Опция "семья"

Проще любого инвестиционного раунда. В раунде минимум восемь юристов, три версии терм-шита и один инвестор, который в последний момент захочет ещё десять процентов. Здесь двое взрослых людей, общий интерес и никаких иллюзий. Идеальная сделка. Настолько идеальная, что становилось смешно.

Он поймал своё отражение в тёмном стекле. За отражением догорал океан.

И вспомнил её у перил. Вчерашнюю — или сегодняшнюю, время здесь плавилось. Как она смотрела: без того женского прищура, который он научился распознавать за версту, без быстрой инвентаризации часов, ботинок, машины у входа. Она смотрела на него так, как смотрят на снимок перед операцией. Где здесь патология, где норма, что резать. И не улыбнулась на приветствие. Просто отметила факт его существования и вернулась к своим мыслям.

Не охотница. Это он понял сразу, и это ломало всю его привычную схему, где мир делился на охотниц и — на пустую строку под словом «или». Строка была пустая три года. Он специально не вписывал туда «нормальный человек», потому что боялся сглазить.

А может, тоже жертва. Загнанная в тот же угол, тем же способом, теми же любящими руками. Двое, которых притащили на убой и посадили ужинать, чтобы всё выглядело прилично.

Третья коробка начинала обретать контуры. Пока смутные — так проявляется изображение в кювете с реактивом, ещё нельзя разобрать лицо, но уже видно, что там кто-то есть.

Алексей взглянул на часы. Без двадцати восемь. Рано.

Он постоял ещё секунду посреди номера, слушая, как кондиционер выдыхает прохладу в спину. Ждать здесь, в четырёх стенах, среди чужой роскоши и слишком мягких подушек, было хуже, чем ждать где угодно. В номере мысли начинали ходить по кругу и наступать друг другу на ноги.

Он взял со стола ключ-карту, сунул в карман. Проверил, ничего лишнего в лице. Ни готовности, ни напряжения, ровное выражение человека, который спустился к ужину поужинать.

У двери задержался на полсекунды. Не потому, что торопился. А потому что где-то на террасе уже, наверное, зажгли те самые лампы, и там был воздух, и вода, и — в отличие от номера, конец у этого ожидания.

Он вышел раньше времени.

* * *

Терраса начиналась там, где кончался мрамор холла, — открытая, отвоёванная у сумерек полоса между рестораном и водой. Лампы уже горели: круглые бумажные фонари над каждым столом, дальше — гирлянда вдоль перил, ещё дальше — ничего, чёрная вода и такое же чёрное небо, разделённые полосой догоревшего оранжевого, которая с каждой минутой становилась тоньше.

Стол он нашёл сразу. Не потому, что искал долго, а потому что его было невозможно не найти. Два столика, сдвинутых вместе и застеленных общей скатертью так, чтобы шов не был виден. Два букета орхидей — не один по центру, как поставил бы любой ресторан, а именно два, по краям, симметрично. Дед или люди деда, что то же самое, не поскупился на символизм. Всё говорило: здесь сидят двое, которым предстоит стать одним. Алексей мысленно поаплодировал режиссуре.

Галина уже сидела. Спиной к воде, лицом к террасе. Сектор обзора выбран правильно, отметил он. Меню она держала обеими руками и изучала его с сосредоточенностью человека, который перед первым разрезом ещё раз проходит протокол: где сосуд, где нерв, какая последовательность. Не выбирала ужин. Проверяла вводные.

— Добрый вечер, — сказал он и сел напротив.

— Добрый.

Официант возник из ниоткуда — так материализуются только в очень дорогих местах, где персонал учат стоять на грани видимости. В руках карта вин в кожаном переплёте толщиной с небольшой роман.

— Что-нибудь из вин? У нас есть достойное Совиньон Блан, охлаждённое, — он адресовал это скорее Алексею, но взгляд держал на обоих, распределяя вежливость поровну.

— Воду, — сказала Галина. — Без газа. И лайм отдельно.

Официант перевёл глаза на него.

— То же самое, — сказал Алексей. — И меню я, пожалуй, ещё подержу.

Официант растворился. Алексей отметил про себя: вода. Не «я не пью», она не объяснила, не извинилась, не сослалась на самолёт или на жару. Просто выбрала воду с той же интонацией, с какой выбирают инструмент. Значит, не воздержание принципа. Значит — не хочет размывать резкость. Человек, который держит скальпель, не станет притуплять руку одним бокалом перед серьёзным разговором. Скорее второе. Почти наверняка второе.

Он это уважал.

Светская часть, которая полагалась здесь по протоколу, не пошла. Он попробовал. Что-то про перелёт, про разницу во времени, которая на третий день ещё держит за горло. Она ответила ровно столько, сколько требовала вежливость, и ни словом больше. Он спросил, как ей отель. «Тихо», сказала она, и это прозвучало не как оценка, а как диагноз, скорее одобрительный. Потом разговор кончился сам собой, как кончается ручеёк в песке.

И что было самым любопытным, ни один из них не бросился спасать паузу. Не начал заполнять её тем звоном, которым обычно затыкают тишину незнакомые люди за общим столом. Пауза росла. Она была длиннее, чем принято. Она была уже почти неприлично длинной. За соседними столиками кто-то смеялся, звенел лёд, где-то ниже, под террасой, вода лениво трогала сваи. А они молчали, и оба знали, что молчат, и оба знали, что другой это знает.

Ему это, пожалуй, нравилось. В этом молчании не было неловкости — была честность. Двое взрослых людей не делали вид, что им есть о чём щебетать.

Паузу нарушила она. Первой. Отложила меню — аккуратно, углом к краю стола, и посмотрела на него прямо.

— Сколько у вас времени до конца отпуска?

Вопрос был подан как светский. Как «а вы надолго сюда?». Но интонация выдала: это не любопытство. Это уточнение сроков. Она хотела знать, в какой временной рамке всё это происходит. Планировщик спрашивал у планировщика про дедлайн.

Он мог ответить. Двенадцать дней, если считать с сегодняшнего. Но отвечать прямо на прямой вопрос, значит отдать инициативу. А ему нужно было понять другое, важнее сроков.

— А вы уже решили, — сказал он, — зачем приехали?

Она смотрела на него секунду. Ровно секунду — он почти отсчитал её, как отсчитывала секунды она сама, там, у бассейна, когда убирала руку. В этом взгляде не было обиды. Он ждал вспышки, того женского оскорбления, которое умеет разгораться из ничего, из неправильно поставленного вопроса. Вспышки не было. Была работа. Она взвешивала: можно с ним так или нельзя. Не оскорбилась — оценила.

— Посмотреть на материал, — сказала она.

Ровно. Без вызова. Как констатируют цвет ткани в операционном поле.

Что-то в нём — то напряжённое, что три года держало наготове схему с двумя коробками, на этих двух словах слегка разжалось. Не расслабилось. Разжалось, как разжимается кулак, когда понимаешь, что драки не будет, потому что напротив не противник, а такой же уставший переговорщик. С ней можно было говорить прямо. Она только что это разрешила, не позволением, а собственным примером.

И оба это осознали одновременно. Он видел, как она это осознала: короткое, почти незаметное изменение в плечах, как будто человек снял пиджак, который жал. Первый слой вежливости — тот тонкий воск, которым покрывают незнакомство, они только что содрали с обеих сторон. Под ним оказалось что-то более прочное и куда менее скользкое.

Официант вернулся с водой. Поставил два стакана, положил блюдце с дольками лайма, замер в готовности принять заказ.

Алексей взял меню, но открывать не стал. Посмотрел на неё поверх обреза бумаги.

— Давайте так, — сказал он. — К делу, после горячего. Пусть хотя бы еда здесь будет нормальной. Она, говорят, того стоит.

Уголок её рта дрогнул. Не улыбка. Но и не отказ.

— Разумно, — сказала она и раскрыла меню обратно.

* * *

Горячее принесли, когда солнце уже касалось краем воды — тот момент, когда небо над океаном ещё держит дневную синеву, а линия горизонта плавится в оранжевом. Официант расставил тарелки — ей рыбу, ему что-то с рисом и специями, названия которых он не запомнил, пожелал приятного вечера на своём тщательном английском и ушёл. Не сразу. Задержался ровно настолько, чтобы отодвинуться в тень колонны и стать частью декорации. Мужчина с газетой сегодня не дежурил. Значит, официант.

Алексей отметил это и отложил в сторону. Не тот вопрос, который решается сейчас.

Он не стал ждать, пока она возьмёт вилку. Взял свою, но есть не начал — держал её как человек, который решил, что говорить теперь можно, и хочет освободить руки от лишнего.

— Схема простая, — сказал он. — Год. Мы живём вместе, появляемся вместе там, где нас должны видеть. Через какое-то время — свадьба, для их спокойствия. Год держим, оба получаем то, ради чего сюда прилетели, и расходимся. Цивилизованно, без сцен, без адвокатов, которые делят посуду.

Он сделал паузу. Не для эффекта — чтобы дать ей место.

— Ребёнок — отдельная строка. Условие звучит именно так, я знаю. Но это не решается за ужином. Отложим. Разберёмся, когда будет понятно, что мы вообще способны провести год в одной квартире и не убить друг друга.

Он ждал. Не удивления — он давно перестал ждать удивления от неё, но хотя бы паузы. Того короткого зависания, которое выдаёт человека, услышавшего неожиданное.

Паузы не было.

Она резала рыбу — аккуратно, отделяя мякоть от кожи одним движением, и слушала так, как слушают доклад, который в общих чертах уже знаешь. Ни одна мышца в лице не сдвинулась на «вот это поворот». Не переспросила. Не вскинула бровь.

*Она это уже проходила в голове* — понял он. *Не мою формулировку — свою. Приехала с готовым эскизом. Либо дед сказал ей больше, чем моему деду казалось нужным сказать мне. Либо она просто просчитала всё сама, ещё в Москве, глядя в потолок*.

Второе нравилось ему больше. И это тоже он отметил — что ему уже не всё равно, какое из двух объяснений верно.

Она положила нож. Промокнула губы салфеткой — движение без нужды, скорее пунктуация, чем гигиена.

— Кто где живёт, — сказала она.

Не «где мы будем жить». Не «а как ты себе это представляешь». Первый вопрос — про периметр.

— Мои апартаменты в Сити, — ответил он. — Больше по метражу. Две спальни, кабинет, вид, который положено фотографировать, когда приходят гости. Ваша квартира где?

— Хамовники.

— Хорошая квартира?

— Хорошая.

— Тогда логичнее у меня. Не потому, что моё лучше. Потому что там есть куда развести две жизни, чтобы они не тёрлись друг о друга каждое утро в одной ванной. — Он чуть повёл плечом. — Ваша пусть стоит. Год простоя её не испортит.

Она кивнула. Один раз, коротко. И он снова увидел то, что заметил ещё у бассейна: она соглашалась не потому, что ей безразлично, где спать, и не потому, что уступала ему территорию. Она соглашалась, потому что это действительно было логичнее, и она это проверила за те две секунды, пока держала нож. Прагматизм без покорности. Согласие как результат расчёта, а не как жест.

Она снова взяла нож. И, не поднимая глаз от тарелки, спросила:

— Официант.

— Что — официант?

— Тот, что ушёл к колонне и не ушёл. — Она отделила ещё кусок. — И утром был мужчина у бассейна. С газетой. Читал одну страницу минут сорок. Хорошая выдержка для человека, который не работает.

Он смотрел на неё и чувствовал, как то самое напряжённое в груди — держатель схемы, сторож, три года не спавший, — делает ещё один оборот в обратную сторону.

Она заметила наблюдателей. Не спросила у него, есть ли они. Констатировала. Причём обоих — и того, кого заметил он, и, кажется, ещё женщину с планшетом, которую он не стал упоминать.

— Есть, — сказал он. — Двое как минимум. Дед мой любит закрытые контуры. Полагаю, ваш не хуже.

— Хуже, — сказала она без выражения. — Мой дед всё делает основательно.

И тут её рука с ножом на секунду замерла над тарелкой.

— Тогда две недели — часть договора.

Не вопрос. Он ждал вопросительной интонации в конце — привычки перекладывать решение на собеседника, и её не было. Утверждение. Она просто зафиксировала границу, которую он ещё не успел проговорить вслух: раз наблюдатели здесь, значит, спектакль начнется не в Москве по прилёте, а сейчас. За этим столом. Между рыбой и его рисом.

— Да, — сказал он. — С сегодняшнего вечера.

*Смотри* — сказал он себе, глядя, как она возвращается к еде, будто только что уточнила площадь помещения перед арендой. *Она не выторговывает. Ни разу за весь разговор — ни секунды на «а что мне с этого», ни намёка на «а если я хочу больше». Другая на её месте уже прощупывала бы, чья квартира, чья машина, кто платит за перелёты, чьё имя первым в списке приглашённых. Она не про это. Она обводит контур. Где начинается, где заканчивается, кто внутри. Периметр, а не содержимое*.

Он опустил взгляд в тарелку и наконец начал есть. Еда действительно была хорошей — он отметил это отстранёно, как отмечают температуру за окном.

Разница между «выторговать условия получше» и «уточнить границы» была небольшой на слух. И огромной по сути. Первое — про выгоду. Второе — про контроль над собственным пространством. И он поймал себя на том, что где-то в голове, на той пустой строке под словом «или», которую он три года держал незаполненной, впервые появилось что-то, не похожее ни на охотницу, ни на жертву.

Он ещё не знал, чем это заполнить. Но строка перестала быть пустой.

* * *

Она отложила приборы, вытерла пальцы о салфетку и достала телефон. Не так, как достают телефон, чтобы спрятаться от неловкой паузы, а так, как открывают справочник. Экран отразил на секунду её лицо снизу, подсветил скулы. Она пролистнула что-то, нашла, прочитала.

— Мне ждать примерно сто восемьдесят, — сказала она. — Плюс-минус, зависит от курса на момент вступления. Дед не хранит в рублях.

Она положила телефон экраном вниз. Не спрятала — просто убрала из поля.

— У меня больше, — сказал Алексей и назвал цифру.

Он ожидал чего угодно — быстрого взгляда, паузы, того едва уловимого движения зрачка, по которому за три года научился читать людей лучше, чем по их словам. Ничего. Она кивнула, будто он сообщил ей время вылета обратного рейса.

— Логично, — сказала она. — Ваш дед крупнее. — И, помолчав секунду: — Мне достаточно. Первый взнос за помещение под Кутузовским, задаток за оборудование. Дальше — операционный поток.

*Достаточно*. Он повторил про себя это слово, как повторяют незнакомый термин, чтобы запомнить. Не «мало» с обидой и не «прекрасно» с блеском в глазах. У неё это была не сумма, а строка в смете. Пустая строка, которую наконец есть чем заполнить. У неё был план. Не абстрактное «хочу денег», от которого у него сводило челюсть последние три года, а расчёт, куда именно эти деньги встанут и что после них произойдёт.

— Тогда мои условия, — сказала она.

Он приготовился слушать.

— Раздельные спальни. Везде, где мы живём. Публика видит одну дверь — внутри две. — Она загибала пальцы, коротко, без нажима. — В мой рабочий график вы не вмешиваетесь. Совсем. Дежурства, конференции, ранние операции — это не обсуждается и не переносится ради ужинов. Появления на людях — по календарю, согласованному заранее. Не «сегодня в семь у деда приём, будь красивой». За неделю. Минимум.

Она замолчала.

Он ждал следующего пункта. Того самого. Про содержание на время игры, про карту с лимитом, про то, кто оплачивает гардероб для этих самых появлений, про долю сверх наследства за неудобства. У всех был этот пункт. Он приходил либо первым, замаскированный под заботу, либо последним, поданный небрежно, как постскриптум. Он умел ждать его и умел торговаться.

Пункта не было.

Она смотрела на него ровно, будто уже сказала всё, что относится к делу, и теперь его очередь.

— Это всё? — спросил он.

— По моей части — да.

Троллейбусов на Бали не было, но где-то за оградой террасы прошёл скутер, взвыл на подъёме и стих. Пальмы стояли чёрные на остатках заката, и в бассейне подсветка меняла воду с бирюзовой на фиолетовую и обратно, медленно, как дыхание. Он поймал себя на том, что слишком долго молчит.

— Хорошо, — сказал он. — Мои. Никаких сцен на людях. Ни ревности, ни слёз, ни выяснений при свидетелях — что бы, между нами, ни было. Никаких претензий на бизнес при разводе — компания моя, до, во время и после. И полная конфиденциальность. Не только от прессы. От всех. От общих знакомых, от коллег, от подруг, которым «можно всё рассказать по секрету». Схемы не существует. Есть только пара.

— Согласна, — сказала она.

Без паузы. Не переспросив ни слова. Он ожидал хотя бы формального «дайте подумать над формулировкой про бизнес», так делали даже те, кому бизнес был неинтересен, просто чтобы обозначить, что читают внимательно. Она не обозначала. Она согласилась так быстро, что стало ясно: она думала об этом раньше. Не сейчас, за столом, а где-то в самолёте, или ещё в Москве, или в тот вечер, когда дед впервые произнёс слово «завещание». Она пришла сюда с готовым списком, а не сочиняла его на ходу.

И тогда она сказала то, к чему он ещё не подошёл и, честно говоря, подходить не собирался.

— Остаётся ребёнок.

Он поставил стакан.

— Я не готова к беременности в ближайший год, — сказала она тем же тоном, каким называла сумму. — Это не про «не хочу». Это медицина. Мой график, нагрузка, стоя по восемь часов, при желании я могу перечислить факторы, но вам это не нужно. Год — нет.

— Дед ставил это отдельным пунктом, — сказал он осторожно. — Оба деда.

— Знаю. Поэтому предлагаю отложить. — Она чуть развела ладони над столом. — Мы выполняем всё остальное. Свадьба, совместная жизнь, год под их наблюдателями. И смотрим, что они скажут, когда всё выполнено, а этого пункта — нет. Не начинать с того, что заведомо невозможно.

— Пусть висит, — сказал он.

— Пусть висит, — согласилась она.

Он снова взял стакан, чтобы занять руку. Вода в бассейне ушла в синеву.

*Она только что провела переговоры чище, чем половина людей, с которыми я закрывал раунды* — подумал он. *Обвела периметр, зафиксировала границы, сняла со стола единственную мину, которую я боялся трогать, — сама, до меня, чтобы не я это делал, а она. Ни одной эмоции сверх необходимого. Ни одного лишнего слова*.

И, он проверил себя ещё раз, педантично, как проверяют счёт, ни разу за весь разговор она не спросила, сколько стоят его апартаменты. Ни про машины. Она назвала свою цифру и приняла его, большую, как факт погоды. Строка под словом «или», которую он держал пустой, всё ещё не имела названия. Но теперь он точно знал: в неё не влезет ни охотница, ни жертва.

— Ну что ж, — сказал он.

* * *

— Ну что ж, — сказал он и понял, что произнёс это дважды за минуту, что для человека, привыкшего говорить точно, было мелким сбоем в системе. — Тогда резюмирую. Год. Свадьба — по их сценарию, со всеми выходами на публику. Совместное проживание, чтобы наблюдатели видели быт, а не открытку. Спектакль на все семейные и деловые события, какие они назначат. По итогам года — наследство обоим. Дальше — тихий развод без взаимных претензий. Ребёнок висит.

— Ребёнок висит, — подтвердила она.

Он смотрел, как она это принимает. Никакого движения лица, только едва заметный наклон головы — так соглашаются с диагнозом, который сами и поставили.

— Понимаете, что ни один юрист это не заверит, — сказал он. — Ни в Москве, ни здесь, нигде. Договор о притворной любви — это не документ. Это анекдот.

— Значит, держится на репутации.

Она сказала это без нажима, тем же ровным голосом, каким называла свою цифру и слово «медицина». И вот тут повисло — не напряжённо, а как-то честно. Он мысленно перебрал варианты возражения и не нашёл ни одного. Репутация. Единственное обеспечение сделки, которую нельзя ни подписать, ни оспорить. Его слово против её слова, и оба знают цену слову в среде, где деды строили империи на рукопожатии и потом сорок лет не пересматривали условий.

*Она права до неприличия* — подумал он. *Мы только что заключили самый крупный договор в моей жизни без единой строки текста. И единственная гарантия — что мы оба слишком дорожим тем, как о нас думают, чтобы соскочить*.

— Держится на репутации, — согласился он.

Он протянул руку через стол. Рефлекс — годы раундов, инвесторов, партнёров, которые уходили с полными карманами или без ничего, но рука всегда была одна и та же, сухая и короткая, ставящая точку. Он даже не подумал, что делает, а рука уже была в воздухе.

Она посмотрела на неё. Секунду дольше, чем требовалось. Он успел заметить, что смотрит она не как человек, которому неловко, а как человек, который оценивает угол и глубину, прежде чем сделать разрез. Потом протянула свою. Пожатие вышло сухим, точным, без задержки на «приятно познакомиться». Хирургическая кисть — он почувствовал это раньше, чем додумал: не слабая, не демонстративно сильная, ровно та, что держит инструмент восемь часов и не дрожит на девятом. Отпустила первой.

За перилами террасы закат дожигал последнее. Небо над океаном шло от к тёмно-вишнёвому, полоса у горизонта ещё держала оранжевый, но он оседал на глазах, как металл, вынутый из горна. Внизу зажглись первые лампы вдоль дорожки, официант где-то за спиной звякнул подносом, наблюдатель с газетой — он не оборачивался, но знал, что тот на месте, наверняка отметил рукопожатие себе в блокнот.

*Восемь вечера. Дед организовал этот ужин на восемь. Он выбрал время так, чтобы мы подписывали контракт ровно на закате, с точностью до минуты, будто расставлял свет для фотосессии*. Алексей мысленно снял шляпу. Старик бы гордился этой сценой — двое загнанных в угол людей жмут руки под догорающим небом, и небо тоже входит в смету. Он подумал сказать это вслух — «твой дед бы аплодировал» — но не сказал. Слишком рано для шуток, которые предполагают, что они на одной стороне. Хотя они, кажется, уже были.

Галина убрала телефон в сумку — тот самый, куда весь разговор ничего не записывала, просто держала на столе как блокнот, в который так и не заглянула. Взяла бокал с водой. Не с вином — воду. Отпила.

— Значит, с завтрашнего утра мы влюблённая пара, — сказала она без интонации, как объявляют расписание.

— С сегодняшнего вечера, — поправил он. — Наблюдатели работают круглосуточно. Мужчина у колонны с газетой. Официантка с планшетом. Возможно, ещё кто-то, кого я не вычислил. Ужин уже часть спектакля.

Она посмотрела на него. Не на газету, не на официантку — на него, прямо, оценивающе, и он выдержал этот взгляд, потому что уходить от него было бы поражением, а он не проигрывал взгляды.

И вот здесь возникла пауза — первая за весь вечер, в которой не было ни торга, ни защиты. Просто двое сидели над водой в бокалах и молча признавали общее положение вещей. Не союзники, не противники. Двое, кого посадили в одну лодку и убрали вёсла, и лодка уже отошла от берега, и грести всё равно придётся вместе, иначе никак. В этой паузе было даже что-то похожее на облегчение — маленькое, стыдное облегчение человека, который наконец понял правила и теперь может перестать угадывать.

— Хорошо, — сказала она наконец. — С сегодняшнего вечера.

Он кивнул. Внутри у него отщёлкнулось то, что всегда отщёлкивалось после закрытой сделки: пункт выполнен, риск оценён, следующий на очереди. Договор заключён. Условия зафиксированы, границы обведены, единственная мина снята со стола ею, до него. Всё шло по плану, и план был хорош, чист, разумен, устроен так, чтобы никого не задеть по-настоящему.

*Тогда почему* — подумал он, глядя, как последняя оранжевая полоса гаснет за перилами и океан становится сплошным, как чернила, *почему это не успокаивает так, как должно было*.

Он взял свой стакан. Вода была тёплой. Он всё равно допил.

* * *

Официант возник у стола раньше, чем они успели подняться, с той бесшумной точностью, которую в дорогих отелях отрабатывают до автоматизма. На подносе стояли две тарелки: манговый тарт с золотой стружкой сверху и что-то шоколадное, с ягодной кляксой по краю, выложенной кистью, а не ложкой.

— Комплимент от заведения, — сказал он с поклоном. — Шеф надеется, что вечер удался.

Алексей посмотрел на десерт. Потом на Галину. Она уже смотрела на него — тем ровным взглядом, в котором читалось ровно то же, что вертелось у него: *никто из нас этого не заказывал*.

— Поблагодарите шефа, — сказал Алексей.

Официант удалился. Алексей взял вилку, повертел, положил обратно.

*Даже десерт. Он и десерт не оставил на самотёк. Где-то в московском кабинете сидит человек, для которого этот тарт — строка в графике: 20:47, комплимент от заведения, романтический акцент*. Он представил старика, диктующего это по телефону, и почти улыбнулся — по-настоящему, а не для зала.

— Твой дед, — сказал он тихо, — или мой?

— У моего нет фантазии на манго, — ответила она. — Твой.

Он наклонился чуть ближе. Ровно настолько, чтобы со стороны это читалось как интимный шёпот влюблённого, а не как деловая реплика. Локоть на стол, плечо к ней, голова наклонена — он проделал это без усилия, механика была отработана давно, только адресаты раньше были другими.