Ночная смена. Подписка на жажду

– Входи, – равнодушно бросил собеседник.

Дверь пронзительно заверещала, пропуская его внутрь.

То, что в подъезде опять перегорели лампы, Кир заметил не сразу. Он прекрасно видел, даже лучше, чем месяц назад, когда приходил сюда в прошлый раз. «Ага, значит, в легендах есть еще одно здравое зерно», – подумал он, уже поднявшись на стареньком лифте на девятый этаж. В темноте он видел, как при дневном свете.

Кислая замена настоящему солнцу и дневным прогулкам, которых он лишился навсегда, но хоть что-то. Спотыкаться по ночам не будет.

По привычке Кир схватился за ручку двери и безрезультатно подергал. Конечно, ему никто не открыл. Потом он долго искал рядом с дверью звонок, которым никогда не пользовался. Постарался не нервничать, когда в квартире раздалась пронзительная трель, а за ней послышались шаркающие шаги и тихие ругательства – слух после недолгого отдыха в могиле тоже обострился. А если бы сердце умело стучать, то выдало бы сейчас трель под стать звонку.

Выругавшись в последний раз, Костя открыл дверь, даже не спросив классическое «кто». Открыл да так и замер.

– Войду? – снова уточнил Кир, на всякий случай.

Старый друг едва уловимо кивнул и подвинулся, освобождая проход. Его лицо застыло каменным изваянием, и даже сердитая морщинка между бровей неуловимо сгладилась.

Тут стоит добавить несколько слов о самом Косте. Кир знаком с ним еще со школы, и бурное выражение эмоций никогда не было сильной стороной Кости. Почти весь доступный ему спектр начинался и заканчивался на тихом ворчании, а степень вовлеченности можно оценить только по количеству нецензурной лексики, которой сквозь зубы была приправлена скудная речь. Живую мимику на лице друга Кир видел лишь дважды: в десятом классе, наутро после первой пьянки и первого сокрушительного похмелья, и в тот день, когда Кир переехал к Вике.

При этом лицо Кости никогда прежде не казалось ему каменным. Он был просто удивительным парнем, жившим в собственной уникальной нирване – где-то между полным дзеном понявшего жизнь человека и светлой грустью разочарованного старца. В целом он был хорошим слушателем и прекрасным другом. Был, когда сам Кир был жив.

Теперь Костя стоял без движений и молча силился вернуть привычную морщину между бровей, но лицо явно не подчинялось ему. Кир аккуратно шагнул внутрь, прикрыл за собой дверь и разулся. Что сказать о своем возвращении, он не придумал, – но Костя и так никогда не требовал от него длинных объяснений и задушевных посиделок с вискарем на кухне.

– Выпить есть? – Был немалый шанс, что его преображенный организм отринет алкоголь, но попробовать стоило.

– Пиво, – Костя с видимым усилием раскрыл губы.

– Пойдет. – Кир по привычке хлопнул друга по плечу и слабо улыбнулся. Но тут же убрал руку.

Он сам достал две холодные бутылки из холодильника на кухне и прошел в единственную комнату. Когда он уселся в любимое гостевое кресло, Костя тоже осторожно зашел. Кир протянул ему бутылку.

Целую минуту Костя смотрел на пиво, как на инопланетного гостя, вышедшего из портала посреди его квартиры. Потом всё же взял и на деревянных ногах прошел до компьютерного кресла, с которого обычно почти не вставал. Садился он тоже как-то неуверенно, но вопросов не задавал. Они синхронно вскрыли бутылки и молча выпили. Обычно тусклый свет Костиной квартиры сегодня казался чересчур ярким, но глаза быстро привыкали. Кир и не замечал раньше, какой же здесь бардак. Истинное холостяцкое убежище классического айтишника-интроверта.

– Был на твоих похоронах, – тихо сказал Костя, полбутылки молчания спустя.

– И как прошло?

– Печально.

Кир кивнул и опустил глаза. Что тут еще скажешь…

– Кирилл… – Костя тут же осекся. Кир успел почти осушить свою бутылку, отметить, что алкоголь всё еще ложится в желудок с желанной прохладой, но прошлого приятного звона в голове не вызывает. Может, надо просто больше выпить? Или накидаться до поросячьего визга. Он поднялся за добавкой, когда Костя наконец собрался с мыслями. – Ты все-таки живой?

Непонятно, где Кир нашел в себе силы посмотреть на друга прямо и отрицательно покачать головой. И тут же вышел на кухню.

Возвращался он снова с двумя бутылками, но Костину предусмотрительно поставил на журнальный стол, примостившийся у дивана, на котором валялось смятое постельное белье. В руки отдавать не рискнул, как и смотреть на друга. Было что-то очень неловкое и неверное во всей этой сцене. Ни тебе бурных воплей и признаний, ни «теперь у меня кожа убийцы, Костя», ни припасенных осиновых колов в духе «мой друг умер, а ты, тварь, сдохни».

Костя так и сидел молчаливым изваянием в своем любимом кресле, сам Кир пил пиво напротив, и это больше походило на обычную жизнь, чем на его «проклятое посмертие». Ни в одном фильме, который он смотрел, ночные монстры не пили пиво со старыми друзьями.

Зато рухнувший прошлой ночью мир потихоньку обретал свои размытые границы. В этой затхлой квартире, такой беспорядочной и мрачной, но невообразимо уютной, он впервые после смерти почувствовал себя самого. Даже ощутил, что похоронный пиджак жал в подмышках, а рубашка неприятно терлась по телу.

– Кость, можно я у тебя шмоток одолжу? Разгуливаю по городу как клоун.

– В шкафу, – он махнул рукой в сторону старого советского гиганта до потолка, подпирающего угол комнаты.

Кир порылся в ворохе вещей, выцепил черную толстовку с капюшоном, джинсы на пару размеров больше, чем носил он сам, и пояс, которым хозяин уже давно не пользовался. Оглядываться на друга не стал, переоделся на месте, а свой похоронный костюм свернул в кулек и упихнул в мусорку. Когда он снова обернулся, Костя уже откинулся на спинку кресла. Менее напряженным его лицо не стало, но хотя бы позу сменил на привычную.

– Трупных пятен нет, – заметил друг чуть потеплевшим голосом.

– А на какой день они появляются?

– Черт его знает.

Только трупных пятен ему не хватало для полного счастья в бытность кровопийцей!

Они вскрыли по второй бутылке. Костя по-прежнему не сводил с Кира глаз, и казалось, будто и не моргал вовсе.

– Кир, ты за мной пришел? – тихо спросил друг. Судя по всему, он долго собирался с силами для этого вопроса. Кир поперхнулся новым глотком.

– Не за тобой, а к тебе. Пива попить.

– А… – Костя задумчиво почесал заросший щетиной подбородок. Морщина вернулась на положенное место, и он наконец-то сдулся, целиком осел в кресле и выдохнул. – Скучно лежать было?

– Тесно и погано, – честно ответил Кир и вдруг признался: – Мне идти больше некуда, Кость…

– А. Ну. Это… Что в таких случаях говорить-то надо? Тебе святой водички достать?

– Я уже крестился, не помогло.

– Да, тяжелый случай, – кивнул друг. – И кто ты теперь?

– Говорят, вурдалак. – Кир вздохнул. Второе признание далось чуть легче первого, несмотря на весь абсурд ситуации. К счастью, вопить от ужаса никто не начал.

– Вурдалаков Пушкин придумал, – неожиданно усмехнулся Костя. Кир повторно поперхнулся пивом. Вот это новости! Он теперь ненастоящий?

– Пушкин?

– Александр Сергеевич. Не было такого в наших сказках.

– А кто был?

– Упыри.

– Вампир как-то приятнее звучит. А упырь – это тот гад, который меня убил.

– Не всё ли равно? Кир, ты давай уже, рассказывай, раз пришел.

И Кир рассказал, всё с момента, как по крыше застучал дождь, отсчитывая последние часы его жизни, до сгоревшего упыря и пыльного склепа. Костя слушал не перебивая, как в старые добрые, потом они опять молчали.

– Чувак, оставайся, если хочешь, только мной не закусывай, лады? Найдем мы тебе консервов.

Кир благодарно кивнул, стараясь вложить в улыбку всю любовь, заполнившую его целиком. Где бы еще в мире мог найтись человек, так спокойно принявший друга, вернувшегося с кладбища погостить? Все-таки Костя – удивительный человек.

– Кладовка тебе подойдет? Могу кушетку отдать, свет туда не достает.

– Костя, ты лучший мужик на свете.

– И тебе пришлось помереть, чтобы это признать. – Кир рассмеялся, глядя, как в глазах друга окончательно исчезал страх. Он не знал, к добру это или нет, но так хотелось себе снова доверять. – У всех скелеты в шкафу, а у меня будет упырь в кладовке.

– Ты всегда был большим оригиналом.

Кир сходил за добавкой и не стал спрашивать, почему весь холодильник забит выпивкой, под глазами темные круги, а щетине на щеках уже неделя. Он сам бы выглядел не лучше.

К третьей бутылке алкоголь наконец начал действовать. Обычный Кир бы глупо хихикал и в сотый раз предлагал скачать Косте Тиндер, новый Кир-упырь перебрался на диван и вытянул ноги поверх одеяла. Когда еще доведется на человеческой кровати полежать?

– «Дракулу» посмотрим? Хотелось бы знать, чего мне ожидать. – В синеватом свете монитора Костя был похож на классического вампира гораздо сильнее, чем сам Кир.

– По стенам бегать не буду, толпу убийственных невест не притащу! – Он шутливо поднял руки вверх.

– А как же «лев влюбился в овечку»?

– Я всё ждал, когда пойдут «сумеречные» цитаты… – Кир вернул поднятые руки на лицо, но не смог сдержать смеха. Человечество так долго мечтало о вампирах, что шуток накопилось на десяток лет вперед.

– Стараюсь не цитировать «Ван Хельсинга», вдруг ты обидчивый стал.

– Пока осиновым колом не тыкнешь – не узнаем, – продолжил смеяться Кир.

– А что ты еще проверял? – заинтересовался Костя. – Можешь в дом без приглашения входить? Отражаешься в зеркалах? Контролируешь разум? Бегаешь быстро, что с выносливостью?

– Эй, стоп, стоп! Я пока не очень свыкся с фактом смерти, а ты уже… – начал Кир и резко закрыл рот. Вены снова обожгло, а во рту появилось что-то лишнее и очень неудобное: он ощутил, как зубы становятся длиннее и десны слегка расходятся, выпуская их наружу.

Наверно, ужас отразился на его лице, потому что Костя снова напрягся. Шутки шутками, но он впустил в дом вурдалака, и никто из них еще не был способен оценить последствия. Не всё можно сгладить юмором. А жажда…

Кир смотрел на лицо друга и чувствовал, как тугой ком в желудке расслаблялся, боль уходила, а новенькие клыки втягивались обратно. Монстр отступал, но вряд ли надолго.

– Кость, мне бы покушать, – прошептал Кир, стараясь неловкой улыбкой сгладить вернувшуюся тишину. К его удивлению, друг не шелохнулся и никак не выразил страха. Только морщинка между бровей опять разгладилась, да кожа в тусклом свете показалась чуть бледнее. – Где люди достают кровь в пакетах?

– Люди?

– Ну, для хозяйственных нужд.

– Для упырей из кладовки? – он снова усмехнулся, и Кира окончательно отпустило. А Костя повернулся к компу, без опаски подставив и спину, и шею. – Чего только не найдешь в интернете… Сейчас, сейчас.

Есть люди, которые от страха замирают и начинают дурить так, словно кровь больше не поступает им в головы. Странный механизм эволюции или глупое последствие цивилизованности. «Или легкий корм для голодных хищников», – как теперь подумал Кир. Но есть и те, кто собирается и начинает действовать быстро, хладнокровно. Кто может отпустить по дороге успокаивающую шуточку, повернуться к опасности спиной, не смотреть на взрыв, а работать с последствиями.

Когда он шел к Косте, то даже не представлял, какие стальные яйца прячутся в молчаливом айтишнике. Пожалуй, он сам бы уже отбивался хлипкой табуреткой.

– Нашел, – удивленно сказал Костя всего несколько минут спустя. До завтра дотерпишь?

– Дотерплю, – неуверенно ответил Кир. Из разговора с единственным упырем, которого он видел, Кир утаил только один факт: про «кровавую жажду» лучше не рассказывать человеку, если ищешь в его доме убежища.

– Ну и хорошо, – расслабленно кивнул Костя, поверив. – Завтра ночью сходим к ней, прикупим твоих консервов.

– Спасибо. – Кир улыбнулся. Предположим, что у него есть время. Предположим, что это не дикая волна стыда за свою трусость сковала нутро. Предположим, что он остался тем хорошим человеком, которым был при жизни. Ведь он не способен съесть единственного друга, готового ему помочь? – А твоя кладовка закрывается снаружи?

– Да? – Костя ответил утвердительно, но прозвучало как невысказанный вопрос.

– На всякий случай.

Доверие – прекрасная штука, а замок – просто хорошее к ней дополнение. Но этого Кир уже не сказал вслух, лишь понадеялся, что Костя поймет его без слов.

Остаток ночи они смотрели ситкомы. Рассказывать о себе Киру было нечего, он и сам не разобрался с новой не-жизнью, а фильм про Дракулу не зашел с первых же кровавых кадров. Вены вновь сжались, о клыки он порезал щеку, и друзья решили не рисковать.

Перед самым рассветом, по дороге в кладовку, Кир попробовал глянуть в зеркало. Оттуда на него посмотрела собственная обескровленная физиономия, которая очень ему не понравилась. Тени под глазами были густо-черными, передняя губа слегка топорщилась от вновь удлинившихся зубов, которые больше не желали прятаться. Ни дать ни взять упырь из страшных сказок – в эту секунду Кир впервые задумался, насколько плохой стала идея идти к Косте.

Надо было запереться в склепе, окопать выход. Что, если он действительно проснулся монстром и никакой здравый рассудок уже не поможет? Что, если все принципы и мораль улетят в преисподнюю, когда жажда окончательно проснется?

– Кость, запри получше, ладно? – виновато прошептал он, забиваясь во мрак маленького помещения.

– Ты же спать будешь, – удивился друг.

Сначала Кир закрыл дверь, потом дождался звука запирающегося замка, и уже из полной темноты, скрывшей его ото всех глаз мира, сказал:

– Я не знаю, кто проснется следующим вечером.

Костя долго молчал под дверью.

– Ты уже проснулся нормальным, – наконец уверенно выдал он. – Просто… держи зубы в руках, лады?

Кир провалился в мертвецкое небытие в ту же секунду, как над горизонтом показалось солнце. А странный, чужой сон продолжился.

Интро. Когда умирают сказки

Моя мать чудом выжила после обвала, и, как только она смогла сама ходить, мы покинули места, где я родился. Собрали то немногое, что уцелело после буйства колдовства, и двинулись в путь под покровом ночи, чтобы никто и следов найти не смог. К тому времени отец уже в полную силу боялся, что меня попросту убьют спящим.

Мы много дней шли по лесу до остальных деревень, и всё это время меня не отпускало чувство, что кто-то следовал по пятам. Кто-то, кого мне не стоило бояться, и это было приятно. А пару недель спустя мы нашли новый дом и осели там, но уже вдали от лесов.

Отец открыл новую кузницу, а мы с матерью вернулись в поля. Вскоре я бы мог сказать, что жизнь потекла привычным чередом и сменились только пейзажи вокруг, ведь сознание ребенка такое гибкое, так легко подстраивается. Мог бы, но ведьму я не забывал ни на мгновение. Тогда я еще не знал, зачем она просила ее помнить, но исполнял последнюю волю, потому что не мог иначе. Бездонные черные глаза на прекрасном лице не шли из моей головы.

Я не понимал, что был ее последней ниткой в мире живых. Якорем, который не давал исчезнуть безвозвратно. Старики иногда говорят, что наши мертвые живы, пока мы помним о них… Что ж, в их словах есть доля истины, пожалуй. Память о мертвых чуть не убила меня в родной деревне, и я еще не знал, что именно она же определит всю мою жизнь.

В новом месте мы продержались недолго – год или два. С дальних деревень сначала пришли слухи, а потом и противный душок гнили поселился в воздухе так цепко, что от него невозможно было спрятаться. Мор.

И гнилой запах снова мешался с терпким, цветочным. Много позже я узнал, что эти цветы звались розами. А тогда я думал, что сама земля скорбела и мстила за ведьму.

Мы опять бежали, как и многие другие. Люди незнакомого мне короля сжигали целые деревни, не разбирая больных и здоровых, но мор было не остановить. Он был живуч и невесом, а вот мы – нет.

Мы останавливались то в одной деревне, то в другой, пока не кончились наши запасы. Нужно было работать, а сделать это мы могли, только осев. Вокруг голодали многие, поля давали мало урожая, но здоровых рук постоянно не хватало. В последней деревне, которую я запомнил, с нами в поле вышел даже отец.

А еще полгода спустя смерть догнала мою мать. Она ушла быстро, буквально истаяла на глазах. Отец был безутешен и не отходил от ее постели до самого конца. Он очень любил ее – настолько, что когда-то не заставил ее рожать других детей, видя, как она с трудом выносила меня. Наверно, я тоже любил? Сейчас она почти стерлась из памяти, оставив там всего несколько картин, пару улыбок и искаженное страхом лицо в день, когда явилась ведьма. Я плакал, когда мать умерла, но горя своего не запомнил.

Мы выжили в тот раз, и даже вездесущие палачи проклятой короны, сжегшие тело моей матери, не тронули нас. И тогда мы отправились в город, под защиту каменных стен. Говорили, что там есть еда и работа… Но отец не выдержал дороги. Ему становилось всё хуже и хуже с каждым днем, будто он терял не свое тело, а саму искру жизни, что так ярко сияла в нем прежде. Я думаю, не мор скосил его, а тоска.

Мне было десять лет, когда я в одиночестве постучал в высокие, плотно запертые ворота города. При себе у меня была краюха хлеба, сворованная у какого-то обоза на дороге, да старый, проржавевший меч, оставшийся от отца. Но рубил он всё еще отменно, пару раз в дороге мне пришлось это проверить, и в ржавчине проглядывались бурые пятна крови.

Мои руки огрубели от долгой работы, под глазами залегли глубокие тени. Думаю, я не выглядел на десять лет в тот день. И уж точно не чувствовал себя таковым.

По высоким черным башням, которые возвышались за серыми стенами, я еще издали понял, куда пришел. Это был один из городов, где стояла Академия проклятых охотников. Здесь готовили убийц, растерзавших в клочья мою жизнь. Здесь учились те, кто убил ее…

Я хотел жить, но в тот момент меня захватила злость. За всё, что мне довелось пережить после того проклятого дня, за родителей, за мор, уж не знаю, как я привязал к этому охотников. И за нее, конечно. После нескольких месяцев в одиночестве я уже мнил себя бывалым воином на тракте, и какая-то жалкая горстка трусливых мужиков мне была нипочем. Именно трусливых, раз они прикрывались от одной-единственной девушки жителями деревни. Я бы и на деревню злился, на всех, кто играл со мной маленьким, кто угощал сладостями и рассказывал сказки. Но они давно гнили в могилах. Холодная земля забрала всех, кого я знал…

В город меня пустили без проблем, несмотря на гулявшую по округе болезнь. Ее очаги уже затухали, и люди умирали всё реже. Да и стража, я уверен, просто пожалела сироту. Мне не нужно было делать грустное лицо или врать – таких, как я, было слишком много в те времена. И обычно они не выживали.

Миновав стены, я прикрыл нос платком от дикой вони. Много позже я узнал, что все города воняли именно так, и привык. Запах не был похож на гниль и розы, преследовавшие меня всю дорогу, и это немного успокаивало. Город вонял людьми, но живыми.

Я направился сразу к башням. На узких улочках еще не сновали люди, отвыкшие покидать дом лишний раз из-за болезни, поэтому никто не подумал меня остановить. Выложенная черным камнем Академия зияла мрачными прорезями на фоне серого города и безоблачно синего неба. В тот день она была сосредоточием всего, что я ненавидел. Не имея больше цели, без всякого плана, я обнажил меч и постучал в железные двери. И решил: будь что будет.

– Ух ты, щенок! Какой злобный! – хохотнул мужчина в простой белой рубахе, который открыл мне дверь. – Учиться пришел?

Он был не старше моего отца, с такой же доброй улыбкой и мягкими глазами. И совсем не похож на монстров в черных плащах, которые приходили в нашу деревню. Я остолбенел от этого дикого несоответствия. Так и не обрушил меч, уже занесенный для удара. Просто стоял столбом и смотрел на него.

– Ну, что молчишь? – Он продолжал улыбаться, не видя явной угрозы.

– Я… – запнулся. Весь пыл, который нес меня сквозь полупустой город, вдруг мигом испарился. На плечи рухнула усталость, накопившаяся за годы пути, и я чуть не сел прямо там на пороге.

– Заходи, ты голоден? Где твои родители? – Он приобнял меня за плечо, мягко втягивая внутрь. И я поддался, опуская меч, который так и не пустил в ход.

«Скажи, что хочешь учиться», – прошептал незнакомый голос в голове. Так тихо, что я мог спутать его с собственными мыслями. А мог решить, что болезнь догнала и меня, и теперь горячечный бред пожирал голову… Потому что вновь почувствовал слабый аромат роз. Но я просто послушался. Я был таким усталым, и так давно один. Сказал то, что от меня хотели услышать.

И остался в замке с черными башнями. Стояла ранняя холодная осень, и учебный год только начинался. Мужчину, встретившего меня, звали Фридрих, он был одним из учителей. В тот год я стал не первым сиротой, забредшим к ним с дороги. Кто-то шел за защитой и едой, кто-то мечтал стать охотником, а кто-то, как и я, жаждал мести – принимали всех.

8… Животные не умеют шутить

– Викуль, а что ты делаешь?

Вика резко оторвала руки от клавиатуры и подняла вверх, словно ее застукали за чем-то неприличным. Потом впервые за час взглянула на монитор и тут же закрыла вордовский файл, исписанный словами без пробелов. Буквы плыли перед глазами, мешались в кашу и, казалось, с немым упреком глядели на нее. Она не стала читать текст, который так остервенело выводила на белом листе.

Вчера психолог предложила вести дневник, выплеснуть горе на бумагу, чтобы на сердце стало легче. Вечером Вика попробовала, вскрыв один из Молескинов, подаренных на работе. Так и не написав ни слова, она залила его чаем. Коричневые разводы смяли бумагу, испортили идеальную обложку… Наверно, на следующей сессии психолог сочтет и этот жест высказыванием, отыщет тайные смыслы в чаинках, забившихся в переплет, но вечером Вика просто смотрела, как скукоживаются и умирают кремовые листы. Она испачкала руки в получившейся луже, да так и забыла их помыть.

А сегодня, видимо, ее понесло.

Вика не хотела читать результат, а на сердце легче не стало.

– Высчитывала время до обеда. – Она улыбнулась словно чужими губами. Чужой голос произнес шутку, но никто, кроме нее, этого не чувствовал.

Света улыбнулась, как будто всё в порядке, и тут же начала обсуждать новое кафе, открывшееся рядом с их офисом. Света жила в реальном мире, вечно бегущем, спешащем, изрыгающем эмоции по поводу и без. И Света еще не понимала, что Вики в нем нет.

Они были коллегами всего несколько месяцев, и, хотя успели перейти на дружескую ноту, про Кира она знала мало. Конечно, по фирме ходили слухи, что они встречались, что приезжали на работу вместе, но говорить об этом открыто не принято. Для новых коллег их с Киром роман скорее был шуткой – заместитель финансового директора и офис-менеджер, разве это могло быть серьезно?

А Вика никак не могла посчитать, сколько же в действительности осталось времени до обеда. Часы внутри молчали, солнце не выглядывало из-за туч вторую неделю, а новые эппл вотч вчера сломались. Она даже подумала, что это безумно символично. Если часов больше нет, нет и времени, то почему мир вокруг продолжал куда-то бежать?

Еще сколько-то ударов сердца спустя Света поднялась и потянула Вику на обед. По дороге к ним присоединился и сам финдир, молодой парень в идеально выглаженном костюме от Бриони, с сияющей модельной улыбкой – не парень, а ходячий стереотип. Но Вадим был любимчиком отца и поднялся до директора буквально за полгода.

Кажется, Кир его не любил, хотя почти никогда не говорил об этом вслух. Просто Вика видела, с какой затаенной грустью он смотрел на Вадима, и старалась чем-то отвлечь внимание, дурацкой шуткой, поцелуем, чем угодно. Подумаешь, вылизанный успех в костюме, таких сотни и тысячи, а Кир был один.

Теперь Кира нет, а Вадим с преувеличенной галантностью распахивал перед ней двери, пододвигал стулья в кафе и даже улыбаться старался мягче, словно неосознанно пытался повторить чужую улыбку, от которой Вика таяла. Вадим вызывал ее в свой кабинет по пять раз в день и участливо старался то отвлечь разговором, то завалить работой с той же целью.

Почему вокруг никто в упор не понимал, что уже ничего не будет как раньше и сломанного человека не починить как игрушку?

Зато поняла сама Вика. Вчера вечером и поняла, глядя на залитый, навсегда испорченный блокнот. Минуя гнев и торг, она перешла сразу на четвертую стадию принятия горя, чтобы никогда не дойти до последней. Ей не смириться, время не вылечит – потому что его больше никогда не будет. Сколько раз она ни запустит новые эппл вотч, часы не затикают.

На обеде она кивала коллегам, непроизвольно поддерживая образ человека, которого еще можно спасти, который однажды примет всё и заново научится жить. Этот путь вызывал наименьшее сопротивление, потому что так никто не попытается залезть глубже и отыскать бездонную яму, в которую провалились все краски мира.