В поисках средств к существованию

Разумеется, в первую очередь нужно было решить, публиковать ли вообще эту рукопись. Мне кажется, что Поланьи, даже если бы он прожил еще десяток лет, вряд ли бы стал издавать «В поисках средств к существованию». Ему просто не удалось бы завершить задуманный им гигантский проект, который он так мечтал осуществить. И вот мы, несколько его бывших учеников, ставших его верными единомышленниками, а также Илона Поланьи – эта удивительная женщина, его преданная жена, – начали готовить рукописи для того, чтобы сдать их на хранение в один из отделов библиотеки Колумбийского университета. Однако внимательно изучив имеющиеся материалы, мы пришли к выводу, что с нашей стороны было бы безответственным не представить академическому сообществу наиболее полную версию основополагающих взглядов Поланьи, даже несмотря на то, что, как мы прекрасно осознавали, рукописи были неполными и незавершенными.

Илона Поланьи попросила меня заняться редакционной работой, и я решил попытаться объединить все имеющиеся рукописи и расположить их таким образом, чтобы они максимально точно соответствовали авторскому плану книги «В поисках средств к существованию». Моя редакторская правка состояла в основном в удалении и объединении каких-то отрывков, а также в выборе между альтернативными фрагментами. Помимо этого, я только изменял некоторые слова или фразы в интересах ясности, логичности и последовательности.

В первой части Поланьи не делал никаких сносок, но я сопроводил текст сносками в тех местах, где мне казалось это необходимым. Сноски ко второй части были сделаны в основном самим Поланьи, однако потребовалось отредактировать их и перепроверить некоторые источники, издательства и т. д. В ссылках на древнегреческие источники цитировались только оригиналы, поскольку не всегда было понятно, какой из вариантов перевода использовал Поланьи. Кроме того, иногда он делал собственный перевод.

По признанию самого Поланьи, он не был «экспертом» во всех областях, исследованием которых он занимался, в связи с чем к этой книге у экспертов неизбежно возникнет множество вопросов, а с чем-то им захочется и поспорить. (Двадцать один картотечный ящик размером 3 на 5 дюймов, забитый карточками с названиями сотен источников – это бесспорное свидетельство размаха и глубины исследования, проводимого им в течение нескольких лет.) Однако его главной целью было подготовить почву для восприятия новых концепций. Я надеюсь, что эта книга сможет выполнить такую задачу. В ней звучит голос самого Карла Поланьи – Поланьи, каким я знал его в жизни и ощущал его присутствие в материалах, с которыми я работал в течение нескольких лет.

В первую очередь я должен выразить благодарность за помощь в подготовке этой рукописи Илоне Поланьи. Ее неизменная моральная поддержка и одобрение служили для меня постоянным источником энергии в этой нелегкой работе. Я также должен поблагодарить всех моих преданных помощников, без которых эта книга вряд ли появилась бы на свет: это Изабель Шервуд, Маргарет Майклсен и Лаура Новак. И наконец, я приношу свою огромную благодарность маленькому колледжу, расположенному на холме в юго-западном Вермонте. От него я получал финансовую помощь. Но самое главное – это то, что он стал для меня самым подходящим местом для работы.

Гарри У. Пирсон

Беннингтон-колледж

1977 г.

Введение редактора

– Если я поднимусь на тот холмик, я увижу сразу весь сад, – подумала Алиса. – А вот и тропинка, она ведет прямо наверх… Нет, совсем не прямо…

(Она сделала всего несколько шагов, но ей уже стало ясно, что тропинка все время петляет.)

– Надеюсь, – сказала про себя Алиса, – она приведет меня все же наверх! Как она кружит! Прямо штопор, а не тропинка! Поворот – сейчас будем наверху! Ах, нет, опять она повернула вниз! Так я снова попаду прямо к дому! Пойду-ка я назад!

И она повернула назад. Но, куда бы она ни шла, где бы ни сворачивала, всякий раз, хоть убей, она выходила снова к дому. А раз, сделав крутой поворот, она уперлась носом прямо в стену.

– Нечего меня уговаривать, – сказала Алиса, обращаясь к дому, словно он с нею спорил. – Мне еще рано возвращаться! Я знаю, что в конце концов мне придется снова уйти домой через Зеркало, и тогда все мои приключения кончатся![21]

Проблема определения роли экономики и анализа ее институциональных структур в различных обществах, на мой взгляд, напоминают упорные попытки Алисы забраться на вершину холма, чтобы получше разглядеть Сад живых цветов. Холм прямо перед глазами. Но все дорожки принадлежат Черной Королеве, самой сильной фигуре на шахматной доске. Какую бы дорожку ни выбирала Алиса, она вновь и вновь оказывалась у знакомого ей дома и с обратной стороны зеркала.

Разумеется, Черная Королева – это экономическая теория классического либерализма, а знакомый дом – это рыночная экономика современных западных стран, на основе которой и развивалась эта теория. В целом экономистов, придерживающихся постулатов этой теории, мало волнует вопрос о том, что собой представляет экономика в других странах и какое место она там занимает. Многие из этих экономистов могли бы с готовностью расширить прагматичное определение экономической науки, приписываемое Джейкобу Вайнеру, распространив его на саму экономику: если «экономическая наука – это то, чем занимаются экономисты»[22], то экономика – это то, что они изучают. Такое рабочее определение имеет свои преимущества, поскольку позволяет экономистам заниматься изучением проблем эффективности, стабильности цен и экономического роста в той системе, с которой они лучше всего знакомы, и при этом не испытывать необходимости предлагать все новые и новые определения изучаемой ими экономической среды.

Однако сегодня целый легион ученых-социологов во всех отраслях знаний вновь ставит под сомнение надежность ортодоксальной экономической теории, используемой экономистами при анализе экономик прошлого и настоящего. При таком анализе неизбежно возникает вопрос о природе экономической среды. Конечно, спор об эмпирической релевантности экономической теории уходит корнями в далекое прошлое, и ортодоксальная экономическая теория переживала свои взлеты и падения. Однако к 1950-м гг. – вслед за посткейнсианским «синтезом» и быстрым послевоенным восстановлением экономики – казалось, что либеральная экономическая теория заняла самые прочные позиции. Неоспоримые успехи экономической политики в западных странах, надежды на скорейшее развитие «неразвитых» стран в дополнение к старой доброй традиции и красоте формальной логики – все это обеспечило экономической теории главенствующее положение в ряду социальных наук. Именно в экономической теории в первую очередь искали ответы на вопросы те, кто хотел изучать экономику прошлого, настоящего или будущего самых разных стран.

Конечно, кроме этого, существовали ортодоксии и ереси левого толка. Однако социалистический мир был сконцентрирован на собственных проблемах, и атмосфера холодной войны в целом никак не способствовала размышлениям о фундаментальных проблемах применительно к каким-то другим странам. Это было время социалистического строительства, подтверждения собственной власти и правильности выбранного пути, а также время подавления оппозиции.

В 1950-х гг. экономическая теория достигла периода наибольшей убежденности в правильности своих постулатов. В конце 1970-х гг. мы столкнулись с совершенно иной ситуацией. Все подвергается сомнениям и требует поиска ответов на вопросы. Проблемы, с которыми мы сталкиваемся, становятся все более насущными и возвращают нас к наиболее фундаментальным вопросам по поводу экономики и функций, которые она выполняет в обществе. Нет нужды подробно перечислять все важнейшие проблемы, которые не смогла и даже не пыталась решить экономическая политика, разработанная на основе общепринятой экономической теории. Однако важно подчеркнуть, что эти проблемы не сводятся только к традиционным проблемам занятости, уровня цен и экономического роста, какими бы нерешаемыми и непонятными они ни могли показаться. Это также более фундаментальные проблемы, связанные с возможностями рыночной экономики удовлетворить потребности общества, на службу которого она поставлена. К этим проблемам также относятся такие базовые вопросы, как распределение ресурсов и общее влияние, которое экономическая система оказывает на качество нашей жизни и среды обитания. Сегодня мы не должны забывать об огромной важности функциональных взаимоотношений между экономикой и обществом, существующих как в теории, так и на практике; как в западных обществах, так и в незападных; как в индустриальных, так и в неиндустриальных экономиках. И этот фактор требует, чтобы мы вернулись к фундаментальному выяснению того, о чем, собственно, мы говорим и чего мы ждем, изучая экономику и ее роль в обществе.

Начать выяснение этого вопроса лучше всего с работ Карла Поланьи. Большинство текстов Поланьи, вошедших в эту книгу, были написаны в 1950-е гг., и высказанные в них мысли во многом расходятся с мейнстримом того времени. С 1947 по 1953 г. Поланьи был адъюнкт-профессором в Колумбийском университете и читал там курс лекций по всеобщей истории экономики. Его научные публикации были посвящены тем же проблемам, так же как и его исследовательские проекты и крайне интересные междисциплинарные семинары. На этих семинарах, продолжавшихся в течение 1950-х гг. и собиравших как студентов, так и уже состоявшихся ученых из разных университетов, происходили самые плодотворные и запоминающиеся обсуждения и обмены мнениями, от чего каждый из нас получал огромное удовольствие.

Помимо всего прочего, Поланьи был настоящим учителем, и его ни на что не похожие идеи, которые он излагал с огромным энтузиазмом, не могли не найти отклик у многочисленных немного смущенных и неуверенных в себе студентов Колумбийского университета. Большинство из нас незадолго от этого вернулись с фронта, и мы еще находились под впечатлением нашего тяжелого времени. Мы были разочарованы бессмысленным догматизмом марксистского учения и в то же время скептично настроены по отношению к счастливому фасаду, на фоне которого вновь объединившиеся Маммона и наука предлагали «новую экономическую науку» и «конец идеологии». Зато идеи Поланьи, обладавшие совершенно иным качеством и глубиной, могли направить огромное количество студентов по верному пути в сторону нового понимания социальной реальности, скрывавшейся за этим нарядным фасадом.

Однако 1970-е гг. создавали ту питательную среду, которая позволила по достоинству оценить взгляды Поланьи на экономику и общество. Его концепции стимулировали общемировой интерес и вызывали споры между социологами, стремящимися найти свежее обоснование перемен, которые происходили на протяжении последних двух десятилетий и затрагивали отношения между экономикой и политикой, между экономикой и обществом. Все это и явилось обоснованием необходимости посмертно издать его рукопись, в которой предпринята попытка в одной книге сформулировать все его главные концепции и точки зрения.

В центре научных интересов Поланьи был вопрос об «изменившейся роли экономики в обществе». Его цель состояла в том, чтобы внимательнейшим образом проследить роль экономики на протяжении всей истории человеческой цивилизации. Его метод был методом разностороннего исследователя, и, хотя его художественное полотно было нарисовано весьма широкими мазками, он заставил многих авторитетных ученых в интересующей его области пересмотреть ряд вопросов, относящихся к характеру и организации экономики в примитивном, античном и современном обществах. Кроме того, он поставил перед нами ряд вопросов, над которыми мы до сих пор продолжаем размышлять.

Первая теоретическая задача Поланьи состояла в том, чтобы разобраться со значением самого термина экономика и устранить путаницу, возникшую в результате смешения «формального» экономического определения (сформулированного исходя из логики экономически рациональных действий) и более старого понятия, определяющего экономику в более привычном смысле как «субстантивную» сферу общества, производящую материальные блага.

Это был не просто вопрос семантики. Он затрагивал саму суть проблемы, с которой сталкивался каждый ученый, поставивший перед собой задачу изучить экономику в любом месте и на любом отрезке истории. Если руководствоваться экономической теорией западного либерализма, то вопрос о том, что такое экономические институты и где они находятся (то есть вопрос о месте экономики в обществе), оказывался для исследователя неразрешимой загадкой. При такой постановке вопроса экономика была везде и одновременно нигде. По сути, чисто экономическая теория имеет дело с рациональными экономическими действиями, то есть с одним из аспектов человеческой деятельности. Таким образом, она идентифицирует и логически формализует некий вид осознанного поведения. Однако этот экономический аспект человеческой деятельности неприложим ни к одной институциональной сфере. Как заметил Франк Найт в 1958 г., когда его попросили назвать наиболее серьезную экономическую проблему, стоявшую в то время перед США, «этот вопрос не имеет конкретного ответа. Большинство проблем связано с использованием благ, отсюда возникает требование „к их экономически рациональному использованию“, к необходимости избегать расточительства и нецелесообразности. Соответственно, экономические проблемы нельзя свести к одному определенному классу, и любой список проблем будет иметь совершенно произвольный характер»[23].

Для экономиста эта загадка разрешается в связи с тем, что в западных странах рациональное экономическое поведение и реальная институциональная структура экономики в той или иной степени соответствуют друг другу. Эмпирическая реальность, которую изучают экономисты, придерживающиеся западной либеральной традиции, представляет собой систему рынков, денег и цен. Как правило, благодаря именно этой системе мы все ведем себя более или менее рационально с экономической точки зрения. Однако при этом существуют очевидные опасности, которые подстерегают любого социолога, интересующегося вопросами экономики. Если считать, что социальная реальность, которая действительно является предметом изучения экономистов, исповедующих либеральные взгляды, и является экономикой, то тогда реальная экономическая деятельность в любом обществе должна рассматриваться как отражение рынка. Но тогда мы вновь оказываемся в зазеркалье.

Поланьи, таким образом, всячески стремился доказать, что управляемые рынком институциональные системы не определяют экономику одинаковым образом для всех обществ. Независимо от того, получаем ли мы данные из антропологических исследований или черпаем их из истории, очевидно, что конкурентоспособная система рынок – деньги – цена, функционирующая при наличии таких узаконенных факторов, как частная собственность и свободный договор, а также в условиях культурного контекста «экономической рациональности», либо вовсе отсутствовала, либо играла второстепенную роль на протяжении практически всей истории человеческой цивилизации.

Поланьи нашел для себя решение этой проблемы в том, что вернулся к понятию экономики как сферы обеспечения материальных благ и начал исследовать различные институциональные структуры, в которых подобные сферы функционируют в различных обществах. Конечно, при таком подходе никакой загадки и не могло быть. Каждое общество должно каким-то образом найти материальные средства для жизнеобеспечения людей, а это, в свою очередь, в любом обществе предполагает очевидную и понятную деятельность, оставляющую «субстантивные» свидетельства. В разных обществах этот процесс будет организован по-разному. Он будет основываться на различной мотивации и использовать различные материалы и технологии. Однако он будет присутствовать всегда, будет доступен для наблюдения и анализа, представляя собой если и не особую экономическую систему, то, во всяком случае, набор отчетливо различимых действий определенного вида, характеризующихся некоторой степенью единства и стабильности.

После публикации работ Поланьи, особенно его главы «Экономика как институционалированный процесс» в книге «Торговля и рынок в ранних империях» (1957), многое было написано участниками дебатов между формалистами и субстантивистами. (Эта работа Поланьи в расширенном варианте включена в данную книгу как главы 2 и 3.) Джордж Далтон продолжил развитие субстантивистского подхода, переиздав некоторые из наиболее интересных работ Поланьи, а также провел собственные важные исследования. Здесь не имеет смысла подробно освещать дебаты формалистов и субстантивистов, однако некоторые вопросы до сих пор остаются туманными, в связи с чем нам представляется важным попытаться их прояснить. Разумеется, мы не надеемся разрешить этот спор раз и навсегда – на это способно только время.

Прежде всего отметим, что в основе дебатов лежит старый вопрос о релевантности и универсальности формальной экономической теории. Сами дебаты восходят к идее «пустых ящиков»[24], выдвинутой представителями германской исторической школы. К спору также подключились американские институционалисты и ряд социологов, антропологов и историков, занимавшихся изучением экономических институтов и социально-культурных основ субстантивной экономической деятельности. Однако в ходе длительных дебатов по поводу эмпирической релевантности экономического анализа вопрос о формальной или логической валидности экономической науки и ее универсальности в качестве теории экономической рациональности слишком часто подменялся вопросом о ее релевантности для целого ряда субстантивных проблем, с которым сталкиваются многие социологи при анализе экономических институтов, их истории и функционального взаимодействия с обществом. Центральным моментом в этих дебатах стала не логическая непротиворечивость экономического анализа и не универсальность понятия экономической рациональности как аспекта поведения человека в самых разных ситуациях, начиная от любовных ухаживаний и заканчивая сражениями на войне. Главным предметом споров был вопрос о том, в какой степени сама дисциплина формальной экономики и весь арсенал ее аналитических средств может создать модель экономической деятельности, которая была бы в состоянии однозначно идентифицировать целую область переменных, интересующих социологов при изучении экономики в различных обществах. В таком споре недостаточно доказать, что процесс выбора и экономически рациональное поведение представляют собой универсальные аспекты жизни или что человек в течение своей жизни обнаруживает способность к прогнозированию и рациональному поведению. Если формальная экономическая теория должна давать нам общее представление о роли экономики в обществе, то тогда необходимо, чтобы рабочие определения экономической рациональности (то есть максимально эффективного использования ограниченных средств с целью достижения упорядоченных целей) могли предоставить нам универсальные организационные принципы взаимоотношений между людьми в процессе производства и распределения материальных благ. А именно в этом, по общему мнению, и заключается субстантивная роль экономики в любом обществе. Смысл аргументации Поланьи состоял в том, что все эти условия не могут универсально существовать в одинаковых областях деятельности в любом обществе. А если главный вопрос, который нас интересует при изучении любого общества, – это материальная область человеческой деятельности, то тогда теорию организации и развития экономики следует рассматривать отдельно от формальной экономики.

Следовательно, по мнению Поланьи, такие факторы, как общественный порядок, процесс производства материальных благ, правила их использования, приобретения и расходования, становятся совершенно необходимыми составляющими экономического процесса, причем не из-за ограниченности этих благ. Скорее, это происходит в связи с тем, что при производстве материальных благ, их перемещении и передаче из рук в руки, независимо от их относительной редкости или избытка, люди должны руководствоваться определенными правилами администрирования; знать права и обязанности, связанные с использованием людей и предметов в процессе производства; выполнять правила распределения материальных благ; соблюдать ритмичность работы; знать единицы измерения времени, веса и пространства. Без учета всех этих факторов наступит полный хаос. Эти проблемы субстантивной экономики охватывают социальную, культурную и материальную сферы, и их невозможно понять, если они будут трактоваться просто как некая абстракция, как экономность при использовании ограниченных материальных благ или как стремление «избегать расточительства и нецелесообразности».

В этой книге отчетливо прослеживается мысль Поланьи о том, что в примитивных и ранних исторических обществах доминирующие технологии, общественное устройство и системы коммуникации, упорядочивающие и интегрирующие экономическую жизнь, не приводят к ситуациям, в которых человеческие и природные составляющие экономического процесса могут рассматриваться участниками этого процесса как универсальные инструменты или ресурсы, используемые для достижения разных целей. Взаимовыгодные отношения между людьми относительно материальных благ, как правило, включены в разветвленную сеть социальных и политических обязательств, которые не позволяют отдельному человеку максимизировать в этих отношениях собственные «экономические» преимущества. Поланьи демонстрирует, что даже когда в этих обществах появляются рынки, деньги и цены, социальные, культурные и политические надстройки не приводят к ситуациям, в которых выпуск сопоставляется с затратами, в результате чего экономически оптимальное поведение отдельного человека, не говоря уже об экономике в целом, не может быть определено даже в общих чертах.

Критикуя наблюдавшееся смещение интереса в сторону рыночной системы, Поланьи сосредоточил внимание в первую очередь на торговле, деньгах и рынках, то есть на институтах, трактовка которых в историческом ключе, по его мнению, была совершенно неверной. Он объяснял это близорукостью современных западных представлений, согласно которым эти факторы по природе своей были связаны в неразрывную цепочку действий, имевших своей целью извлечение выгоды. Самая жесткая критика Поланьи была направлена на работы Бюхера, Тённиса, Мэйна, Турнвальда, Малиновского, Вебера и Дюркгейма. Его собственный вклад состоял в том, что он разработал четкие операционные определения торговли, использования денег и рынков; определил, каким целям они служат, а также описал различные типы социальных ситуаций, в которых они функционировали на протяжении длительной истории человеческой цивилизации, причем задолго до появления на Западе рыночной системы. Он тщательно проанализировал, каким образом мог происходить фактический обмен между людьми как при наличии, так и в отсутствии рынков, но в любом случае без использования якобы неизбежных правил, относящихся к механизму «предложение – спрос – цена».

Он ввел в научный обиход новые концепции операционных механизмов и эквивалентов, проиллюстрировав способы, с помощью которых примитивные и древние экономики могли выполнять сложную задачу, связанную с измерениями и с установлением обменного курса, не имея сложных концептуальных систем мер и весов, а также в отсутствии таинственной магии цен, автономно устанавливаемых под воздействием спроса и предложения. Ему удалось понять, какое огромное значение для политического и экономического развития играли такие факторы, как сокровища и престиж – культурные институты, характерные для любого раннего общества. Кроме того, он проследил процесс постепенного «очищения» экономических трансакций от их социального наполнения – статусности и власти.

Однако, размышляя о работах Поланьи, всегда нужно учитывать тот факт, что его широкое историческое полотно, описывающее торговлю, деньги и рынки, было частью более значимой концепции и имело более масштабные цели. Эта более значимая концепция представляла собой общую теорию экономики в обществе, свободную от доминирующего уклона в сторону «рыночного менталитета», характерного для нашего времени. Таким образом, в первую очередь он стремился определить значение, масштаб и содержание области производства материальных благ, существующей в каждом обществе. Он делал различие между «локационными перемещениями» (то есть пространственными «физическими» перемещениями, характерными для природно-антропогенных аспектов производственного процесса) и «перемещениями, осуществляемыми в целях приобретения», которые определяют важнейшую пограничную сферу в отношениях между экономикой и обществом. Такие «перемещения в целях приобретения» упорядочивают отношения между людьми в ситуации, когда в ходе экономического процесса они регулярно приобретают начальный продукт и избавляются от конечного продукта. Материальные блага, люди-агенты и технические знания, которые способствуют производству, – все эти факторы должны перемещаться или приводиться в движение с целью перемещения, в результате которого они меняют свое место в обществе. Продукты же, производимые в ходе таких действий, возвращаются к членам общества. Это та сфера, в которой существуют установленные правила приобретения – права и обязанности. Именно они и определяют взаимоотношения между людьми в процессе приобретения и распоряжения ценными предметами, а также в процессе найма людей – агентов экономического процесса. В широком смысле эта сфера может пониматься как сфера «имущественных» отношений, и если речь идет о производстве, то она может представлять собой как минимум одну из составных частей того, что Маркс называл «производственными отношениями».