Финансист

Попова напоили. Ну, я не думаю, что он выпил больше других. Просто профессор не умел держать удар. Куда ему против Кобеца, или того же Коржакова.

- Союз с самого начала был обречен, - утверждал Бейлин, - с первого дня. Большевики реставрировали царскую империю. Склеили – не столько идеей; их идея, как фата моргана, сколько силой и кровью. Им нужно было уничтожить историческую память, самосознание периферийных народов, их культуру, слить языки. Помните притчу про Вавилонскую башню? Так вот, в их темнице все наоборот. Им нужно было уничтожить религию, потому что религия разъединяет, а им требовалось унифицировать. Унификация – обязательное свойство всех империй.

Для Ленина Россия была пушечным мясом, ступенью к всемирной пролетарской державе. Хотя… он быстро все понял. Он был прагматиком. Идея мировой революции умерла вместе с ним. Зато Сталин проще, примитивнее, у этого простолюдина с самого начала не было иллюзий, он знал, что только сила, только страх. Русификация. Он не верил ни в какое единство пролетариата. Он знал цену пролетариату…

Для него пролетарский интернационализм – только красивая накидка, идеологический флер, наброшенный на имперскую идею.

Посмотрите на старые линии разлома, где распадалась царская империя. И сейчас, новые. Советская империя распалась по тем же самым линиям. Им не удалось создать советский народ. Советский народ – это самая большая химера в истории.

Собственно. Советский Союз держался на двух величайших химерах: на химере бесклассового общества и по химере единого народа.

Но химера и есть химера. Роль эксплуататора, и притом жестокого, играло само государство. Вместо диктатуры пролетариата диктатура советской бюрократии. Диктатура обезличенная, где люди – сверху донизу – только винтики и шестеренки.

Сталин даже марксистом не был. Так, эклектик. Его марксизм также далек от настоящего, как «Краткий курс» от действительной истории.

Что касается единого народа, тут – пшик. Стоило только расслабить удавку. Мы просто не знали. Советская власть умела хранить свои секреты. И еще – темнота. Они, большевики, могли победить только в темной, полуграмотной, разъеденной ненавистью стране. Стоило только образовать народ…

Всякой насильственной власти приходится выбирать между темнотой и отсталостью, и образованием, которое необходимо для развития, но неизбежно губит эту власть.

Но я вот о чем, - продолжал Бейлин, - мы просто не знали. А между тем было множество национальных бунтов и межнациональных столкновений.

- Я, знаете, бываю на охоте с сильными мира сего. Охота, рыбалка, баня, стандартный джентльменский набор. С губернатором нашим Звонаревым, с начальником областного КГБ, теперь ФСБ. Я же, как там, «придворный еврей» у них, «глянцевый писатель».

Ну, понятно, там водка, шашлыки, разговоры. Тот же начальник КГБ, он же умный мужик, ушлый – все понимает, все знает, имеет доступ. На работе плетет провокации, работа такая – муторная.

Вы думаете, они шпионов ловят? Ловили? Так нет же давно шпионов. Это только в кино. Диссидентов? Все диссиденты в Москве, в Ленинграде, еще в трех-четырех городах. А там, разве что кто спьяну ляпнет. И ради этого огромное управление, штаты, деньги. Да и звездочек хочется. В центральный аппарат в Москву. Ну вот, они сидели и придумывали. Им очень нужны были диссиденты. И просто от скуки. Они зверели от своих бумажек. Вот и придумывали. То «дело писателей». Знаете, был там у нас кружок литераторов. Вечера проводили. Стихи писали. Решились издать альманах. Вот вам и «дело». Вроде какие-то намеки. Или некий учитель-самоучка в дневнике ругал власть. Ему бы дома под замком держать тот дневник, а он захотел славы. Странный человек. Дождался, пока донесли. Вроде бы директор той же школы. Посадили, отправили в Москву на комиссию. Поставили диагноз: шизофрения. «Бред правдоискательства».

Начальник этот, полковник, он зверь на работе, а в быту милейший человек. Шашлыки жарит, водку пьет, анекдоты рассказывает. Стихи патриотические пишет. Стихи – это специально, Андропов тоже писал. Ну вот, он у местных поэтов заказывал. Потом публиковал под псевдонимом. Ну, там хитрая технология, чтобы довести до Москвы. Но песни пел и на гитаре играл – сам.

Я это вот к чему. Что называется, из первых рук. От начальника КГБ, когда Горбачев развязал языки. Не тишь, да гладь. Каждый год где-нибудь трясло. Обычно межнациональные эксцессы. При Горбачеве стали писать. А раньше шито-крыто.

- Например? – спросил Игорь.

- Например, Грозный, 1958 год114. Русские поднялись в ответ на возвращение чеченцев. Но и все двадцатые-тридцатые годы трясло. Одно восстание за другим115. Или Новочеркасск116. Это не межнациональные столкновения, но все равно. Тбилиси, 1956 год117. Краснодар, 1961-й118. Темиртау119. Муром120, Александров121. Бивек122. Выступления солдат, верующих. Восстания в ГУЛАГе123, множество межнациональных столкновений поменьше. Наконец, в Литве124, в Ташкенте125, в Чимкенте126, в Орджоникидзе127. В Абхазии каждые десять лет что-то обязательно загоралось128. Тот же Карабах – многовековой конфликт. Там уже горело129. А крымские татары130, а немцы131? При Горбачеве - заполыхали старые конфликты.

Я вот что не могу понять, с увлечением говорил Бейлин, - для нас это оказалось откровением, для всех или для огромного большинства. От нас скрывали. Так, просачивалось что-нибудь. Но Горбачев… Он обязан был знать. У него на столе должны были лежать соответствующие записки, из КГБ в первую очередь. Но ничего не было. Чудовищная некомпетентность. КГБ должен был анализом заниматься. Но… Сами себя обманули.

Чтобы спасти Советский Союз, из него нужно было сделать конфедерацию. Дать республикам свободу, ограничить власть центра. Что-то вроде ЕЭС. Но Горбачев не хотел и не мог. Он даже не догадывался, пока не загорелось. Да и кто бы ему позволил раньше? Те же военные, КГБ, партия. Стоило только тронуть эту конструкцию…

Все дороги вели к распаду, - продолжал Бейлин. Видно было, что он много думал на этот счет, может быть, мысленно даже примерял себя на мепсто Горбачева, и теперь высказывал давно созревшие мысли. – да, все дороги. Страна больше не могла развиваться без демократии, без частной инициативы и рынка. Система себя исчерпала. Но свобода означала распад. У нас ведь было искусственное общество, придуманное. И искусственное, скроенное с Лениным-Сталиным государство.

Главное, элиты созрели. Самая умная и ушлая часть элит, как их теперь называют. Поняли, что могут иметь больше. Не только госдачи, которые тут же отберут, если что, не продукты и одежду из спецраспределителей, а детей пристроить в МГИМО, но много больше. Что госсобственность можно приватизировать. Что можно выйти из-под контроля Москвы. Вы помните «узбекское дело»132? Это был сигнал. Горбачев нарушил негласный договор. Сталинская диктатура давно вменилась в стране олигархией, недаром Брежнев говорил о бережном отношении к кадрам. Горбачев не понимал, на чьи интересы посягнул…

Секретари обкомов, головка спецслужб, люди из ЦК – из Москвы и из республик, - а больше всего красные директора, крепкие хозяйственники – они первые развалили систему. Первые стали рвать куски, выводить за рубеж деньги партии. Да, они, а вовсе не кооператоры. Открывать оффшоры. Им больше не нужен был псевдосоциализм.

Революционную ситуацию создали они, а демократическое движение, толпы на улицах, политические партии – все это только антураж, массовка. Пока демократы спорили и еще продолжают спорить, как обустроить Россию, шел и идет дележ собственности. Первоначальное накопление. Государство элементарно разворовывают. Всюду, где были прямые связи, внедряются посредники, платятся бешеные откаты, директора почувствовали вседозволенность.

- Вот вы говорите: «элиты созрели», - перебил Игорь. – А как же агрессивно-послушное большинство? А компартия РСФСР? Они ведь – ретрограды. Скрытые или явные сталинисты.

- Да, раскол элит, - подтвердил Бейлин. – Раскол и раздвоение. Помните, как Ленин говорил о крестьянах? Они и труженики, и собственники. Так и тут. В головах коммунистические бредни, ненависть к Западу, имперские идеи, а руки загребущие, тянутся к собственности. Мы – опять хотим быть особенными, не как все.

В другой раз Бейлин стал доказывать, что одна из главных причин крушения Союза состояла в том, что Горбачев потерял контроль над спецслужбами. И это они, спецслужбы, поджигали межнациональные конфликты.

- Зачем? – усомнился Игорь.

- Тут могло быть сразу несколько причин, - стал рассуждать Бейлин. – Во-первых, в самих спецслужбах произошел раскол. Прежде всего по национальному признаку. Во-вторых, они, возможно, хотели напугать центр, заставить отказаться от реформ. Возможно, готовили заговор, но в последний момент карты не легли. Или не нашлось решительного, умного генерала.

Но были и такие, кто только выиграл. Это была их революция. Так сказать, из чекистов в капиталисты…

Или еще: встречный пал, как в Абхазии. Для борьбы с пожарами иногда поджигают встречный огонь. Те же интердвижения133…

- А демдвижение? – спросил Игорь.

- Что-то было, - отвечал Бейлин. – Склок больше, чем дела. Мы оказались инфантильны. Когда шум вокруг диссидентов рассеялся, оказалось, что – пусто.

Я сам был в «Демплатформе134». Это, пожалуй, лучшее, что могла выдать страна. И что в итоге? А ничего. Я вижу, что происходит на Севере. Делят нефть. Вот и вся демократия. Народ не готов к управлению.

Демдвижение – это верхушечное. В Верховном Совете демократы в меньшинстве. Они делают ставку на Ельцина. А я ему не верю…

В один из дней Бейлин принес прекрасно оформленный глянцевый буклет, отпечатанный в Финляндии. То был рекламный проспект Ямальской нефтяной компании «ЯНКО». Изображены на нем были нефтяные скважины и газовые вышки, бескрайние виды тундры, покрытой где снегом, а где ягелем и, как положено в таких случаях: олени, собачьи упряжки, оленеводы: ненцы, хаиты, коми и – сам генеральный директор, «хозяин» тундры генерал-фельдмаршал Бардельников, герой соц.труда, депутат, северянин, демонстративно не любящий Москву – простонародное, некрасивое, волевое лицо, острый, буравящий взгляд, слегка оттопыренные уши, приплюснутый нос.

- Железный мужик, - уважительно сказал Бейлин. – Мастер спорта по боксу. Чемпион Севера. «Батя», - так все его зовут. Прошел путь от простого рабочего. Любого перепьет. Но хитрый. Этот буклет дарит высоким московским чиновникам. Специально для них составлял. В Финляндии договаривался. Параллельно на английском и немецком языках.

Иногда я думаю: интересно в эти края туристов с Запада возить. Экстремально-познавательный туризм. Как в космос. Сразу все: красота, экстрим, полярная ночь, величие Севера, северные люди, олени, собачьи упряжки и, самое главное, нефть. Прямо Рокуэлл Кент.

Здесь была под землей спрятана сердцевина Союза, а теперь – России. Вынь эту сердцевину – и все, конец. Парад суверенитетов. Пойдут делиться дальше. Татарстан. Башкортостан, Уральская, Сибирская, Дальневосточная республики. – Он понизил голос. – И вот этот мой директор распродает богатство недр за полцены, даже за четверть, своим же оффшорам. Не ленив, как другие. Те не шевелятся, все отдают посредникам, не за просто так, конечно, но все равно. А этот сам. Чужих не допускает. О рабочих заботится. Хозяин. И никто ему не указ. Раз в неделю принимает работников. «Ты и ты, останьтесь. А ты – на хуй, в другой раз».

- Хам, - возмутился Игорь. – Мы-то к нему каким боком подойдем? Он же с нами считаться не станет. Все положит в один карман. - Ко мне он хорошо относится, - заверил Бейлин. – Я ему очень помогал, когда он пробивал ВИНК135. Хотели все растащить, было дело, но он не дал. До президента добрался. И не с пустыми руками. Бардельников наш все рассчитал и на выборах сильно помог.

Но, - продолжал Бейлин, - есть и другие месторождения и компании. Можете не сомневаться: акции будут сильно расти в цене. А сейчас идут практически за бесценок.

Я на Севере скоро двадцать лет, журналист с экономическим уклоном, со связями. Вместе с нефтепромыслами рос. Кое-какой информацией я владею. И от Вахи Умарова тоже связи. Я у него поверенный теперь. Не ждал, не гадал, а вышло.

Да вы бы сами выбрались на несколько дней, - предложил Бейлин. – Посмотрели бы на месте на эту красоту. Я бы заодно вас кое с кем познакомил. Там тоже деньги. И большие.

Но Игорь засомневался. Он и здесь, в Москве, едва мог вырваться на день. Никому нельзя было доверить обналичку, да они, другие, и не справились бы. К тому же, стоит уехать на несколько дней, как кто-то из клиентов найдет другую контору.

- Я здесь как раб на галерах. Вот хотели открыть магазин. Мне некогда было, так без меня арендовали не то.

- Да зачем вам магазин? – удивился Бейлин. – С вашими деньгами?

Через несколько дней Александр Наумович уехал. А когда вернулся, больше не предлагал Игорю нефтяные акции. Бардельников терпеть не мог москвичей, а они, как назло, лезли. Вот Бардельников и вычеркнул Игоря. Он доверял только своим, знакомым людям, «с кем не один литр спирта выпил», как говорил Бейлин. Там, на Севере, даже во время горбачевской антиалкогольной компании не действовал сухой закон.

Игорь все-таки кое-что заработал, скупая для Бейлина чеки. Александр Наумович, нужно признать, не мелочился – похоже, на таинственном Севере ему плыли в руки немалые барыши. Но Игорь скупил только несколько сот штук – мизер; бóльшую часть ваучеров Бейлин приобрел через брокеров на бирже.

Глава 9

Нефть… Нефтяные акции служили предметом особенного вожделения. Но – их не было на биржах. Нефтянку, как самый сладкий пирог, оставили на потом, для приближенных к власти гурманов. Залоговые аукционы предстояли впереди; в девяносто втором – девяносто третьем их еще не придумали. Да и сами герои будущих аукционов пребывали пока в неизвестности. Олигархия только нарождалась.

Время от времени в конторе появлялись люди с Севера, нефтяники, вахтовики, громкие, уверенные в себе люди, соблазняли тамошними богатствами, искали ваучеры, но вскоре исчезали. Иные из «Кредитной конторы» прямиком отправлялись в «Чару» или в «МММ» - игра в деньги захватывала все больше жертв. Люди в тот год вообще постоянно мелькали, Россия словно сорвалась с насиженных мест.

Вскоре после того, как стало ясно, что на Бейлина не приходится рассчитывать – глянцевый писатель явно не имел влияния ни на харизматичного, брутального Бардельникова, ни на начинавшего входить в силу Звонарева – тот прославился тем, что как-то выволок за волосы гаишника, в другой же раз пьяный сбил мотоциклиста, но ему все сходило с рук: Звонарев был среди глав администраций, решительно поддержавших президента. А еще – установил посты на границах немаленькой своей области, не выпуская, но и не впуская в область машины со спиртом и водкой, и попытался ввести местные чеки.

Как только с Бейлиным ситуация прояснилась, Игорь познакомился с Федоровым Александром Ильичем, академиком. Шел уже, кажется, девяносто третий – Игорь никогда потом не мог восстановить точную хронологию: события использовали друг на друга, время предельно оказалось уплотнено. Валерий Кария, Олег, Мурашко, Болдырев, «Гринтауи», Максим Литвинов, Хвоинский – все перепуталось, свернулось в клубок, нити перепутались морскими узлами.

Да, кажется, девяносто третий. Гайдара только что сняли136, он говорил долго, убедительно и даже красиво, но заводы закрывались, рабочие стояли по обочинам, торгуя товарами собственного производства, газеты писали о рэкете, недовольство ширилось, и оттого его речь оставила двойственное чувство: вроде бы прав и в то же время не прав, правда ускользала, никто не ожидал, что кризис так сильно затянется и что будет так худо. VII съезд нардепов обозначил черту6 терпение истощалось, нарастала конфронтация, реформы вызывали глухое раздражение. Депутаты пришли в себя после Беловежской пущи и теперь большинство ненавидело Ельцина, лис Хасбулатов велеречиво говорил о социал-демократии и скандинавской модели137 и, похоже, дергал паяцев за тайные ниточки. Начиналась пятилетка Черномырдина138, но референдум139, «ОПУС140» и это: «да, да, нет, да141» - были еще впереди.

В тот день в коридоре сидела длинная очередь вкладчиков: очередь росла по мере того, как увеличивалась в стране напряженность и раскручивалась спираль гиперинфляции: буханка хлеба стоила уже больше тысячи. Игорь сочинял договора по обналичке, как вдруг в кабинет заглянула женщина.

- Игорь Григорьевич, - чуть робко и настойчиво обратилась она, - мой муж очень крупный ученый, очень скромный человек. Он так и будет сидеть и ждать, хотя у него солидная фирма, большой отдел в институте и время расписано буквально по минутам. Позовите его, пожалуйста, сами, он не согласится пройти без очереди к кассирам, я уверена, что вам с ним будет очень интересно поговорить.

Алпекандр Ильич – ученый-нефтяник, разработал очень чувствительный метод поиска месторождений нефти. В советское время стал лауреатом, а сейчас сам занимается поиском и переработкой. И хочет перевести вам очень крупную сумму. Мы слышали о вас много хорошего.

Игорь тотчас пригласил Федорова в кабинет и велел подать чай. Академик и впрямь оказался интереснейшим собеседником, разностороннейшим, к тому же хорошо знал Кейна и не раз бывал на «Московской трибуне». Он заведовал отделом в нефтехимическом инстит уте и еще читал лекции в университете – в институте, несмотря на то, что страна сидела на нефтяной игле, был сейчас полный раздор, зарплаты не платили, сотрудники перебивались кто чем мог, зарабатывали только те, кто был непосредственно связан с производством, большинство же подались кто в челноки, кто на рынки, иные доктора наук работали аппаратчиками, а сам Федоров арендовал у дирекции собственную лабораторию, на эти деньги и на пожертвования от его заграничных патентов и жил весь его прежний отдел.

- Там очень интересная проблематика, - рассказывал Александр Ильич, - лет через десять должны быть замечательные результаты. Можно станет добывать нефть в сланцевых породах. А это настоящая революция. Запасы сланцевой нефти в десятки раз больше, чем обычной. Ведь этой нефти, что мы сейчас качаем, всей этой Brent и Ural не хватит и на сто лет. А что потом? Кто-нибудь задумывался по-настоящему? Ведь человечество гигантскими шагами – беззаботно и бездушно – идет к исчерпанию ресурсов. Капитализм, социализм – все это мелко перед этим вызовом. Мы разоряем Землю, планету, на которой живем. Уже нашим детям, о внуках я не говорю, может не хватить ресурсов. Нефть, газ, металлы, вода – все ограничено. Вы видели когда-нибудь истощенные разработки?

- Нет, - сознался Игорь.

- А их много. Соляные шахты, угольные, рудные. Чехия когда-то была чемпионом Европы по добыче серебра. На королевском монетном дворе чеканили серебряные талеры. Доллары. Да, отсюда и пошел доллар. А теперь – пусто. Запасы истощились.

А нефть? Множество заброшенных вышек. Выбирают нефть процентов на двадцать–двадцать пять и все. Бросают. Дорого. Нет технологий. Хищничество.

А сланцевая нефть требует новых технологий добычи. Из керогена, например. Это предшественник нефти. Или горизонтального бурения. Еще недавно наши исследования были засекречены. А теперь – ни денег, ни интереса. Только сорвать пенки. Наши реформаторы не думают о будущем. Наука под нож. Я не говорю, что раньше было хорошо: жестокая иерархия, косность, апофигизм, но сейчас: мы превращаемся в страну Третьего мира. Наш доморощенный капитализм исключительно непроизводителен.

Хорошо еще, что я сумел зарегистрировать несколько патентов на Западе, создать СП142 кое-что мы все-таки разработали: определение запасов в месторождениях, например, или методы более полного извлечения. Методы определения месторождений: математические модели. Но это все мало кому нужно здесь и сейчас. Государственные директора и пальцем не хотят пошевелить, а частники , трейдеры так называемые, временщики. Им – деньги, только деньги, сейчас время такое: рвать куски.

Я никогда не любил коммунистов, не верил в эту то ли утопию, то ли антиутопию, в партию вступил, потому что без этого нельзя было лекции читать студентам, за границу не пускали. А вы не представляете, как это важно для науки: конференции, обмен опытом… Но ведь стало еще хуже. Говорят: кризис. Да, кризис. Но ведь рукотворный. Горбачев был первый за много лет человек на троне с человеческим лицом. Но – мало понимал в экономике. А этот… Социальную сферу, науку, культуру – просто сбросили с корабля…

Сам Александр Ильич, между тем, продолжал успешно работать. Разработал и внедрил метод определения запасов нефти в недрах, открыл несколько новых месторождений, причем метод его позволял открывать даже малые месторождения, и сам занялся бизнесом – добычей и переработкой нефти – еще в кооперативные времена. На разработку крупных месторождений денег у него не было, те, что заработал, сгорели в огне гиперинфляции, зато, имея колоссальный опыт нефтяника, он брался за добычу на малых, а то и вовсе заброшенных месторождениях, получая в лизинг не новую технику из-за границы почти бесплатно.

- Мне знаете, что напоминает моя работа? – спрашивал Александр Ильич. – Ваньку-встаньку. И сам я, как Ванька-встанька. Вся моя семья. Дед мой был известный железнодорожный инженер. Тянул дорогу в Среднюю Азию. Тоннели, мосты строил. Не захотел уехать, надеялся, что понадобится стране – его расстреляли.

Слышали про «дело Промпартии143»? Сейчас пишут. Все – чистая фальсификация. Чтобы свалить с себя всю ответственность за неудачи. На вот, после «дело Промпартии» пошли отраслевые дела. По одному из них расстреляли моего деда. Реабилитировали только недавно.

Отец – тоже инженер, ученый, чудом пережил тридцать седьмой год, но в сорок первом, в ополчении, под Москвой, погиб. Я начинал все сначала, а мой сын хочет уехать ы Америку.

- Ничего не должно пропадать, - горячился Федоров. – Я вам скажу, что план не лучшая система. И госсобственность, то есть ничья по существу, тоже. Быстрей, быстрей… Давай, давай… Скважины бросали на половине. Это, знаете, как: скупой платит дважды. Деньги-то народные, то есть ничьи…

А теперь – приватизируют. Вместо того, чтобы навести порядок. Новые хозяева, нувориши, будут спешить снять сливки, бросать скважины задолго до истощения…

Деньги, деньги, деньги… Как говорил Маркс, уж точно не помню. Нет такого преступления, на которое капиталист не пойдет ради двадцати процентов годовых, или пятидесяти… А тут: сотни, тысячи процентов…

Федоров так увлекся, что забыл о деньгах и Игорю стоило нпмалых усилий вернуть его на грешную землю. Он вызвал Ольгу Ивановну, и пока она готовила договор, Александр Ильич продолжал рассказывать о безмерных возможностях нефтяника и о том, как бездумно гонят нефть на Запад и прячут деньги в оффшорах в то время, когда в упадок приходят заводы, которые могли бы приносить огромные дивиденды. «Есть люди, есть технологии, есть потенциальные иностранные инвесторы, настоящие, не наши бывшие, но их не пускают… Нефть только для своих…». Он, Федоров, был у министра, доказывал, что не нужно приватизировать, что лучше создавать СП, тот вежливо выслушал и ничего не сказал. А потом ему передали: министр пальцем покрутил у виска.

- Я вижу, вы заинтересовались моими разговорами, - прощаясь, Александр Ильич хитро прищурился.

- Не то слово, - отвечал Игорь. – Нефть! Я был бы счастлив работать с вами. Ваш опыт, ваши знания, связи, а я бы занялся финансами. Одна беда, денег пока мало. Да и те короткие. Но, если запланировать, деньги понесут.

- Деньги – дело наживное, - улыбнулся Федоров. – У тех, кто сегодня ворочает сотнями миллионов, а может и миллиардами зеленых, хотя вряд ли, еще два-три года назад были только жалкие крохи.

Договорились встретиться в офисе у Федорова на Маяковке через две недели, потом – отложить совместный проект до начала лета. К тому времени Федоров рассчитывал завершить подготовительный этап. Тогда можно будет подумать об эмиссии.

- Главное, копите деньги. И мои – берегите, - напутствовал Александр Ильич. – Я рассчитываю на крупных иностранных партнеров. Все получится.

Глава 10

Все очень здорово начиналось. Кредиторы, заемщики, посредники, вкладчики, страховая компания, клиенты на обналичку – все выстроилось легко и быстро, без особых усилий с тех пор, как Игорь переехал на Кирпичную улицу. По крайней мере Игорю так казалось. То есть работа была нелегкая и нервная, ежедневно приходилось решать десятки дел, целыми днями он крутился, как белка в колесе, иной раз, приехав домой, валился без сил, но он был молод – всего сорок пять, и – ему нравилось. Он чувствовал себя в своей стихии. Это была та жизнь, к которой он стремился. Свобода! Никто ему не мешал! Он вообще любил работать с людьми. Ему доставляло удовольствие общение. Он никогда не думал об этом, но – подсознательно – он испытывал удовлетворение от ощущения собственной значимости. Это было его время, его месяцы!