать.