Ночная смена. Подписка на жажду

Он выбрался наружу безлунной осенней ночью из раскопанной могилы на Введенском кладбище. Его вторая жизнь началась в окружении серых надгробных плит, вязкого месива из полуразложившихся листьев и печальных ангелов в дождевых потеках, словно въевшихся в сам камень. Рядом лежало обгоревшее тело, едва напоминавшее человеческое. Смрад от него стоял дичайший.

Его убийца и по совместительству единственное существо, способное сейчас помочь, занял его место у могилы, а Кир выбрался. Вдали у горизонта занимался рассвет.

Из странного разговора с упырем он понял главное: если не спрятаться, то первые же лучи солнца превратят его в такой же обгоревший труп. А два обгоревших трупа на раскопанной могиле немало удивят сторожа и станут еще одной городской легендой. Ну почему он раньше в них не верил?! И теперь не мог понять, в кого же превратился…

Если бы его сердце еще гоняло кровь по телу, то сейчас бы бешено заколотилось от ужаса. Но в груди было глухо, и паниковать приходилось самостоятельно. Кир судорожно огляделся и ринулся в сторону ближайшего маленького склепа. На его каменной крыше крохотный ангел с лицом младенца сжимал крест одной рукой, второй распахивал приветливые объятия. Подумать о том, как теперь на нем скажутся кресты и распятия, времени уже не было, небо стремительно светлело. Поэтому с разбегу Кир снес дверь и ворвался в небольшое затхлое помещение. Внутри было удивительно пыльно и пусто, ни гробов, ни плит с урнами в стенах, лишь на круглом столе в самом центре стояла давно сгоревшая грязная свеча в луже окаменевшего воска. Он водрузил дверь на место, постучав скорее для собственного успокоения, и забился в дальний угол.

Сон обрушился мгновенно, больше похожий на наркоз. Но ему было уже наплевать. Последнее, что пронеслось в голове, – мысль о Вике, которую он гнал от себя всю ночь, и мертвое сердце взвыло от боли. А потом темнота поглотила мир.

В гулком небытии Кир впервые увидел сон, который позже никак не мог вспомнить. Он оставил за собой странное, неуловимо печальное послевкусие чужой жизни, которая просто не могла существовать. Сон о мире, в котором умирали сказки…

Интро. Когда умирают сказки

Пусть в этой истории не будет моего имени. Его омоют соленые волны у берега, сотрут, как следы на песке… И тихо унесут с собой. Безмолвный ветер не разнесет его эхом по острым серым скалам. А утопающее в море алое солнце будет последним свидетелем.

Мое имя никогда не имело значения, пусть и звучало громче ночной грозы. В истории останусь лишь я сам, в робкой надежде, что мои шаги станут этими скалами.

Когда ведьма впервые пришла в нашу деревню, затерянную в северных лесах, мне не было и пяти. Отец велел спрятаться в погреб и не дышать. Он делал большие глаза и понижал тон – так же, как делал всегда во время нашей игры в оборотней и охотников. Так он в шутку пугал меня, чтобы я сидел тихо. Но в тот день я видел, как тряслись его руки, каким неподдельным ужасом наполнены его прежде спокойные глаза. В тот день я впервые увидел у взрослых страх. И понял, что наши игры были далеки от реальной жизни.

Мне не было и пяти, но я помню всё, словно это происходило вчера. И как будто я умудрился повзрослеть за один безумно солнечный, отвратительно кровавый день.

Я пошел в погреб, как и велел отец. Честно, послушание не было моей сильной стороной ни тогда, ни впоследствии. И ведьма часто хвалила меня за это. Но в тот день я послушался, пусть и ненадолго – что-то было в словах отца, и я не хотел его расстраивать. Отогнул доски и залез в подпол, потеснив наши запасы на зиму, как делал во время игры, – и те же доски протяжно скрипнули, когда я с трудом вернул их на место.

Я сидел там, в темноте, и чувствовал, как страх пробирался под мою кожу. Волна, накрывшая взрослых, не оставила мое сердце равнодушным. Я боялся темноты, поэтому во время игры с отцом всегда оставлял себе щелочку, через которую струился теплый желтый свет. Но в тот день ее не было – крыша надо мной сомкнулась слишком плотно. Мрак обступил со всех сторон, лишая воздуха. Или мрак, или это были ее проделки, чтобы выкурить меня наружу, – ответа я так и не узнал.

Первый удар я пропустил от страха. Чувствовал только биение своего сердца и горящую огнем грудь. Думал лишь о том, что скоро вернется отец и разрешит мне покинуть погреб. И о том, что я еще долго не захочу здесь играть.

От второго удара тряхнуло весь дом. Он устоял, но на меня посыпалась земля со старых досок, и я чуть не задохнулся на самом деле. Почему я не выбрался именно тогда? Почему усидел, как сдержал себя?

И почему вылез позже, когда страх во мне сломался? Нет, я всё еще боялся темноты, долгие годы не мог избавиться от неконтролируемого ужаса – и она часто смеялась надо мной за это. Но именно в тот день я вдруг перестал бояться. Я спокойно отодвинул доски, так медленно, будто нехотя собирался на утренние работы в поле. Отряхнул грязную одежду, оглядел наш дом, полный битой посуды, мать, забившуюся в угол. Помню, ее заломленные руки показались мне руками деревянной марионетки, настолько они были неживыми. И я даже улыбнулся этому дикому сравнению.

А потом распахнул дверь и вышел на улицу. Как раз на третий удар.

Земля под ногами подскочила, но я почему-то устоял. Устоял, а вот дом за мной сложился как карточный. Тихо, без криков, дохнул пылью и мелкой щепой мне в спину, но боли не было.

В центре деревни стояла она. Даже за десятком спин я видел… нет, чувствовал ее присутствие. Ведьму окружил отряд охотников – настоящих, а не тех, в кого играли мы с отцом. Их огромные спины укрыты черными плащами, головы спрятаны под капюшонами. Их было десятка два, не меньше, и все обнажили мечи, крепко сжимая их перед собой обеими руками…

Вот только направлены они были не на ведьму, а на жителей моей деревни. Они выставили их кругом перед собой, сделав живым щитом. Беспомощным, испуганным щитом.

В основном мужчин, но были и женщины, дети чуть старше меня. Я знал их всех, я вырос с ними.

Когда я разглядел в этой толпе отца, я тоже рванул вперед. Не помню, что именно меня дернуло – страх ли за отца или простое любопытство. В центре круга стояла женщина, и никто – ни крестьяне, ни охотники – не рисковал к ней приблизиться.

Взрослые что-то говорили, но я не слушал. Юркнул мышкой между их ногами, пихался и кусался, пока не прорвал преграду. Наверно, в тот момент я ощутил ее зов впервые. Неодолимая тяга приблизиться. Желание так жгло мою детскую грудь, что заставляло рваться изо всех скудных сил. Я в тот же миг забыл и слова отца, и устрашающий вид охотников, и их обнаженные мечи, – и думал только о том, как попасть к ней, как увидеть. Тогда я еще не понимал, что желание это не мое, навязанное.

Ведьмы были страшной сказкой на ночь, которую и рассказывать рисковали немногие. Мы толком ничего о них не знали. Кроме, пожалуй, одного: ведьмы – наша смерть…

Я легко прошел первый круг черных плащей, а вот прорваться сквозь толпу крестьян, которых они собрали перед собой, было гораздо сложнее. Каждый знал меня в лицо и старался уберечь.

И вот я сделал последний рывок, почувствовал порыв свежего ветра, дохнувший прямо в лицо. Застыл в центре круга, на отдалении ото всех, и увидел ее…

Тот же порыв разметал длинные черные локоны, заплясавшие, как пламя, за ее спиной. Бездонные черные глаза впились в меня, чтобы уже никогда не отпустить. Я стоял и падал одновременно, не в силах отвернуться от самого прекрасного лица, виденного мною в жизни.

Казалось, весь мир остановился вместе со мной, чтобы падение длилось целую вечность. В тот день я не думал о том, что ведьма красива, я еще не смотрел на мир и женщин с такой стороны – сердце замирало само, не чувствуя земли под ногами. Но долгие годы это лицо являлось мне во снах. Настороженное, загнанное в угол, отчаянное в свой последний миг. И в то же время спокойное, уверенное в своей силе, властное… Нежное. У меня было много лет, чтобы сполна оценить всё то, что я увидел в это мгновение.

А потом она заговорила, и ласковый голос бурной рекой окутал меня со всех сторон.

– Отмеченный, в такой глуши? Как интересно… Подойди ко мне, малыш.

Я не сразу понял, что она говорит это мне, и смысл слов ускользнул. Но ноги сами сделали шаг, тогда кто-то удержал меня за плечо. Рванул обратно, под защиту взрослых спин, а я не отступал.

Раз за разом я вырывался к бездонным глазам, которые затягивали меня в омут, а она просто ждала.

Потом охотникам ждать надоело. Слева, из-за спины, стальной голос крикнул что-то ведьме. Ее лицо дрогнуло, на мгновение скорчившись от боли, но она осталась на месте, продолжая смотреть только на меня. В ее зрачках полыхнула гроза, и земля дрогнула снова.

А сзади донеслась команда «Шаг!». Десяток мечей взмыли в воздух и рубанули по стоящей перед ними толпе беззащитных крестьян. Дикой мукой исказилось лицо ведьмы передо мной, в черных глазах расплескалась неподдельная боль, и она еле устояла на ногах. Истошные крики почти оглушали.

Я понимал, даже в свои пять лет понимал, сколько людей сейчас окропило своей кровью землю моей деревни. Сколько людей выдохнули в последний раз и навсегда устремили невидящий взор к небесам.

Но свои глаза я не мог отвести от нее. Наверно, они тоже наполнились страхом в то время, когда ведьма уже взяла себя в руки. На безумное мгновение наши взгляды стали единственным, что осталось у нас обоих, что еще удерживало в этом мире. И ее сила, ее спокойствие после бури придало сил и мне. Жаль, оглянуться я так и не смог.

И прежде чем охотник отдал новый приказ, еще один шаг и десяток трупов, она раскинула руки в стороны и улыбнулась:

– Мир жесток, малыш, ты видишь это? Не забывай меня.

И она закрыла глаза. В следующее мгновение кто-то рванул меня в сторону, выжившие крестьяне расступились, и клинок, блестящий на солнце, пронесся мимо меня. Пронесся и впился в ее живот.

По всей округе разлился терпкий аромат незнакомых мне цветов, будто запах заменил ей кровь. Он бередил ноздри. Ведьма рухнула на колени, все резко замолчали. В оглушающей тишине я услышал лишь свой безумный крик.

Дальше всё расплывается. Помню приказ «Добейте щенка», помню теплые руки отца, выдергивающие меня из толпы. Помню, как бежал. Должно быть, я чудом вырвался из деревни и долго шел лесными тропами. Падал в мох от каждого шороха, петлял, путая следы…

Нет, я помню только бесконечный лес, сомкнувшийся за моей спиной. Я провел в нем никак не меньше трех ночей, в полном одиночестве, разбитый хаосом в собственной голове и ужасом от случившегося. Я не ел и не спал и к концу слабо представлял, кто я сам таков.

Но ведьму я не забывал, как она и велела.

На какой-то день блужданий я просто упал на колени и начал молиться. Я забыл всех богов, которым учил меня отец, забыл и того, единого, которому поклонялись в маленьком храме нашей деревни. Меня сильно знобило, и холодные струи пота уже давно вымочили грязную рубаху и тонкие штаны. Стояло позднее лето, всё еще светило солнце, а я трясся как на холодном ветру зимой. Помню, как я истово мечтал выжить – тогда, сейчас, всегда.

И я молил Хозяина леса спасти меня. До сих пор не знаю, где я взял это имя – ни отец, ни мать, ни старухи в деревне никогда не говорили о нем, хотя лес обступал наш дом со всех сторон. Молил долго, обливаясь слезами, и обещал всё, что приходило в голову. Только души не предлагал, сказки говорили, что так поступать нельзя. Потом она очень хвалила меня за то, что душа моя осталась свободной. Хвалила, когда забирала ее себе.

От слез силы окончательно покинули меня, и я провалился в глубокий сон прямо там, потерянный в лесу среди вековых сосен. И мне снилось, как деревья расступались и солнечный свет согревал мое ослабшее тело. Как теплый мох окутывал со всех сторон, забирая мой жар, как лесные травы прорастали сквозь него прямо рядом со мной, чтобы вылечить недуг. А потом огромное существо, обросшее этим лесом, пришло по несуществующей тропе и склонилось надо мной. Его глаза были самой землей, а руки – ветвями сосен. По его деревянному телу скакали белки, в ногах жили лисы, а на макушке вили гнезда стаи птиц.

Он долго смотрел на меня, и я чувствовал мощь всех деревьев мира, склоненную над собой. Чувствовал нескончаемый круговорот смерти и возрождения, ощущал саму вечность.

Когда я проснулся, то снова был один. Сквозь листву пробивались первые лучи рассвета, но холода я не чувствовал. Как не чувствовал и озноба, прежнего бессилия и страха. Будто кто-то незримый и вечный стоял на защите за моей спиной.

А потом лучи упали на тропу, которой, я точно знаю, вчера еще не было. Через несколько часов по ней я выбрался к деревне.

К деревне, где больше не было моего дома. И где в случившемся винили только меня… Ведьма мертва, а обвинять охотников, убивших в то утро пятнадцать человек, у них недоставало сил. Но козел отпущения нужен людям во все времена, и им оказался я.

9… Это кожа убийцы, Костя

В третий раз запищал вскипевший чайник, но Вика не сдвинулась с места. Через десять минут он остынет, а она опять вспомнит про чай и опять его запустит. Потратить целый вечер на несчастную чашку чая уже не казалось чем-то необычным, а поужинать стало невыполнимой задачей.

С уходом Кира между ней и окружающим миром выросла до самых небес пелена забвения, и прорваться через нее не получалось. Хотя, стоит быть честной, Вика даже не пыталась. Всё вокруг стало серым, потеряло смысл, и плана на завтрашний день больше не было. Быть может, это она легла в холодную землю и остывшее сердце перестало биться после похорон?

В тот день ее не отпускало ощущение, что Кир пытался подняться ей навстречу. Что он всё слышал, просто не мог ответить. Воображение разыгралось так сильно, что Вике почудилось, будто дрогнули его веки.

Нет, всё это безумие. Первая стадия проживания горя – отрицание.

Она отрицала, но земля не двинется вспять от ее боли, ледяные воды реки не вернут ей любимого. Надо просто сделать чай. Маленький шаг и титаническое усилие.

Вика снова запустила остывший чайник.

В дверь позвонили. Молчаливое небытие пустой кухни разбилось с оглушительным дребезгом упавшей на пол чашки. Вика долго смотрела на осколки, прежде чем пойти к двери. Ей было совершенно наплевать, кто по ту сторону тонкой преграды, – она впустит человека в квартиру, но всё равно останется здесь одна.

– Родная, ты совсем раскисла. – Катя мучительно свела брови, шагая через порог. Вика просто кивнула в ответ.

Приняла пальто подруги, аккуратно повесила на плечики в шкафу и даже попыталась выдавить приветливую улыбку. Тот же набор действий, который она совершала всю сознательную жизнь, уже не казался своим. Руки, вешавшие пальто, были чужими, улыбка так и не приклеилась. Словно она пыталась казаться тем, кем больше не являлась. Пелена смыла не только мир, но и саму Вику.

– Хочешь, посмотрим что-нибудь вместе? – участливо спросила Катя.

Вика не хотела разговаривать и просто кивнула. Речь казалась слишком громкой, слишком лишней в ее тихой гавани безвременья.

Безвременье… Так вот что это. Все часы внутри остановились со смертью Кира, и порой Вику очень удивляло, что часы на руках всё еще тикали. Это казалось таким неправильным, таким…

– Давай «Чарли и шоколадную фабрику»? Депп – такой милашка. – Катя старалась говорить спокойно и миролюбиво, когда раскладывала на столе в гостиной мандарины и виноград, которые принесла в прозрачном пакете. По которому до сих пор стекали капли дождя, заливавшего окно весь день, и они привлекали внимание Вики гораздо сильнее, чем предложение подруги. В итоге она снова кивнула и села рядом, так и не отведя взгляда от капель.

Кажется, Катя выбрала стратегией делать вид, что всё в порядке. Рано или поздно жизнь должна снова «затикать», и таким незамысловатым образом она помогала подруге не потонуть в своем горе, чтобы однажды влиться в привычный поток. Вика понимала, честно, она всё это понимала. Пройдут все стадии принятия горя, невыносимая боль станет привычным дополнением к утреннему кофе, и она научится жить дальше – так считали все окружающие. Время лечит, постоянно повторяли они, словно пытаясь банальной фразой ускорить это самое время.

Но они так и не поняли, что для Вики оно замерло. Даже отец, никогда прежде не игнорировавший важных событий в жизни дочери, растерялся. Он сжимал ее плечо на похоронах, но так и не придумал, как смотреть в безжизненные глаза никогда не унывающей Виктории.

Она не была женой, так и не стала невестой. Отношения с Кириллом даже не самые длительные в ее жизни, всего-то пару лет. И когда всё закончилось, когда земля упала на крышку гроба, никто так и не понял, насколько важная часть ее легла рядом.

Катя протянула дольку очищенного мандарина, и Вика по инерции взяла его в руку, но так и не поднесла ко рту. Подруга продолжала что-то говорить, пока шли вступительные титры, – она делала так всегда, стоило им сесть за очередной фильм. Прежде Вика отвечала, раздражалась, если фильм был ей интересен. Прежде Вика реагировала, и Катя явно ждала этого.

Но сложные слова, чужие эмоции просто не долетали к ней за пелену остановившихся часов. Только простые команды: ешь мандарин, садись на диван, смотри в яркий экран. И Вика с трудом отрывала взгляд от капель, которые стекли на ее журнальный столик и собрались в крохотную лужицу ее непролитых слез.

Вилли Вонка вел детей по своей фабрике, яркой, живой, нереальной. Ненастоящей. Всё, что яркими образами пыталось броситься ей в глаза, – ненастоящее. И преувеличенная радость, и гигантские сладости, и гипотетическое счастье, которое она должна однажды обрести, по мнению всех сочувствующих.

Катя перехватила ее кисть со сжатой долькой. Сок уже стекал по руке и грозил капнуть на кофту.

– Всё хорошо. Вик, всё будет хорошо. – Она прервала свою возбужденную тираду о скандале вокруг развода Деппа, чтобы впервые попробовать заглянуть за пелену чужих страданий, и увиденное ей очень не понравилось.

– Конечно, – равнодушно ответила Вика чужим голосом. Опять попыталась натянуть улыбку, чтобы та стала заградительным барьером к ее душе.

– Не быстро, но когда-нибудь, – продолжила Катя, неосознанно принимая эту лицемерную игру. – Дай себе время, а пока просто поешь, ладно?

И Вика послушно проглотила еще несколько долек, вытерев ладони о протянутую салфетку. Потом досмотрела фильм, с четвертой попытки заварила чай, но выпила уже остывшим. Выдала еще несколько пустых улыбок Катиным рассуждениям о желтой прессе. Захлопнула дверь, когда подруга ушла.

И битый час собирала руками капли, растекшиеся по всему столу.

* * *

Очнулся Кир так же резко, как и заснул. Глаза распахнулись сами, тело было полно сил и энергии, и только в горле начало неприятно саднить. Новое чувство не было похоже на голод – казалось, горло и весь пищеварительный тракт сжимались, покрываясь наждачкой. Но пока это было терпимо.

Он не видел, но точно чувствовал, что минуту назад солнце закатилось за горизонт, а сумерки сгущались. К счастью, за день его укрытие никто не отыскал. Кто бы ни сжег его убийцу, к Киру у него претензий пока не было.

Во мраке склепа Кир оглядел свои руки – они выглядели так же, как и в первые двадцать семь лет его жизни. Наверно, перед смертью его неплохо отмыли и подготовили, а вчерашние ссадины затянулись без следа.

«Сила, регенерация», – равнодушно отметил он про себя. Не нужно дышать, но уши давит непривычная тишина. На самом деле, мы всегда слышим стук своего сердца, просто мозг умеет его не замечать. Как, оказывается, без него пусто и одиноко. Кир подумал, что отдал бы всё на свете, чтобы услышать свое сердце вновь.

Он поднялся на ноги, отметив, что они совсем не затекли от сна в таком неудобном положении. Снова взглянул на оплавившуюся свечу и вдруг поднял руку, чтобы перекреститься. Проверять – так всё сразу. Зажмурился в ожидании боли, но она так и не пришла. Религия не работает, а вурдалаки существуют – ну кто бы мог подумать! Упыри, которых считают детской выдумкой, ходят по земле, а Бог, в которого верят миллиарды… Кир нервно усмехнулся.

Сам он был закоренелым атеистом-материалистом, но вот Вика на Рождество ходила ставить свечки…

Вика.

Кир едва не рухнул назад на пыльный пол.

Вика осталась одна, а он…

Следующим порывом было немедленно бежать к ней. Обнять, утешить, защитить. Ведь он же остался жив, он тут, всего в каких-то нескольких станциях от ее дома, а она так безутешно плакала, когда его гроб опускали в землю. И сейчас она совсем одна в мире, где гораздо опаснее, чем казалось прежде. В мире, где посреди Москвы тебя может убить вурдалак, флегматично добавив: «Ничего личного, просто консервы надоели». И ведь она даже не подозревала!

Не подозревала, что Кир и сам теперь один из ночных тварей.

Нет, он не мог поехать к Вике.

Кир так и стоял посреди пыльного, заброшенного склепа и чувствовал, что вскоре сам станет таким же. По крыше забарабанил дождь. Он больше ничего не отсчитывал, не заставлял ждать и бояться – худшее уже случилось. А если ему так и остаться здесь? Раз не хватало духу выйти и лечь под солнце, можно забаррикадировать дверь, заварить ее, в конце концов, и провести последние дни своей не-жизни в пыли и забвении.

На долю секунды эта мысль стала упоительной, по телу разлилось спокойствие, какого он не испытывал никогда прежде, и решение показалось таким правильным. Он победит зло, как его учили с самого детства, впервые у него в руках такая блестящая возможность! Пусть даже зло крылось внутри него самого, монстров нужно убивать. Он будет героем в свои последние дни, пусть даже об этом никто не узнает. Настоящий подвиг совершается не ради признания.

Кир почти утвердился в своем решении, когда вены обожгла боль. Она была такой внезапной и поглощающей, что он вскрикнул и рухнул на пол. Разряд в двести вольт прокатился по телу, свел судорогой каждую клетку, скорчил его в агонии, которую Кир не испытывал, даже умирая.

Боль прошлась по венам, собралась тугим комом в желудке и отступила так же резко, как и началась. Отголосок приближающегося голода заявил свои права, и Кир мгновенно сдался. Он никогда не умел выносить боль, предпочитал пасовать и искать иные пути – ну какой из него герой!

В теории мы все молодцы, зарубим Кощея, спасем Василису и что там еще надо было делать с уткой и яйцами? Отрубим голову вурдалаку или просто запрем его в склепе без еды, переждем несколько дней мучений, и дело готово. В теории нет реальных препятствий, одни патетичные умозаключения о силе «добра» и собственной воли. В реальности чаще всего победителями выходят боль и страх, ломающие героические идеалы из детских сказок. Мы же главные герои своей единственной и неповторимой истории, которую так не хочется заканчивать, глядя на унылое пустое кладбище.

Кир сдался и пока старался не думать о том, как долго он будет себя за это корить.

Пора выбираться и искать тот самый иной путь. Можно жить, никого не трогая, на «консервах» – так сказал его убийца. Можно существовать и попытаться найти другой способ победить монстра, выбравшегося из его могилы прошлой ночью. Кир поднялся, отряхнулся и впервые рассмотрел свою одежду.

Хоронили его в лучшем, иначе и не скажешь. Черный элегантный костюм-двойка не помялся даже после ночи в пыльном склепе. Как же идиотски, должно быть, он сейчас выглядел! Свеженький упырь на кладбище в костюме от Армани. Идеально для местечкового хоррора.

Кир толкнул дверь склепа и вышел под дождь. Холода не было, как и говорил убийца, имени которого он так и не узнал. Не было и следов его раскопанной могилы, обгоревших останков второго вурдалака. Должно быть, сторож решил, что ночью приходили полоумные поклонники «Сверхъестественного», и просто убрал за ними мусор и труп, тихо матерясь, чтобы никто не услышал. Возможно, в могиле теперь лежит его убийца. Кир бы пошутил про карму, будь ситуация чуть попроще. А так – ничего личного.

Он сбросил вазу с еще свежими цветами с надгробной плиты. Цветы разложил по соседним могилам, а саму вазу треснул о мокрый камень. Недолго постоял, глядя на это отвратительное зрелище мелкого вандализма у собственного последнего порога, потом быстро прикопал осколки. Вика придет сюда, и он не хотел ее расстроить.

А потом он просто пошел к ближайшей станции электричек. Осенью рано темнело, и это впервые было ему на руку.

* * *

На домофоне Кир, не задумываясь, набрал знакомую квартиру. Он вообще на редкость мало думал по дороге.

– Кто? – раздался недовольный голос из домофона.

– Почта, – хрипло ответил Кир. Не стоило на весь подъезд заявлять о своем втором пришествии. – Войду?

Он спросил на всякий случай, вспоминая еще одну легенду о вампирах, которые не могут войти без приглашения. Каким бы кретином он был, замерев у распахнутой двери подъезда.