Финансист

…Хачатрян жил и работал в Москве, в Академии, в Институте физики, от него Игорь впервые услышал про эпопею Юрия Орлова101. В Ереванском университете, где Хачатрян заведовал кафедрой, Генрих Мееронович бывал только наездами, но рассказывал много интересного.

- Прихожу читать лекцию, а в зале всего человек десять. Спрашиваю: «где люди»? староста долго мнется, потом приносит мне двести рублей102. Я его все-таки расколол. Оказывается, физика там мало кому нужна, студенты в основном блатные, дети высокопоставленных родителей, почти у всех какой-нибудь бизнес. Учатся исключительно ради корочек – для престижа и устройства. Заканчивают, идут на партийную и советскую работу.

Один выпускник, мне рассказывали, сразу стал первым секретарем райкома. Одного диплома, конечно, стало мало, у него папа на важном посту в ЦК. Вся его партийная работа состояла в том, что он разъезжал по предприятиям и собирал дань.

А в республиканском КГБ открыли библиотеку для сотрудников, и родственников тоже – выдавали запрещенные книги, конфискованные, а в кинозале, прямо в КГБ, устраивали просмотры запрещенных фильмов.

Это в России или в Казахстане русские не поддерживают друг друга, боятся, каждый сам по себе, социализм еще держится, если это, конечно, социализм, а в республиках круговая порука: цеховики, воры в законе, черный рынок, хотя черный рынок и у нас; там милиция, прокуратура, даже КГБ – все давно в деле. Шеварднадзе как-то попросил на Политбюро проголосовать левыми руками – у всех, кроме него, оказались часы на десятки тысяч. Алиев, мне рассказывали азербайджанцы, стал бороться с коррупцией: размер взяток в республике вырос ровно вдвое. А то и втрое. В республиках только с самого верха социализма, а внутри, чуть копни, что-то совсем другое. Даже не знаю, как это назвать. И сделать ничего с этим нельзя. Сталин знал, терпел. Он и сам, сапоги, галифе, шинель, вроде полный бессребреник, а в то же время феодал. «Хозяин». Вы читали «Сандро из Чегема»?

- Нет, - сознался тогда Игорь.

- У нас цензура все покалечила, - продолжал Генрих Мееронович, - полное собрание вышло в «Адрисе» в США.

Но вот вам другой случай. Прислали в Ереван комиссию из Москвы во главе с полковником КГБ. Целый месяц собирали компромат. Полковник сложил все документы в сейф, прямо в КГБ, а на следующий день – пусто. Сколько ни бился, никто не сознался. Полковник так расстроился, что – инфаркт.

Чтобы удержать такую страну, до последнего подчинить людей государству, отказаться от своей воли, нужен Сталин. А без него – это уже не тот Союз, Союз разлагается на глазах. Сначала республики, за ними Россия.

Игорь вспомнил про Хачатряна из-за Бейлина. Тот словно продолжил рассказ академика. Только, будто следующую стадию разложения рисовал. Распад уже состоялся, но прежняя инфляция только усилилась.

Бейлин был вкладчик из Нижневартовска. В «Кредитную контору» он вложил два с половиной миллиона. Не только в «Кредитную контору», такие же суммы он отнес в «Чару» и в «Олби-Дипломат», но Игорь тогда не подозревал. Только позже Бейлин проговорился. Игорь поначалу думал, что Бейлин – нефтяник, но оказалось: журналист. И не простой, а приближенный к власти, пишет заказные статьи для нефтяных генералов и многих знает близко – и Алекперова, и Федуна, и Богданова, и Городилова, и многих помельче. У многих доверенное лицо. Да, многих знает, и про многих и как настоящий журналист, собирает досье. На нефтяников, политиков, бандитов. Это – дорого стоит, но и опасно. Сейчас публиковать нельзя: в Москве уже убивают, в моду входят заказные убийства, но это цветочки перед тем, что происходит в нефтяных районах. Там – борьба уже разгорелась повсюду. Там – колоссальнейшие деньги, колоссальнейшие откаты, там – нефть пахнет кровью. Приватизация еще впереди, но война уже началась: нефтетрейдеры воюют друг с другом. И вокруг каждого нефтетрейдера – бандиты. Русские, чеченцы. Ваучеры закупают мешками. Готовятся. А – то ли еще будет? - В России история сжата, спрессована, - продолжал Бейлин, явно наслаждаясь собственным красноречием. – У нас сейчас, да, здесь и сейчас, происходит то, что в других странах растянуто было на десятилетия, а то и на века. Мы – великая страна, особенная цивилизация. Нам никакой внешний враг не страшен. Мы время от времени разрушаем себя сами. Мы – сами себе враги. Мы – живем циклами.

Через несколько лет он, Бейлин, напишет «Историю русской нефти» и издаст где-нибудь в Америке. Так будет безопасней и выгодней. На русском ее тоже издадут – за миллионы, и не деревянных, и долларов. Но это через несколько лет. Пока же все впереди. Хотя он знает наперед: будет много крови. Нувориши как с цепи сорвались. Нефтяные империи, металлургические: стальные, алюминиевые – все стоит на кону. Редчайший случай, когда распродают государство за бесценок. Это не либерализм, это – апофигизм. Так сказать, второй, бандитский этап передела. А первый – после семнадцатого. Насытившуюся, раздобревшую, усталую, слишком облагородившуюся, прекраснодушную, либеральную и цивилизованную – они ведь сами, все эти Саввы Морозовы, своими деньгами – вскормили социалистов, этих мастеров террора и эксов; всю эту старую, трудовую буржуазию пустили в расход, изгнали, чтобы сейчас все отдать в руки новых, красных буржуинов и выскочек, диких и нецивилизованных.

- Да, все бурлит там, - возбужденно говорил Бейлин. – Жизнь – это экспансия, сейчас пассионарное время, когда делаются состояния. Сейчас никто становится всем. Вот Ельцин – он же никто, типичнейший большевик, только с царскими амбициями. По сути – марионетка в руках вертлявых дилетантов…

Время ничтожеств и выскочек…

Но за малые месторождения можно было бы побороться. Или за миноритарные пакеты акций.

Бейлин предлагал срочно готовиться к приватизации. Создать компанию на двоих, выкупать ваучеры, превратить их в акции. У него в нефтяных районах колоссальные связи, а чеки понесут лучше, чем деньги. Большинство не распробовали, что такое чеки. Для миллионов они – фантики.

- Я уяснил для себя всю картину, как это происходит, - рассказывал Бейлин. –Феерическое зрелище, вселенский обман. Две «Волги»103 - да какие там две «Волги» - за бутылку водки. Ездят по всей стране, по дальним деревням, городишкам, откуда жизнь ушла, где единственный заводик стоит, где люди голодают, или – на картошке и водке, вот только не водку пьют, дорого, а самогон или палёнку.

Эх, Россия, то ли большевики ее довели, то ли сами себя. Нищая провинция, запойная – и вот ездят с баулами сыновья лейтенанта Шмидта, скупают билетики в новую жизнь. Только, фальшивые билетики, не для всех.

Мне рассказывал один такой предприниматель: в городишке пусто, ни водки, ни хлеба, то есть хлеб раз в два дня в продаже, и вот он пригоняет машину с водкой и – по бутылке за ваучер.

Вы не поверите, весь город становится в очередь. Драка, мордобой, кто-то пытается продать место. И так его благодарят. Чуть ли не в ноги кланяются. Будто папуасы. Но и «сыновья» эти, лейтенанта Шмидта, тоже сцепляются друг с другом – до смертоубийства дерутся. Конкуренция. И бандиты. Дикая страна. С охраной ездят.

И вот сумки и баулы в поезда, в Москву, на биржу, а здесь директора своих курьеров посылают, и лихие дельцы тоже. Все скупают. Кредиты берут в банках. Деньги-то, когда возвращать, в тысячи раз обесценятся. Выходит: задаром. Вся приватизация по блату, по административному ресурсу…

Вкладывать в чеки во много раз выгодней, чем в доллары. Но, помните, как у О’Генри: деньги идут к деньгам. А ваучеры особенно. Один-два ваучера – ничто, бумажки. А много – капитал.

Однако и в доллары вкладывать было выгодно. Сам же Бейлин и научил Игоря конвертировать безналичные рубли. Не нужно стало ездить с полным портфелем к Данилу, да Игорь почти и не ездил – пал ужен был для обналички. Бейлин познакомил со своими приятелями, Андреем и Ириной. Те сидели в гостинице «Турист» на Юго-Западе, в той самой, где меньше года назад Игорь учился на курсах «Марка», а до того, в восемьдесят девятом, кажется, проходила оргконференция конституционных демократов. Именно там Игорь стал одним из лидеров не существующей еще партии. Время было еще совсем другое, веселое, полное надежд.

В конференц-зал, кажется, нужно было входить через другой вход, Ирина и Андрей сидели в жилой части. Но сейчас в гостинице не было больше жилых номеров, всюду офисы. В одном из них и сидели приятели Бейлина. Требовалось подписать типовой договор, перевести безналичные рубли и – приезжай, забирай хрустящие новенькие купюры, несколько дней как привезенное из Будапешта. В Венгрии расположился крупный перевалочный пункт, там – оптовики, банки, а Андрей с Ириной – это почти разница, мелочь.

Но это лишь несколько месяцев спустя, в декабре, кажется, подсказал Бейлин. Тогда они вместе поехали в «Турист», Бейлину тоже требовалось обналичить проценты. После этой поездки Игорь и усовершенствовал схему, часть свободных денег-безналичных – стал переводить Андрею с Ириной в их «Франклин-центр». Да, название было остроумное, как оказалось, имелось и второе: «Чечен-центр», но это – позже…

В обмен Игорь получал и складывал доллары. Бывало, сразу ехал в магазин, покупал подарки для дома. В рублевых магазинах еще мало чего было. Будь он умней, все безналичные деньги переводил бы, а потом доллары вкладывал в банк. И никаких кредитов. Сидел бы, а денежки росли. Но Игорь не знал, лишь смутно чуял, как сгущается опасность. И продолжал работать по-прежнему.

С Бейлиным много разговаривали про ваучеры, даже договорились – собирать, но – сколько, куда вкладывать, только предстояло решать. Бейлин собирался в нефтяные края, домой, там его ждали важные встречи – с промышленниками, с губернатором, он рассчитывал на поддержку, говорил, что свой человек, по возвращении через пару месяцев и должны были принимать решение.. все еще было впереди…

Не только о нефти и делах разговаривали, Бейлин был очень интересный собеседник, информированный, хотя, конечно, не до конца, и вхож во многие высокие кабинеты. Но, главное, образованный человек, любитель истории, проныры, немало нового узнал от него Игорь.

В последние годы Игорю некогда было следить за политикой, он и телевизор-то толком не смотрел, съезды видел только краем глаза, да и скучно, хоть и тревожно, и гадко порой было видеть эти рожи,, ни умом, ни слогом не блистало агрессивно-послушное большинство, и неприятно было, как иной раз юлил Горбачева, разве что «Известия» читал по дороге на работу и обратно, но тотчас забывал за массой дел. Распад Союза произошел так быстро, что Игорь – да только ли Игорь? – осмыслить толком ничего не успел. Он ожидал конца, Горбачев после путча казался жалок, но чтобы так, как в Вискулях104, с охотой и пьянкой? Говорили, что по возвращении в Москву торжествующего, пьяного до смерти Ельцина на руках тащили охранники. Игорь был в растерянности. И видел, что в такой же растерянности депутаты. Они проголосовали, чтобы прекратить агонию105, не по своей воле – их несла стремнина истории, опомнились лишь через несколько месяцев и начали мстить. Игорю казалось, что Фронт Национального Спасения и депутатская фронда – все месть. Подсознательная ненависть к подельнику. А тот, подельник, был груб, спесив, по-хамски выгнал из кабинета Горбачева106. В новой геополитической реальности было нечто плебейское.

Тем интереснее казались сейчас Игорю разговоры Бейлина. Тот уже высчитал для себя: лет через десять («через десять буйных, сумасшедших лет, когда российскую историю подхватило цунами; да, разрушительных, пьяных, безумных десять лет, когда год за два, а то и за три, время руины107, когда на поверхность выскакивают ничтожные фигурки, однодневные идолы, вместо старых банкротов, - так говорил Бейлин) – лет через десять, когда все это успокоится и вернется на круги своя, ни во что иное Бейлин не верил, он тихо эмигрирует в Америку, купит виллу во Флориде и посвятит себя писательству, как Солженицын. Только тот – в сумрачном Вермонте, отшельником, а он, Бейлин, среди солнца и пальм, на берегу океана. Станет там сибаритетствовать и писать. А уже материала ему хватит: недаром двадцать лет с хвостиком в журналах и все на видных местах, директор радио и замглвреда газеты, специально старался быть на переднем краю, словно чуял в себе летописца – видел, как страна будто наркоман, садилась на нефтяную иглу, как бурили тундру, тянули трубу и много в нем общался за это время, с тем же Ельциным в бытность его секретарем обкома – первый раз в семьдесят восьмом год на семинаре молодых региональных журналистов, как раз через несколько месяцев после вспышки особой формы сибирской язвы. К войне готовились, и не простой – бактериологической, особые штаммы выводили, легочные. О вакцине не думали, не до того было людоедам. Людей погибло около двух тысяч, но все отрицали, как всегда, якобы эпизоотия и умерло всего шестьдесят четыре человека.

- Вы, кстати, когда-нибудь слышали об этом? – спросил Бейлин.

- Да, по «Голосу Америки». Не помню только в каком году.

- Да, все тайное когда-нибудь становится явным, - усмехнулся Александр Наумович. – Многострадальная земля, Урал. Там и ядерные испытания. И атомные заводы. Но Ельцин в этом деле сбоку. А слухи ходили. Догадывались люди, знали. Да и как иначе, если сразу умерло столько людей? От одного невидимого выброса. Мне рассказывали: вчера сосед был жив, а сегодня умер, а он работал в Свердловске-19, и хоронить не дают, а вокруг оцепление, и делают дезинфекцию и вводят карантин, все – страшно, паника, а диагноз пишут: ОРЗ. И семьям всего пятьдесят рублей.

Так вот, Ельцина спрашивали тогда: молчал. Как все. Дисциплинированный был человек. Настоящий партийный бонза. Он вообще-то мог не выступать на семинаре, деятель не того ранга, там молодежь в основном собралась. Но он целый час говорил: банально, не интеллектуал, зато исключительно об успехах. Отличался разве что бешеной энергией. Особенно перед начальством. До обкома еще, начальником треста, сдавал недостроенные дома. Но, главное, план перевыполнял. Показуху любил. Ипатьевский дом снес в одну ночь – перед Москвой выслуживался. Пил прилюдно – свой значит, в доску. Умел перед народом, любил. Азартный игрок, крутой. Блефмейстер.

А это: с моста в воду, это уже следующая стадия. На пленуме его занесло.

Да, воз энергии и минимум культуры. Типичный выходец с партбилетом. Номенклатура. Этим все сказано. Мне говорили люди, которые знали его близко: «мать родную продаст за власть».

Бейлин, пожалуй, любил покрасоваться. И прихвастнуть не дурак. Но и знал действительно много и многих: и Росселя108, нынешнего Свердловского главу, и Рыжкова109 - во время их встреч гендиректора «Уралмаша», и большинство нефтяных генералов, и у Назарбаева брал интервью, и у Ландебергиса, и у Шаймиева, и с Тулеевым встречался, но ближе всех, пожалуй, Дудаева.

С Чечней у Бейлина существовала особая связь, многолетняя – через давнего друга, героя его очерков, бригадира, а потом и главного инженера-нефтянника из Нижневартовска Ваху Умарова, который год назад вернулся в Чечню и стал одним из приближенных к чеченскому герою и президенту, чуть ли не министром нефти и газа.

- По матерям они оба из одного тайна, - рассказывал Бейлин, Нашхой, у обоих дедушка и бабушка погибли в Хайбахе110, это для чеченцев не пустой звук, у них особая родовая память, особенная связь родственников. Кровная месть – это закон выживания горцев.

Дудаев – боевой генерал, человек решительный, умный, харизматический, неординарный. Новый Шамиль. Он мечтает о войне с Россией, о Кавказской конфедерации111. Недавно триумфально выступал перед карачаевцами112.

Советская власть много ему дала и он ей верно служил - пока она была в силе. Но, с другой стороны, чтобы попасть в летное училище, ему пришлось назваться осетином, а осетины и вайнахи, надо знать, не любят друг друга, и отец умер в ссылке, и сиротское детство в Казахстане – никто такое не простит, а уж чеченцы – особенно. Когда Россия придет в себя, будет война, или Россия потеряет Кавказ.

Сталин гвоздями обивал державу, но гвозди давно проржавели. Сталин – не только побеждал врагов, он их создавал – на десятилетия. Настало время расплаты. Дудавца разоружили воинские части, оружия у них сейчас полно.

- У Вахи племянники сейчас в Москве, - продолжал Бейлин. – Крышуют бизнес, делают деньги. Чечня готовится к осаде. Если хотите, я вас познакомлю. Будет надежная «крыша». Особенно, если поклянутся на Коране.

- «Бандиты», - испугался Игорь. – «И при чем здесь Коран? Они ведь молодые, бывшие комсомольцы», - по слухам чеченские бандиты были самые смелые, но и самые жестокие. Их все боялись.

Это вообще был больной вопрос. Давно следовало озаботиться охраной – Людмила давно предлагала своих, - но Игорь никому не доверял, да и денег было жалко, и оттого он медлил.

- У вас есть «крыша»? – спросил Бейлин.

- Да, есть, - Игорь боялся чеченцев и потому соврал.

- Ну, смотрите, если понадобятся мои ребята, я всегда их найду, – пообещал Бейлин.

К этому вопросу Бейлин больше не возвращался. И Игорь тоже молчал.

Александр Наумович был человек творческий, увлекающийся. Собирался писать не только о нефти – нефть: фон, важнейший компонент, кровь истории XX века, - но и о распаде Союза. Философско-публицистическое исследование. Собирал факты, обдумывал, делал наброски, какие-то фрагменты публиковал, но вместе с тем ощущал недостаток знаний, узость своего кругозора. «Железный занавес – это не выездные визы, не пограничник с автоматом, это культурная изоляция». Оттого, как сам сознавался, пытался избираться в Верховный Совет, но его отодвинули – у нефтяных генералов оказались люди, более близкие к телу. Из своего журналистско-литературного любопытства Александр Наумович даже оказался в Белом доме в августе девяносто первого.

- И что там было? – Игорь тоже собирался на баррикады, но как-то оказалось недосуг. Как раз в те дни у Игоря случился скандал с бухгалтершей, собственно, давно тлело, но тут она взбунтовалась, не захотела уничтожить бумаги и спасти деньги – после скандала и слез под аккомпанемент «Лебединого озера» она написала заявление и он был очень доволен своей маленькой победой. На несколько часов победа эта заслонила Игорю Белый дом. Как раз позвонила Светлана Кленская, они, несколько человек из Демпартии, куда Игорь уже давно не ходил, собирались идти «защищать Ельцина», но Игорь отговорился бухгалтершей.

- «Успеха тебе», - весело пожелала Светлана.

Игорь был удивлен: ни капли тревоги не уловил он в ее голосе. Будто они собирались на пикник. Он же в это время одиноко сидел в рабочем кабинете и мысли были у него исключительно мрачные; ему казалось, конец. Вот-вот эти штурмом возьмут Белый дом и начнут арестовывать кооператоров и демократов. А он вещь еще недавно…

Хотя, едва ли он числился в каких-то особенных списках… Но если и не арестуют, то кооперативы прикроют точно…

Впрочем, он все-таки побывал у Белого дома. Кажется, на второй день. Накануне он сказал Юдифи, что идет на баррикады, но сам отправился к Асе. Ася давно его ждала и никуда бы не пустила, он это знал.

- Все эти защитники, - говорила Ася, - бегают от одного подъезда к другому, слоняются и поют песни – они думают, что что-то защищают. Но если раздается хоть одна автоматная очередь, они тут же разбегутся. Ты не видел, что было в Баку и не знаешь, как это страшно. Ты не имеешь права рисковать… Ими просто прикрываются…

С Асей они все же выбрались в центр, ей нужно было в Институт красоты. Игорь уговорил ее дойти до Садового кольца. Там непрерывным строем вытянулись бронемашины и грузовики, кое-где стояли танки, в машинах сидели мрачные, на одно лицо, солдаты в касках и с автоматами; кажется, они были в плащ-палатках.

- Солдаты, - попытался агитировать Игорь, - неужели вы станете стрелять? Поверните оружие против узурпаторов!» - хотелось ему крикнуть, но солдаты, и офицеры тоже, под плащ-палатками не видно было знаков различия, были безмолвны. Они словно застыли, мрачно, тупо, грозно, словно превратились в слившуюся, сросшуюся, неразделимую массу – казались тупой силой, которую нельзя одолеть. Той самой, которой он всегда боялся. Которая чуть меньше четверти века назад вот так же молча, тупо, покорно, взяла Прагу. А до того Будапешт.

На тротуарах стояло множество людей, тех, кто пришел защищать Белый дом, а может и просто зеваки. Рядом валялись скамейки, непонятно, откуда взявшаяся мебель, огромные булыжники, металлолом – то, из чего обычно делают баррикады; дальше вдоль Садового кольца растянулись огромные грузовики, пригнанные с разных маршрутов троллейбусы.

- Нужно перегородить Садовое, - не разобравшись, стал командовать Игорь. Несколько человек тотчас подчинились и вместе с ним принялись ставить поперек улицы скамьи. Но он ли руководил, или те сами, без всяких команд, Игорь не знал. Да и неважно это было сейчас. Но тут же двинулись грузовики, скамейки, которые они только что ставили, были перевернуты и раздавлены колесами, словно спичечные коробки; грузовики и троллейбусы медленно поползли дальше, к Белому дому.

- Это наши, - сказал кто-то. – Они перегораживают улицу.

И правда, весь последний отрезок Нового Арбата перед Белым домом оказался забит машинами, так что танкам было не проехать. Или они все могли раздавить, разметать? Расстрелять? Сжечь?

И еще – Клёнская. Светлана. Игорь увидел ее в нескольких шагах от себя, на груди у нее в виде броши горделиво развевалась ленточка цветов российского триколора. «Прямо как на баррикадах», - подумал Игорь. Она прошла мимо, не заметила его, и Игорь не стал ее окликать. Она была прекрасна, а рядом с ним стояла и все видела Ася.

Игорь почувствовал, что делает что-то не то и что от него здесь едва ли что-нибудь зависит и позволил Асе увести себя с площади. И потом только по телевизору видел ликующие толпы, как с помощью тросов рушили железного Феликса, Ельцина на трибуне, когда хоронили погибших113 и, кажется, тем же вечером понуро спускающегося по трапу самолета, не по-президентски, в какую-то куцую курточку одетого Горбачева, только освобожденного из Форосского плена. И днем или двумя позже, в Белом доме перед Верховным советом России – видел Ельцина, подписывавшего указ о запрете КПСС и, словно оплеванного, сдавшегося Горбачева.

Игорь находился на работе в кооперативе, когда шустрая уборщица Полина Андреевна сообщила, что расположенный рядом Киевский райком пришли опечатывать с милицией. В первый момент Игорь не поверил – за десятилетия он привык, что партия существует вечно; он ненавидел эту партию, но абстрактно, независимо от его воли она срослась с ним, как некое неизбежное зло, как болезнь; в последнее время он даже общался с райкомовцами, надеясь, что они помогут с арендой; он впервые видел в них обыкновенных людей, хитрых и донельзя напуганных и растерянных, - но оказалось, правда: двери на райкомовский этаж опечатали. Монстр на время испустил дух.

- Вас интересует, как делалась история? – насмешливо, показалось Игорю, переспросил Бейлин. – Там было очень много суеты и очень мало осмысленных действий. И – многие под шафе. В том числе и в ельцинском штабе. Свобода оказалась хмельной, в прямом смысле.

Антураж соответствующий моменту: мешки с песком в окнах, противогазы, бронежилеты, все свалено в угол, возбужденные энтузиасты, среди них, конечно, и агенты КГБ, небритые лица, красные от бессонницы глаза, бравый полковник Руцкой – это его звездный час, как и у Ельцина, генерал-полковник Кобец.

Защитники Белого дома не продержались бы и часа, охрана готовилась эвакуировать Ельцина в американское посольство. Представляете, лучшего подарка для гэкачепистов и придумать было нельзя, но… История оказалась на другой стороне. Сначала Грачев прислал генерала Лебедя с банками, потом – путчисты сдрейфили и перепились… Военные вышли из повиновения. Все-таки Гражданская война у нас в генах, в памяти…

Советский союз рождался величественно и страшно. С неясной, несбыточной мечтой о всеобщем счастье и одновременно об уничтожении целых классов. В крови, в тифозном бреду, в голоде, с миллионными жертвами. А умирал – трагикомически. Вы помните, наверное, трясущиеся руки похмельного Шалаева? А Павлов? Премьер-министр сразу после пресс-конференции сбежал на дачу и запил. У них не нашлось никого. Только кучка заговорщиков-отщепенцев. Все, что осталось от сталинской партии.

Но и по другую сторону. Ельцин – герой на танке. Это в учебники войдет, как Ленин на броневике. Хотя, конечно, Коржаков договаривался перед этим, и танки были дружественные, Лебедя. Но все-таки, высокий момент, может быть, даже высший момент революции.

Но парадокс в том, что сам Ельцин – не революционер, не либерал, не демократ, оборотень. И вокруг него: попутчики. Силаев первый их покинул. Их объединяла власть, не идея. Разве что Гайдар. Барич от революции.

И почти тут же, осаду еще не сняли, а в подвалах уже накрывали столы. От героя до подвыпившего обывателя – всего один шаг.