Женщина, которая забыла себя. 24 остановки на пути обратно к жизни

Ливай Гиллард

Женщина, которая забыла себя. 24 остановки на пути обратно к жизни

Человек из Варанаси

Между сознанием, подосознанием и бессознательным

Сезар Дутра

Сезар Дутра

2026

Человек из Варанаси

Человек из Варанаси

Между сознанием, подосознанием и бессознательным

Посвящение

Введение

Человек из Варанаси

Между сознанием, подосознанием и бессознательным

Роман Сезара Дотра

— Арабское издание —

Посвящение

Моей жене Джулии,

которая научила меня любви.

Моему сыну Хулио,

который дал мне стимул и просветил меня

своим умом и мудростью.

Моему сыну Максимилиано,

за то, что он был для меня источником вдохновения.

Моему сыну Отавио,

за его нежность.

Моему младшему, Сисеро,

за то, что он приносит в мою жизнь свежесть и радость.

Моему отцу Педро,

который всегда указывал мне путь.

Моей маме Инес,

которая привила мне любовь к науке

и к нежности.

Моему брату Эдуардо,

за то, что он всегда был рядом со мной.

— С благодарностью

Предисловие

Эта книга родилась из умения слушать.

Елены Роша, которой нет — и которая есть в каждом из нас, когда мы в какой-то момент забываем о себе, чтобы соответствовать ожиданиям окружающих. Она живет в доме, в котором еще не обрела настоящего пристанища, несет в себе слова, утратившие силу, и спит сном, который не является сном. Как и многие в реальной жизни.

То, что вы держите в руках, — это одновременно и роман, и карта. Роман, потому что он сопровождает интимное путешествие женщины через двадцать четыре остановки — каждая из которых является дверью к следующей. И карта, потому что за этой историей скрывается практическое учение о связи, присутствии и заботе о себе.

Читайте медленно. Не торопитесь.

Возможно, эти страницы меньше похожи на зеркало, а больше — на окно: окно в жизнь, которую всё ещё хочется вернуть.

— Для тех, кто чувствует, что есть что-то большее.

Оглавление

Двадцать четыре станции — у каждой своя музыка

#

Глава

Страница

01

Ночь, когда я наткнулась на то, о чём уже успела забыть

7

02

Дом, в котором я жил, ни разу не входя в него

18

03

Слова, которые перестали работать

43

04

Сон, который не является сном

61

05

Вопрошающая картина

77

06

Ночь, когда я узнала, что он жив

93

07

Общежитие, приведённое в пригодный для проживания состояние

106

08

Цвета, которые всегда были там

125

09

Весь дом работает

140

10

Впервые я позаботилась о себе

161

11

Источник воды

181

12

Бумага, которая знала моё имя

199

13

Человек на рынке

217

14

Внешняя жизнь начала приходить в норму

236

15

Первая неделя

254

16

Скрытая сеть

270

17

Сын ученого

285

18

Двери открываются

302

19

Дверь снова открылась

317

20

Когда шейх вернулся

331

21

Глаз был настоящим

343

22

Когда они нашли меня

355

23

Древняя душа, блуждающая

370

24

Последние четыре свитка

396

Часть первая — Ваза из Варанаси

Глава 1

Ночь, когда я наткнулся на то, о чём уже успел забыть

Я никогда по-настоящему не верила в судьбу. Мне всегда казалось, что это слово используют те, у кого слишком много свободного времени, те, кто придумывает смысл там, где есть только случайность. Жизнь — по крайней мере, моя жизнь — всегда казалась мне цепочкой взаимосвязанных обязательств, каждое из которых тянет за собой предыдущее, и в конце месяца счёты должны были сходиться, чтобы всё продолжалось.

Я живу одна в квартире площадью триста восемьдесят квадратных футов в Астории, Квинс. Я купила её в рассрочку, когда думала, что переезд из дома мамы — это важный шаг в жизни, а после этого шага обнаружила, что следующего шага у меня не было. Уже одиннадцать лет я работаю в административном отделе небольшой частной школы. Я устроилась на эту работу через подругу подруги и думала, что проработаю там два года. Но осталась. Я получаю две тысячи пятьсот долларов в месяц. Я плачу ипотеку, за электричество, интернет и по кредитной карте, лимит которой каждый месяц превышается из-за вещей, о покупке которых я даже не помню, и при этом стараюсь отправлять несколько сотен маме в Юнкерс. В конце месяца остаётся не так много. И часто меньше, чем я себе обещала, что останется.

Просыпаюсь в шесть. Сажусь в переполненный поезд линии N. Работаю восемь часов: отвечаю на звонки, распечатываю копии, составляю таблицы, на которые никто не смотрит. Обедаю в ресторанчике на углу — специальное меню за девять долларов, а по средам подают мясной рулет. Возвращаюсь домой в половине седьмого. Подогреваю что-нибудь. Смотрю сериалы на телефоне, пока не засыпаю на диване. Просыпаюсь на диване в два часа ночи, у меня болит шея, поэтому я иду в постель и сплю ещё немного. Потом всё повторяется. Дни бесцветны.

Я никому об этом не признавалась. Когда кто-то спрашивал меня, как у меня дела — на свадьбе подруги или на вечеринке по случаю рождения ребёнка — я отвечала: «

Я стараюсь держаться.

» Я отрепетировала эту фразу. Это была фраза человека, не желающего отвечать на более сложный вопрос.

Школа, в которой я работаю, расположена в старом доме в стиле браунстоун, переоборудованном под школу, на боковой улице недалеко от Стейнвей-стрит, недалеко от метро. В ней пахнет так, как пахнет везде, где на небольшом пространстве скучиваются сто сорок детей: бумага, детский пот, скисшее молоко из ланч-боксов и дезинфицирующее средство для рук — напоминание о пандемии, которая так и не ушла полностью. Мой кабинет находится у стойки регистрации. За моей спиной — стена с фотографиями выпускников восьмого класса за последние пятнадцать лет. На одной из фотографий я запечатлен сзади, на краю, в школьной форме, в углу — это 2017 год. Я уже не похожа на саму себя.

Я работаю с тремя другими женщинами. Марси, академический координатор, разведена уже четыре года. Таня, другая секретарша, моложе меня, ей двадцать девять. И миссис Соливан, школьный бухгалтер, шестьдесят два года, набожная, милая с детьми, но строгая с нами, дозируя строгость небольшими ежедневными порциями.

Наши разговоры за обедом всегда одни и те же.

Марси рассказывает о своём бывшем муже. Таня рассказывает о своём парне, пожарном из Нью-Йоркского пожарного департамента, который работает больше, чем следует. Миссис Соливан рассказывает о церкви, о своих дочерях и о сыне, который женился не на той девушке. Мы едим пятнадцать минут, а потом сидим там ещё полчаса, листаем телефоны, комментируем ролики, болтаем о маме одного из учеников, которая выложила вызывающее фото, и обсуждаем новый сериал на Netflix. Я участвую. Я всегда участвую. Говорю то, что кажется уместным. Марси говорит: «Ты видела? Та актриса сделала пластику», — и я говорю: «Да, в её лице что-то странное». Я вообще ничего не заметила. Но фраза вылетела сама собой. Фразы всегда вылетают сами собой.

Иногда, когда я жду автобус по дороге домой, я на мгновение останавливаюсь и думаю:

Какие слова я сегодня произнесла?

Но автобус подъезжает, я сажусь, если найду место, или стою, если не найду, и вопрос исчезает.

В тот вторник октября день проходил как обычно. Директор школы зашла ко мне в кабинет, чтобы — вежливо — отчитать меня за расписание, которое я прислала, и в котором была ошибка в одной из формул. Ничего страшного. Но после того как она ушла, я сидел тридцать секунд, уставившись в потолок, и испытывал что-то, что не мог назвать — это было беспокойство, но в то же время и грусть, и усталость, и ещё что-то, для чего в моём словарном запасе не было названия. Это был безликий эмоциональный туман. Через полминуты он прошел. Я исправил формулу.

В конце дня Марси дала мне полгаллона сладкого вина, оставшегося с дня рождения Тани на прошлой неделе. «

«Возьми это, Хелена, я не пью, я бы его выбросила».

» Я поблагодарила её. Положила бутылку в сумку.

Я пришла домой в 19:47. Поднималась по трем ступенькам. Открыла дверь. В квартире стоял запах запертого пространства, характерный для человека, живущего в одиночестве — не неприятный запах, а запах отсутствия запаха. Я бросила сумку на диван. Не включила свет в гостиной. С вином в руках сразу пошла на балкон.

Солнце садилось, окрашивая небо в цвет между кирпичным и тыквенным — один из тех нью-йоркских вечеров, когда свет над Квинсом делает небо похожим на плохую детскую картинку, плохую и красивую одновременно. Я налила бокал. Я сел на пластиковый стул, который принадлежал моей бабушке, тот самый, что она привезла из Бразилии и который каким-то образом оказался на моем балконе. Я поставил бокал на пол, чтобы проверить телефон, и, наклонившись, чтобы снова взять его, задел локтем вазу из Варанаси.

Она наклонилась и упала.

Я совсем забыла про эту вазу.

Семь лет назад я поехала в Индию. Я встречалась с мужчиной, который получил крупную компенсацию, потеряв работу, и он пригласил меня поехать с ним. Это было единственное необычное дело, которое я совершила в своей жизни. Мы путешествовали два месяца. Мы видели вещи, которые я никогда не забу , но я так и не научилась рассказывать о них — реку Ганг, где люди купаются рядом с теми, кто сжигает своих умерших на деревянных погребальных кострах; это зрелище проникло в меня так, что до сих пор не улеглось окончательно.

На рынке в Варанаси, на второй день, в узком переулке, откуда доносился запах ладана, куркумы и сандалового масла, а вместе с ним — легкий запах гнили, доносившийся с реки, расположенной в нескольких кварталах оттуда, я вошла в палатку в конце переулка, под блеклым оранжевым полотном. Там сидел старик с серыми глазами, похожими на глаза недавно умершей рыбы. Он меня не позвал. Я вошла сама.

На низком столике у него стояли вазы. Наверное, десять. Я посмотрела на все. И выбрала одну. Она не была самой красивой. Она была из тёмной меди, с узорами, похожими на стёртые буквы на иностранном языке, маленькая — высотой, наверное, восемь дюймов — и с двумя тонкими ручками, скрученными, как верёвка. Её душа казалась тяжелее, чем её размер. Это было единственное объяснение, которое пришло мне в голову в тот момент.

В ней был дефект. Я заметил его сразу: сбоку, чуть ниже одной из ручек, была небольшая вмятина — словно по ней сильно ударили. А посреди вмятины торчал кусочек металла — темно-серый осколок размером с ноготь, застрявший в меди, частично выступающий наружу, а частично погруженный в тело вазы. Я подумал, что это брак. Я подумал, что это камешек. Я подумал, что это что-то несущественное.

—

Это… плохо. Сломано.

— — сказала я шейху, указывая на вмятину.

Мой английский был таким, как в дублированных американских сериалах — разрозненные слова, которые я с замешательством вставляла в предложение, надеясь, что получится. Я не знала, как сказать «вмятина». И я не знала, как правильно сказать «повреждённый». Я снова указала на неровность. Дважды постучала пальцем по вмятине. «Плохо», — я указал на застрявший металлический осколок. «И это тоже плохо». Я принял выражение лица, как будто спрашиваю о цене — скрестил указательный палец и большой палец в универсальном жесте, обозначающем деньги, и приподнял брови. «Меньше? Дешевле?»

Старик понял без труда. Любой, кто работает на туристическом рынке в Варанаси, понимает даже самый корявый английский, из любой части мира — немцы, которые пропускают звук «th», японцы, заменяющие «r» на «l», и бразильско-американская девушка, складывающая слова как кусочки пазла, не зная, из одной ли они коробки. Он посмотрел на вмятину несколько секунд. Затем посмотрел на меня. Не ответил. Просто снизил цену с восьмисот до четырехсот рупий, без объяснений.

Я заплатила. Он завернул её в газетную бумагу. Я принесла её домой в сумке. Поставила на балконе своей квартиры в Астории и посадила в неё маленький папоротник. Папоротник погиб через три месяца. Больше я ничего не сажала. Ваза осталась там, с сухим грунтом внутри, забытая под дождем и солнцем на семь лет. Вмятина и застрявший осколок стали частью пейзажа, который я перестала замечать — как и многое другое.

Мы вернулись из поездки в январе. А в апреле он меня бросил. Он сказал, что встретил там, в Варанаси, немецкую женщину, занимающуюся йогой. Он сказал это, сидя на моей кровати, тем голосом, которым обычно извинялся. Я проплакала всю ночь, сидя на полу в спальне , а на следующее утро вернулась на работу, как ни в чем не бывало. Я больше не выезжала из страны.

А ваза осталась.

Она не разбилась. Медные вазы не разбиваются так легко. Но она упала на бок, и сухая земля из папоротника, умершего семь лет назад, высыпалась на пол балкона. И я услышала необычный звук — короткий, гулкий шорох, доносящийся изнутри вазы.

Я подумал, что это камешек. Я поднял вазу, перевернул её вверх дном. Высыпалась остальная земля, и вместе с ней выпало огромное количество маленьких моточков, размером с кончик мизинца, каждый из которых был связан нитью, настолько тонкой, что казалась одним волоском, и запечатан каплей воска цвета между кроваво-красным и сгустившимся коричневым.

Они рассыпались по полу террасы, как зёрна старого зерна. Я наклонился. Начал пытаться их сосчитать. С первой попытки я ошибся в счёте, поэтому начал заново, но снова ошибся. Их было много. Двадцать? Тридцать? Может, больше. Я не смог прийти к числу, в котором был бы уверен. Каждый раз, когда я пытался сосчитать, казалось, что по сравнению с предыдущим разом одной больше или одной меньше — у меня нет лучшего объяснения тому, что там произошло.

Я продолжал смотреть на них на полу в течение времени, которое не могу измерить. Это были обрывки. Маленькие обрывки.

Мне пришла в голову глупая мысль. Я про себя сказала: «Кто-то продал мне мусор». И добавила: «Наверное, это обрывки бумаги, чтобы ваза казалась полной». Но свеча была действительно старой — она имела форму чего-то, что давно уже было закрыто, — а материал внутри нити на ощупь напоминал кожу, а не бумагу. Не совсем кожу — тонкую обработанную кожу или что-то в этом роде. Что-то органическое, созданное, чтобы остаться.

Я сдула с него пыль. На пальцах остался странный запах, который я могу описать, только придумав для него новое выражение: запах старого тетрадного листа бабушки, смешанный с ароматом сгоревшего сандалового дерева. Запах чего-то, что нюхали другие люди в другие века, а теперь доносится до моего балкона в Астории.

Я выбрала одну. Не знаю, почему именно эту. Она немного отставала от остальных, лежа под последним лучиком солнца, который ещё касался земли. Я сломала восковую печать ногтем. Маленькая полоска отрывалась сама по себе. И пергамент начал раскрываться в моих руках, словно его свернули в тот самый момент — без трещин и сопротивления. А когда он раскрылся, его размер оказался примерно как у двух сложенных рекламных листовок. Небольшой. Но то, что на нём было написано, вызывало страх.

Чернила были тёмно-коричневыми, почти чёрными. А буквы — невообразимыми. Настолько мелкими, что с первого взгляда я не могла отличить одну от другой — они казались просто линиями, словно кто-то писал иглой вместо пера. Я поднесла пергамент к лицу так близко, что он едва не коснулся моего носа, думая, что мне нужны очки для чтения. Но в этот момент — и я клянусь всем, что у меня есть, — буквы сами открылись мне. Они не стали больше. Они не сдвинулись с места. Я просто начала видеть их с ясностью, невозможной для их размера. Как будто эти буквы были написаны для того, чтобы их читали под правильным углом внимания, а не под правильным углом зрения.

Но я их не понял.

Это были явно буквы деванагари. Я знал достаточно, чтобы их распознать — видел их в Варанаси, на вывесках, на фасадах магазинов и в туристических путеводителях. Но я никогда не изучал ни хинди, ни санскрит. Если честно, я едва ли хорошо читаю по-английски — мой словарный запас почерпнут из дублированных сериалов и сообщений в WhatsApp, а самое сложное, что мне приходилось читать, — это аннотация к сериалу в журнале о светской жизни, который читает Марси. Эти мелкие буквы деванагари для меня ничего не значили.

Я посмотрела на символы. Они оставались там — чёткие, красивые, непостижимые.

Я попробовала то, что было под рукой. Взяла телефон. Открыла «Google Переводчик». Сделала снимок этой маленькой странички. Камера не смогла сфокусироваться на буквах — они получились размытыми, поцарапанными, как каракули. Приложение не распознало ни одной буквы. Оно лишь вежливо попросило меня попробовать ещё раз. Я сделала ещё пять снимков. Ни один из них не удался. Было такое ощущение, будто эти буквы позволяют увидеть себя только глазами, но не камерой.

Я сидела там, уставившись на маленький листок в моей руке и на бесполезный телефон рядом с ним, и в этот момент — каким-то образом, который я не могла объяснить даже себе самой, — вспомнила о мистере Пателе.

Мистер Патель уже более двадцати лет держит небольшой киоск, где продает газеты и продукты, на углу моей улицы и Стейнвей-стрит. Он индиец. Он приехал в Нью-Йорк в 1981 году, как он мне однажды рассказал, когда я купил сигареты, чтобы подарить их в качестве подарка управляющему здания на Рождество. Это невысокий мужчина с темной кожей, короткими седыми волосами и очень бдительными глазами; даже после четырёх десятилетий, проведённых в Америке, у него сохранился индийский акцент — он по-особому произносит букву «r», а иногда заменяет «v» на «b». Я прохожу мимо его лавки почти каждое утро и почти каждый вечер, по дороге на работу и с работы. Я машу ему издалека, когда он случайно смотрит в мою сторону. Раз в год, в декабре, я покупаю у него сигареты. Я ни разу не останавливался, чтобы поговорить с ним.

Я видел господина Пателя каждый день с тех пор, как переехал на эту улицу, одиннадцать лет назад. И за эти одиннадцать лет я ни разу о нём не задумывался. Он был частью уличного пейзажа, так же как кондиционер моей соседки был частью вида с моего балкона — он был там, и я знал, что он там, но я его не замечал.

В ту ночь, с маленьким листом бумаги в руке и деванагари перед глазами — чётким и непостижимым, — я впервые заметил господина Пателя. Или, по крайней мере, увидел в нём человека, который, возможно, смог бы прочитать это для меня.

Я взяла синюю тетрадь, купленную в 2019 году. И взяла чёрную ручку «Пик». Приблизила листок к настольной лампе. И начала переписывать символы с самого начала листа. Я переписывала медленно, как девочка, которая учится писать связным почерком, с осторожностью переписчицы, знающей, что может допустить ошибки, не зная, где именно. Я переписала около двадцати строк. Почти целую страницу из тетради.

Когда я закончила, я посмотрела на страницу тетради, где собственноручно начертала неровные буквы деванагары, и почувствовала нечто, о существовании чего я даже не подозревала. Это было чувство человека, который вот-вот сделает то, чего никогда в жизни не делал. Попросить о помощи у человека, которого видел тысячу раз, но так и не заметил по-настоящему.

Может, это было из-за вина. Может, из-за усталости. Но я помню, что в ту ночь я подумал той частью своего разума, которая всё ещё пыталась мыслить нормально: «Этого не может быть» — и в то же время: «Это будет продолжаться, отложу ли я это в сторону или доведу до конца». Я думал, что мистер Патель переведёт это завтра, что я послушаю, что это будет старинный текст, возможно, красивый, а может, и простой, и что его странность сведется к размерам анекдота, который я расскажу за семейным столом: «Посмотрите, что я нашел внутри индийской вазы, купленной во Варанаси».

Я даже не представляла себе, на что я наткнулась.

Я снова свернула раскрытый пергамент, с большей осторожностью, чем относилась к чему-либо за последние годы. Я попыталась заклеить каплю воска, но у меня не получилось — тогда я использовала маленький кусочек клейкой ленты из кухонного ящика в качестве импровизированного решения, за которое мне стало немного стыдно. Затем я наклонилась и собрала остальные листочки с пола террасы, один за другим, с той нежностью, с которой мы обращаемся с маленькими живыми существами. На этот раз я их не пересчитывала. Я уже отказалась от подсчёта. Я собрала их все вместе и вернула в вазу.

Я принесла вазу в дом впервые за семь лет. Поставила её на обеденный стол — тот самый стол, за которым я ни разу не ужинала ни с кем. Рядом с ней положила синюю тетрадь с переписанными символами. Выпила остатки вина, которое уже успело нагреться. Глядела на вазу и тетрадь минут двадцать.

В тот момент — впервые за долгое время — у меня появился план на следующий день, не ограничивающийся лишь походом на работу.

Перед работой я пойду в ларек мистера Пателя. Попрошу его прочитать мне то, что написано в тетради. Я буду слушать.

Впервые за несколько месяцев я легла спать, не смотря сериалы на телефоне. Я заснула.

Я не проснулся в три сорок три минуты, как обычно. Я проснулся в полшестого, и в окно проникал естественный свет. Помню, что, открыв глаза, я почувствовал нечто совершенно незнакомое для меня.

Это было очень простое ощущение. Ощущение, что передо мной есть что-то, чего стоит принять.

Конец первой главы.

Ей понадобился бы кто-то, кто читал бы вместе с ней.

Глава 2

Дом, в котором я жил, ни разу не входя в него

Первое, что я заметил, выйдя из здания тем утром, — это то, что воздух пахнет.

Я знаю, как это звучит. Но я пишу так, как было на самом деле. Я жила на этой улице уже одиннадцать лет. И за эти одиннадцать лет я ни разу не чувствовала никакого запаха, выходя из квартиры — только ту пустоту, которая бывает у человека, опаздывающего на встречу. В то утро воздух пахнул хлебом. Он доносился из пекарни господина Джинаро, расположенной в трёх домах от меня, как и всегда, каждый день, на протяжении одиннадцати лет. Но в то утро я почувствовала его впервые. Это был запах пао-де-кейжо в печи и свежесваренного кофе, с той кислючатой ноткой закваски, которую знают только хорошие пекари.

Я шла медленно. Подняла взгляд к небу — к тому детски-серо-голубому небу октябрьских утра в Нью-Йорке, пока его не затянул туман от выхлопных газов. Я посмотрела на два худых дерева у тротуара — они были зелёными. Зелёным таким, каким бывают настоящие деревья, а не тем сероватым зелёным, который я всегда считала стандартным цветом городских деревьев. Это был цвет деревьев из рекламы сливочного масла.

Но я не направлялась к станции метро.

Я направлялась к ларьку мистера Пателя.

В моей сумке лежала синяя тетрадь «Мيد», а в ней — страница с буквами деванагари, начертанными дрожащим почерком человека, который никогда раньше не писал на этом языке. Я несла тетрадь так, как несут маленькое животное — осторожно.

Киоск мистера Пателя на углу улицы и Стейнвей — старое сооружение из стекла и железа, один из тех киосков, где продают и продукты, и газеты, которые до сих пор можно встретить в Квинсе, хотя с каждым годом их становится всё меньше. Газеты были сложены у входа, журналы висели на боковой решетке, сигареты и сладости лежали за прилавком, а рядом с кассой стоял небольшой алтарь со статуэткой Ганеши — вещь, которую я видел миллион раз, но на которую никогда не обращал внимания.

Я пришла в семь минут седьмого, раньше, чем обычно. Он как раз открывал лавку.

Увидев меня, он остановился, не опустив металлическую решетку. Он приподнял брови так, как обычно делал, когда замечал мелкие изменения в окружающем мире. Я не постоянная клиентка. Я помахала ему издалека. В декабре я заглядывала сюда, чтобы купить пачку «Мальборо».