Финансист

… Да, время… Вася на два-три месяца исчез. Потом приехал похвастаться новой машиной. В страну во всю уже хлынули подержанные иномарки – бизнес был полубандитский, под бандитскими крышами, то и дело сообщали о перестрелках и грабежах на дорогах, - но Вася купил новенький «Москвич». Не просто похвастаться, привез в Москву свою всю в конопушечках и в коротеньком платьице деревенскую школьницу-сестричку. Обещал, что купит ей место в самом лучшем московском институте. Показывал Москву, возил на Ленинские – да, тогда еще Ленинские54 - горы, отмечал день рождения с артистами, которые оказались студентами из Щукинки. Метандростенолон он покупал теперь сам, к Игорю обратится лишь через несколько месяцев – за соматотропином.

С Левченко, хоть и предатель и подпустил к метандростенолону конкурентов, у Игоря сохранялись очень дружеские отношения. Как же: деньги, валюта… К тому же с середины девяносто второго стали говорить о приватизации. Просто Игорь теперь знал, чего от Левченко можно ждать.

С легкой руки Григория Александровича Игорь и нашел Андриса, фармацевта из Клайпеды. Тот звонил недавно на «Акрихин», хотел купить метандростенолон, но Левченко не решился договариваться по телефону. Он был советский человек и знал, что телефоны прослушиваются. Даже ____ его не переубедил. Страна могла гибнуть, все могло рушиться, но людей из Большого дома он боялся панически. – «У меня деда чуть не сгноили на Соловках», - признался он как-то во время дружеской беседы. Боялся, но номер телефона сохранил и передал Игорю…

… Литва к тому времени уже была независимой. Набив две огромные сумки под завязку, Игорь на поезде без приключений доехал до Каунаса. Если, конечно, не считать беседу с соседом по купе Йонасом. Тот был интеллигентный с виду литовец лет пятидесяти, всю дорогу, и с вечера, и с утра он читал газеты на литовском.

- Ну как у вас теперь? Свобода? – решился, наконец, спросить Игорь. – Стало лучше?

- Дорвались до корыта. Делят. Везде так. И у вас и у нас, - философски заметил Йонас. – У меня два дяди: один был в лесных братьях, потом сидел, а другой коммунист с тридцатых годов. Коллаборационист, как теперь говорят. Вот что делает политика.

- А я думал, вы за свободную Литву. У вас вид интеллигента. А интеллигенция за свободу. И читаете «Atgimimas».

- Понимаете по-литовски?

- Нет. Но приходилось сталкиваться. Был гостем «Саюдиса».

- А, вон как… Конечно, я за свободу. Еще двадцать лет назад после самосожжения Ромаса Каланты55 выходил на демонстрацию. Нас тогда вывезли за город, обчистили карманы и велели молчать. Хамская была власть. Как вы думаете, это можно забыть? Когда большой народ угнетает малый, это все равно, что ребенка.

- А сейчас, как там происходило вокруг телебашни? Я так и не понял, кто стрелял?

- Я уверен, что это работа КГБ. Их почерк. Это много раз повторяется – в разных местах. Провокации, подкуп, шантаж – вот их главное оружие. Потом всегда отрицают…

Но и наши – не святые. У того же Лондебергиса отец состоял министром во временном правительстве при немцах. Наверняка сотрудничал с НКВД. Иначе бы… сами понимаете… не выжил.

И другие тоже. Мало кто сумел не измараться… Только эмигранты… В том числе Прунскене – тоже под подозрением.

Ваши такого заварили с пактом Молотов-Риббентроп. Такая грязь… И ложь… Пришли и стали арестовывать, депортировали в Сибирь… Мы, литовцы, оказались между молотом и наковальней… Без выбора… Мой дядя, студент, не зря оказался в лесных братьях. И потом – в Норильске… Десять лет оттрубил. От звонка до звонка…

Вы слышали про восстание заключенных в пятьдесят третьем?

- Нет, не слышал.

- Зэки все-таки поднялись. Когда Сталин умер. Показали характер. Организовали всеобщую стачку. И не только стачку, шли на Воркуту. Вот потому Хрущев и отступил. Стал демонтировать ГУЛАГ. Потому что испугались. Когда сотни тысяч одномоментно поднялись.

Империя зла: очень правильно Рейган сказал.

А сейчас – трудно… Сколько лет нужно, чтобы очиститься? Недаром Моисей сорок лет водил древних евреев по пустыне… Не верю я вашему Ельцину… Секретарь обкома… Нам нужно поскорее бежать в НАТО, пока все не вернулись на круги своя… Да…

А другой мой дядюшка с Бурокявичусом56… Занимал немаленький пост. Теперь под судом… Как там: «Все перемешалось в доме Облонских»… И, главное, тоже искренно. Верил в дружбу с Россией, в социализм. Не глупый человек, но зашоренный. Не разглядел вовремя, как система ломает…

- Как там, не проверяют на вокзале? – робко перебил его Игорь.

- Что-то не то у вас? – сочувственно спросил Йонас. – Да нет. Пока нет. Редко.

Йонас вышел в Вильнюсе, на всякий случай оставил адрес. Игорь же доехал до Каунаса. Ему повезло ни полицейских, ни таможенников, ни пограничников из Службы охраны края – на вокзале никого не было и он со своими тяжелыми сумками по улице Лайсвес – вот и кафе, где не так давно, но, увы, в другой жизни, они сидели за столиками с Юдифью – с трудом дотащился до автостанции и – в Клайпеду, где Игоря встретил Андрис Витенас, фармацевт.

На несколько минут они заскочили в офис Андриса при аптеке, Игорь сдал груз и получил марки, и, заодно – подписал фиктивный договор, будто Андрисовва фирма поставила стройматериалы его кооперативу, на много месяцев вперед проставил свои печати Андрис. Им стало смешно: пусть теперь ищет концы налоговая инспекция – бывший Советский Союз превратился в одно большое решето с полупроницаемыми границами.

- Вы видели когда-нибудь, как моют золото? – спросил Андрис.

- Нет, никогда, - сознался Игорь.

- Вот так, через сито, изобразил Андрис. – У меня родственник был золотоискатель. Их всей семьей сослали на Колыму.

Андрис проводил Игоря в гостиницу. Они, кажется, прониклись друг к другу, зашли выпить кофе и Игорь спросил:

- А что на будущее? Мост Москва - Клайпеда?

- Мне, пожалуй, пока больше не нужно, - уклонился Андрис, - но, если хотите, есть ребята, контрабандисты, ездят в Польшу. Я с ними поговорю…

До вечера еще оставалось время, Игорь решил осмотреть Клайпеду, бывший немецко-прусский Мемель. Старый город оказался по-немецки хорош: брусчатка, садовая архитектура – ну, это литовцы, это новое время, послевоенное – старинный барочный театр, готические формы, собор, черепичные крыши, музеи, скульптура Аники57, фонтан Симона Даха58, парк скульптур, но, пожалуй, больше всего привлек Игоря старый порт с рыболовецкими в основном кораблями – здесь было спокойно, тихо, малолюдно, душа отдыхала после шумной, мрачной, озабоченной, в любую минуту готовой взорваться Москвы.

Прогулявший по набережной, Игорь вернулся в центр, к театру. Вот и балкон, с которого в тысяча девятьсот тридцать девятом году выступал перед толпой Гитлер.

- «Мне бабушка рассказывала, - сообщил Андрис, - все ожидали тогда встречи Гитлера и Сталина. Советский Союз и Германия вместе вступили в Мировую войну, союзниками, даже провели совместный парад в Бресте59 по случаю раздела Польши. И нас они тоже разделили, как обыкновенный пирог. Вы ведь знаете про «Балтийский путь60»? Два миллиона человек образовали живую цепь в годовщину пакта Молотов-Риббентроп, чтобы потребовать независимость.

- Да, я помню. Я был тогда в Партии конституционных демократов. Один из лидеров. Мы писали про «Балтийский путь» в своей газете. Мы поддерживали вас. Просто сейчас мне не до политики. Приходится зарабатывать на хлеб.

- Да, сейчас всем приходится зарабатывать на хлеб, - согласился Андрис.

Утром Игорь улетел, но через месяц вернулся. В офисе у Андриса ребята-контрабандисты, огромные, неприветливые, долго пересчитывали упаковки с метандростенолоном и что-то, бурно жестикулируя, при этом говорили между собой по-литовски, так долго и бурно, что Игорь стал сомневаться заплатят ли, парни не вызывали у него никакого доверия, он даже стал опасаться, что могут убить, но они заплатили и, как позже узнал Игорь, отвезли в Польшу, но там продали неудачно и больше заниматься метандростенолоном не стали. Зато Игорь возвращался не с пустыми руками: кроме немецких марок он увез с собой термос с охлажденным соматотропином для Васи и его мукачевского босса. Они словно прознали – от Левченко, что ли? – о литовских связях Игоря. Завод, где производили соматотропин, оказался в Клайпеде. Игорю все организовал Андрис, он же, Андрис, договорился с соседкой, начальницей таможни, чтобы Игорю был предоставлен зеленый коридор.

Глава 3

Не так просто оказалось закрыть кооператив. Свой первый кооператив «Гиппократ», который у него, можно сказать, украли партнеры по бизнесу61, это происходило повсеместно, кооперативными делами были завалены суды, Игорь открывал месяцев восемь – стоял в бесконечных очередях в райисполком, в Моссовет и снова в райисполком, пробивался на прием к членам моссоветовской комиссии, чьи подписи требовалось собрать и с каждым из которых обязательно было побеседовать и получить наставления – но и второй кооператив, «Доктор», где, наученный горьким опытом, он был почти полновластным хозяином, Игорь открывал месяца два-три. Но и закрыть…

Все те же бумаги, комиссии, инстанции, налоговая: сдать печать, сняться с учета, устроить ведомости в пенсионный архив. Появились, правда, специальные фирмы. Закрытие стоило пятьсот долларов, огромные по тем временам деньги. Игорь плюнул – и не стал закрывать. Просто бросил, съехал из поликлиники, где арендная плата выросла сразу в десять раз – и все. Указатель на углу Кутузовского проспекта провисел еще лет пятнадцать.

Однако, вещи… За несколько лет, прежде чем понял что «все здесь рушится, все разворовывают и ничего хорошего не будет» и смылся в Израиль – сторожем - Гутман накупил несколько сейфовых шкафов, сейф, который в свое время пытались вскрыть, но не сумели, проникшие ночью в поликлинику воры, с десяток письменных столов и несколько десятков стульев. Столы были старые, бог знает из каких учреждений бог знает за какие деньги их списали, стулья же – последний писк советской эпохи: с металлическими ножками и спинками и с яркой, в горошек, безвкусной обивкой. Ткани не хватало, а потому на разных стульях она была разной, от коричневой до зеленой, а два стула были желтые. Это был страшный дефицит, за который не только деньгами расплачивались, но еще и постельным бельем. Белье тоже было дефицитом, его в тучные годы достал Анатолий Исаевич, снабженец от бога с двухдесятилетним стажем в огромном количестве, вернее, выменял на веники и метлы в МПС. Это тоже белье дарили по праздникам членам кооператива, так что у Игоря долго еще спали на простынях и наволочках со штемпелем МПС обе семьи.

Выбрасывать добро было жалко, но и девать некуда. Игорь снял квартиру в жилкооперативе на Фруктовой улице. Не только ради вещей – он планировал открыть то ли фондовый магазин, то ли заняться недвижимостью. С ним оставалось несколько человек: бывшая секретарша Лена, некогда выпускница иняза, регистраторша Ира, по мужу Акопян, еще недавно она работала в библиотеке и писала стихи, и недавно примкнувшая к ним Светлана – у Светланы Игорь недавно смотрел квартиру, но в ней оказались вещи неизвестного торговца из Краснодара; тот вроде бы привозил их из Турции. И – Вадим Петренко; Вадим, предполагалось, будет работать на бирже или в фондовом магазине. Словом, планы были все еще неопределенные.

В квартире раз в неделю по вечерам заседало правление кооператива, в остальные дни она была свободна.

- Чем планируете заниматься? Торговлей? Главное, чтобы сюда поменьше ходили. Люди, знаете, недолюбливают бизнесменов. Пострадали от реформ, - председателем кооператива был пожилой, усталый человек. – Никогда раньше мы эту квартиру не сдавали. Но: времена. Жить не на что. Который месяц без зарплаты.

- Пока не будет людей, - пообещал Игорь. – А там – не знаю. Может быть займемся недвижимостью. Пока – вещи, - все следовало заранее обговорить, но Игорь не знал, что оговаривать. Тем более что зампредседателя кооператива, доцент из Академии внешней торговли, пел совсем другую песню:

- Люди, что люди… Видите, что творится с рублем. Становимся придатком Америки. Сейчас подпишем с вами договор на год, а через месяц окажется, что сдаем бесплатно. Умные люди сейчас фиксируют каждую сумму в долларах, - себя он, понятно, заслуженно причислял к умным.

- Я не против, - тотчас согласился Игорь. – Очень логично. Вы это сами придумали? – спросил он с уважением. Для Игоря идея доцента оказалась ценным ноу-хау, потом он пользовался ей много лет, вплоть до дефолта и дальше, до самой середины первого десятилетия двухтысячных.

- Сам, не сам, - отчего-то обиделся доцент. – Я ведь говорю: умные люди. Так теперь делают на биржах, если сделки заключают в рублях. Страхуются. Рублю доверия нет.

Едва подписали договор, и Игорь с Вадимом Петренко перевезли вещи, в кооперативе вспыхнул бунт. Грузчики еще разгружали, а уже набежали жильцы, человек пятнадцать.

- «Как? Бизнесмены? Кооператоры? Будут ходить здесь всякие. Не позволим. Только через наш труп. Гайдары проклятые!» - они кричали и даже пытались мешать, на пути грузчиков вырастали детские коляски.

В кооперативе жили не самые бедные люди, но Игорь почувствовал: житья здесь не будет. Вот оно классовое, советское. Эти были похожи на других, из Останкино и с Ленинского проспекта62, чьи лица целыми днями мелькали по телевизору, или на тех, кого Игорь не раз видел в избирательную кампанию. Только те кричали: «Все скупит Кавказ! Надо им запретить! Выгнать из Москвы!», а эти – просто завидовали. Лицо было одно, злое, ксенофобское.

В тот же вечер позвонил председатель кооператива. Извиняющимся голосом он сообщил:

- Знаете, мы хотим расторгнуть договор. Они сегодня собрали собрание. Мы с Валентином Борисовичем не смогли их уговорить. Видимо, мне придется уйти. И так сижу без зарплаты.

- А деньги? – спросил Игорь.

- Деньги мы вам переведем на счет. И санкции выплатим. Я – порядочный человек, - Игорь даже удивился. Порядочных с каждым днем становилось все меньше.

Через несколько дней Игорь снял квартиру у Александра на третьем этаже пятиэтажки в Царицыно. Александр был молодой человек, только недавно после армии. Квартира ему досталась от бабушки. Квартира была пустая, так что Игорь с Вадимом смогли кое-как расставить свои столы. Александр не возражал – он жил у любовницы и ему нужны были деньги. Мало того, Игорь скоро приобщил его к торговле метандростенолоном. Александр набирал полные сумки и относил на вокзал. Куда и кому, он не рассказывал, но деньги отдавал вовремя.

Теперь следовало заняться бизнесом. Но – чем? Он давно вынашивал эту идею: брать деньги у населения и выдавать кредиты. Правда, идея не его. Но какая разница? Ему очень хотелось стать банкиром. Он плохо разбирался в вещах, торговля его не привлекала, другое дело – деньги! Работать с деньгами казалось интересно.

Игорь отправился на МИБ: посмотреть. Биржа располагалась довольно далеко, где-то на задах ЗИЛа в здании региона НИИ, который давно не работал: рядовых сотрудников уволили, а начальство кормилось от биржи.

От станции метро Коломенской ехать нужно было минут пятнадцать на автобусе через мост – до Проектируемого проезда. Спроектировали этот проезд, видимо, не до конца. Кроме обнесенного забором НИИ с пропускной будкой – еще недавно это было режимное предприятие – вокруг почти беспорядочно располагались шлагбаумы, склады, пустые корпуса. При Советах на складах стояли огромные ЗИЛы, но сейчас валялась только старая рухлядь, да несколько полуразобранных, раскраденных машин.

Зато внутри здания биржа стремительно распространялась, захватывая все новые помещения. Здесь размещались торговые залы, где должны были торговать не привезенным еще ширпотребом – его так и не привезли, говорили, правда, что вместо этого биржа открыла торговлю в Лужниках, - вокруг залов размещались отдельные кабинеты, предназначенные для переговоров; по замыслу в кабинетах должны были сидеть оптовики, но было пусто, лишь скучали с барахлом несколько местных старушек. На другом этаже размещались обширная бухгалтерия, в которой сидело человек десять непонятно что считающего народа и кабинеты руководства – кроме корейца Хвана фамилии были сплошь азербайджанские, говорили, из недавних цеховиков, - пустой огромный зал для аукционов, где вяло шла торговля акциями биржи, и несколько комнат для риэлторов.

Недавно биржа устроила торжественный аукцион в Центральном Доме Работников искусств. Там, среди лестниц под мрамор, покрытых широкими ковровыми дорожками, в Большом зале, отделанном дубовыми панелями, за высокой трибуной стоял аукционист Громов, известный актер, специально нанятый биржей – четыре квартиры по бешеным ценам ушли на ура. Игорь был потрясен, хотя и не показал виду: откуда такие богатые бизнесмены, готовые выкладывать по многу миллионов за очень рядовые квартиры? При таких ценах, а цены все росли, ему не один год придется собирать деньги на квартиру для Аси, если, конечно, не лопнут доходы от метандростенолона. Он почувствовал отчаяние: он – Сизиф, обреченный вечно собирать деньги.

Через несколько дней Игорь решился поговорить с Алексеем Струмилиным, именно он, а не Громов, отбирал квартиры для аукциона и готовил документы; Громов, в эстрадном костюме и в галстуке-бабочке, с аукционным молотком в руках, только играл и, надо сказать, талантливо играл роль. Струмилина Игорь хотел соблазнить – тот, возможно, согласится открыть с Игорем собственную фирму. Но, к удивлению Игоря, сразу после аукциона Струмилин исчез, оказалось, его отослали куда-то в Тмутаракань на завод, там, в пустом заводоуправлении, у биржи оказалось несколько арендованных под склад комнат. Игорь все же разыскал Струмилина. В пустом здании разговаривать можно было свободно. Струмилин обещал подготовить программу, как организовать торговлю недвижимостью. Но так ничего и не выдумал кроме аукционов. Написал проект на одном вырванном из тетради листке…

… Лишь позже Игорь узнал, что Алексей Струмилин – обыкновенный пэтэушник и на бирже оказался случайно, и что аукцион был поддельный – для акционеров, лапша на уши, показать, что биржа работает. «Купили» якобы квартиры исключительно притворно, роли покупателей играли подставные лица, а сами квартиры принадлежали знакомым.

Аукционы на квартиры не прижились. Продавцов вскоре стало больше, чем покупателей. И – не аукционный товар квартиры. За то и отставили пэтэушника Струмилина, пока не закончился контракт с биржей, что – не разобрался. Правда, не он один, все начиналось с бирж63, все, что можно, тащили на биржи. Реформы начинались хаотично. Но это позже, не скоро еще понял Игорь.

Кроме Струмилина, который всегда был отчего-то особняком, на МИБ сидели и другие риэлторы, даже несколько комнат занимали. Правда, еще не настоящие риэлторы. В одной комнате женщины принимали звонки от продавцов, в другой – от покупателей. Потом искали друг друга. Компьютерной программы еще не было.

Пожалуй, по-настоящему работал на бирже только один отдел, где торговали деньгами. Одни, кредиторы, обычно это были физические лица, приносили на биржу обесценивающиеся рубли – тысячами, десятками, сотнями тысяч, с каждым днем суммы все росли, и заключали договора на размещение, другие, как правило, новоявленные бизнесмены, на аукционах разыгрывали кредиты. Но это только говорилось: «на аукционах», на самом деле получить кредит было просто. Кредиты выдавали без обеспечения, зато проценты зашкаливали.

Распоряжались деньгами молоденькие мальчики-брокеры. Они складывали деньги в лоты и, не очень вникая, подписывали кредитные договоры. Судя по всему, их не очень волновало, вернут ли бизнесмены деньги. Договора были составлены так, что биржа ни за что не отвечала.

- Их другое волнует, этих резвых мальчиков, откаты, - просветил Игоря Липский. – У них у каждого своя клиентура, - Липский был ушлый, остроумный и циничный еврей, с которым Игорь сошелся еще когда покупал акцию. Все-таки соплеменник, хотя и плут. Раньше Липский работал на радио, но его с полгода назад уволили из-за каких-то денег, вроде он делал левую рекламу и не отстегнул кому-то из начальства и теперь он занимался рекламой на бирже. Очень успешно занимался. Отдать кровные стояла длинная очередь.

- Деньги все равно пропадут, - объяснял Липский, - Гайдар отпустил цены, Верховный Совет давит, Матюхин64 сопротивляется слабо, а придет Геращенко65, окончательно включит станок. Тут и Гайдар не удержится. С такой чехардой рассчитывать не на что, - бог знает, откуда все знал этот пройдоха, но предсказания его скоро сбылись.

Летом девяносто второго Игорь окончательно решился. План этот зрел давно, с разговора с Лесиным ,пора было начинать. Все расчеты он сделал в тетради. Впрочем, какие расчеты? Нужно как можно больше собрать денег и выдать как можно больше кредитов. При марже в двадцать процентов с каждых ста миллионов он сможет заработать двадцать. И нужно как можно больше наличных. Физлица выгоднее юридических. Не класть деньги на счет, а заниматься обналичкой. Менять наличные на безналичные – это еще двадцать пять-тридцать процентов, с каждого рубля двадцать пять-тридцать копеек. Объявления об обналичке были повсюду, стоило только купить газету. Даже на столбах. Через год он станет миллионером. Настоящим, долларовым.

Правда, оставались вопросы. Что, если бизнесмены не вернут деньги? Просто сбегут? Игорь видел, как все происходило на бирже. Никаких аукционов. Никаких проверок. Да и что, и как было проверять? Приезжали молодые ребята, совсем молодые, лет по двадцать – двадцать пять, брали кредиты и кидались в торговлю, покупали-продавали, в несколько месяцев становились миллионерами. Не все, но многим везло. Это казалось удивительно, что им давали деньги. Притом ребята чаще были немосковские – из Волгограда, Астрахани, Твери, кто и как будет их искать, если что? Но биржа только недавно начала работать, время возвратов пока не наступило.

С одним заемщиком Игорь познакомился. Это был паренек двадцати двух лет из Волгограда. Недавний студент, недоучившийся Петя Кораблев. На первый кредит он купил в Лужниках сигареты и отвез в Волгоград, на второй – спирт «Роял». Теперь он приехал продлить кредиты. Он был доволен: дела шли замечательно, Игорь даже почувствовал зависть, что этому Пете свобода выпала в двадцать лет.

- Биржа страхует кредиты, - объяснил Игорю ушлый Липский. Есть страховые компании. «Роспотребрезерв» и еще несколько. Они авалисты по векселям. Если что, они и будут платить. Главное, чтобы был вексель. А биржа ни за что не отвечает.

- В теории хорошо. А на практике? Кто будет их искать, этих заемщиков, если они не вернут долги?

- Страховая компания, - повторил Липский. – У них есть служба безопасности. Это их проблема. Главное, чтобы вексель. Страховой договор можно оспорить в суде.

- И все-таки? Ты веришь в наш суд? – спросил Игорь. – Я ни во что не верю, - отвечал Липский. – Ни в Ельцина, ни в Гайдара, ни в Верховный Совет. Мне все равно. Меня интересуют деньги. И еще – не сесть. И руководству на бирже тоже все равно. Они ни за что не отвечают. Они только размещают деньги. Их подписей на векселя нет. На бирже не дураки сидят. Это люди, как бы тоже казать, не московской национальности. Они уже лет двадцать занимаются бизнесом. У них давно везде связи. Бандиты, милиция, все у них в кармане.

Да, все выглядело заманчиво. Липский казался хорошим партнером, умным и знающим. Тем более, Липский не просился в партнеры, это, наоборот, Игорь – пока он только подумал. Пройдет еще несколько недель…

Это потом Игорь много раз задавал себе вопрос: как он мог не предвидеть? Но нет, понимал. Догадывался, хотя и не до конца. Он еще был непуганый. Прежний опыт забылся. Но, главное, очень хотелось…

Несколько недель Игорь привыкал к мысли. А Липский ждал. Не лез с разговорами. Хотя, возможно, не принимал всерьез. Да, его, Игоря, не принимал всерьез. Считал нерешительным прожектёром . он-то Липский, умел быть крутым, жестким. Неприятный тип. Но это – потом. Тогда еще Игорь не распознал. Он не очень хорошо, не с первого взгляда разбирался в людях.

Наконец, Игорь созрел. Тянуть больше было нельзя. У него был шанс, и этим шансом необходимо было воспользоваться…

Да, новое время, другое, особенное. Когда открылись вертикальные лифты. Новорусское время. Время взлетов и падений. В советское ничего было нельзя. Недаром застой. Игорь вынужден был сидеть тихо. Выше профессора у него не было шансов. Да и там – все забито. Таких, как он, не брали в партию, интеллигент, еврей, да и – ему было противно. Не то, что сверхчестный, но Игорь испытывал физическую тошноту от и х партии, от и х слов, лжи, манер, от и х лжетеории, от и х привычки говорить за все «прогрессивное человечествто», от и х высокомерия, и х монополии на истину. Но – и о н и были несвободны. Никто не был свободен в этой стране. Все были повязаны.