Свет мой, зеркальце, сожги...

Я ничего не мог ей сейчас ответить. Птицы не умеют разговаривать.

Я просто смотрел на неё своим птичьим, немигающим взглядом. Желтые глаза с вертикальными зрачками пытались пробиться сквозь белую маску её лица, пытаясь разобраться в том, как мне дальше себя вести. Рвать глотки по щелчку пальцев? Играть в домашнего питомца? Или ждать удара кинжалом под ребра?

Мы дошли до её покоев — тех самых комнат, где пахло полынью и старой бумагой. Как только тяжелая дверь закрылась за нами, отсекая звуки дворца, я резво оттолкнулся от её плеча. Перелетел на высокую спинку кресла у камина. Твердая древесина под когтями казалась куда безопаснее, чем тонкая ткань её платья.

Услышав горький, разочарованный вздох Лираты, я скосил глаз вбок. Мирра тут же засуетилась, всплеснув руками:

— Ох, ваше высочество! Ну что же вы так неаккуратно! Это ведь шелк из южных провинций, он пятна почти не берет, но теперь придется замачивать в уксусе... И перья! Госпожа, он же весь белый испачкает!

Лира вовсе не обращала внимания на причитания служанки. Она стояла посреди комнаты, всё еще держа одну руку чуть на отлете, чтобы не касаться окровавленной ладонью бедра. Её взгляд был прикован ко мне. А мой — к ней.

Это было похоже на дуэль клинков, только вместо стали мы использовали волю. Я ждал. Ждал, когда она сорвется, закричит, потребует объяснений или попытается применить свою жуткую магию, чтобы заглянуть мне в разум. Но она просто дышала. Ровно, глубоко, хотя пульсирующая жилка на её бледной шее выдавала крайнюю степень внутреннего напряжения.

Где-то спустя пару минут такого немого, тяжелого контакта воздух в комнате стал густым от невысказанных слов. Лирата медленно моргнула, словно просыпаясь. Голос её прозвучал тихо, но властно, заставив даже меня вздрогнуть от неожиданного металла в тоне:

— Оставь меня, Мирра.

Служанка осеклась на полуслове, недовольно поджав губы при виде кровавого пятна, которое уже начало впитываться в дорогой подол. Однако спорить с хозяйкой не привыкла. Еще один тяжелый вздох, полный вселенской скорби о загубленном гардеробе, и шуршание юбок удалилось в сторону двери. Звякнул замок.

И вот мы снова наедине. Только треск дров в камине нарушал тишину.

Я не торопился принимать облик элементаля. Оставаться птицей сейчас было безопаснее и, что уж скрывать, удобнее для наблюдения. Я сидел на спинке кресла, нахохлившись, и всем своим видом демонстрировал оскорбленное достоинство.

Лирата просто стояла посреди комнаты и смотрела на меня. Молча. Не приказывая сменить форму, не требуя ответов. Просто смотрела своими огромными белыми глазами, в которых плескалась тихая, глубокая грусть.

И это молчание злило меня до белого каления. Сильнее, чем любые крики Малефиса. Она смеет обижаться? После того как я только что увидел её истинное лицо — чудовище, упивающееся чужой агонией? Какое право имеет эта лицемерная девчонка смотреть на меня взглядом побитого щенка? Внутри всё кипело от негодования. Хотелось рявкнуть ей прямо в лицо, напомнить, кто из нас здесь проклятый архимаг, а кто — кровавая жрица, но клюв мог выдать лишь раздраженный клекот.

Наконец она опустила взгляд, уставившись на багровое пятно у подола своего платья. Её плечи поникли окончательно. Голос прозвучал глухо, лишенный всяких эмоций:

— Значит, я ошиблась.

Она просто развернулась и ушла в умывальню. Секундой позже оттуда послышался шум льющейся воды — резкий, холодный звук, бьющий по нервам.

Я остался сидеть в полнейшем недоумении. Ошиблась? В чем именно? Я пытался строить варианты, перебирая их в уме один за другим, но все они казались абсурдными.

Ошиблась во мне? Думала, что птица не способна осудить её за ритуалы?

Ошиблась в своих силах? Решила, что сможет напугать меня своей жестокостью?

Или... она думала, что я пойму? Что приму эту сторону её натуры так же легко, как приняла мою лавовую кожу?

Лираты не было долго. Очень долго. Может, полчаса, может, час. Время снова начало растягиваться в пытку. Я успел обдумать всё, что только можно: от планов побега через дымоход до философских трактатов о природе безумия альбиносов. Плеск воды прекратился давно, но она не выходила. Готовится? Медитирует перед бойней?

Но вот дверь скрипнула. Она вышла, и воздух в комнате мгновенно похолодел градусов на десять.

Волосы были заплетены в странного вида, сложную косу, уложенную вокруг головы венцом — явно ритуальную конструкцию, переплетенную тонкими серебряными нитями. На лице красовался знакомый до боли макияж Жрицы Крови: густые черные линии сурьмы, тянущиеся от висков к скулам, и алый пигмент, нанесенный треугольником на губы и переносицу. Но теперь это был не детский грим для игры в «страшную принцессу». Это была маска Верховного Жреца. Холодная, симметричная, пугающая своей правильностью.

Она не посмотрела на меня. Прошла мимо кресла к стойке с доспехами, стоящей в углу. Как я их не заметил? Начала методично доставать части облегченного латного панциря — нагрудник, наручи, сегментированную юбку. Сталь лязгнула о дерево.

Я понимал, что самой надеть такую сбрую невероятно трудно — нужно заводить руки назад, затягивать ремни под невозможными углами. Служанку она не звала. Просто одевалась сама. Если пальцы не дотягивались до застежки на лопатках, она пробовала снова. Скрежет суставов, тяжелое дыхание, напряжение каждой мышцы белой спины. Видно, что физически она могла это сделать, но годами привыкла к тому, что Мирра всегда помогала расправить складки или затянуть пряжку. Сейчас она делала это назло себе, наказывая себя за ошибку, которую допустила со мной.

Я смотрел на всё это, сидя неподвижно, и думал. К черту. Логика выживания трещала по швам. Это всё равно ребенок. Пусть увешанный сталью и пахнущий кровью, но ребенок. Я видел это наивное, глупое упрямство в том, как она дергала неподатливый ремень. Поджатые губы, дрожащий подбородок. Взгляд, который она бросила исподлобья на свое отражение в начищенном металле — расстроенный почти до слез.

И то самое чувство тепла, что я ощущал ещё утром, когда сушил ей волосы — оно вдруг отозвалось острой, физической болью в грудине. Словно кто-то вонзил раскаленный кинжал между ребер. Я не понимал природу этой боли. Почему я чувствую, что предал ее? Я ведь ничего не обещал. Лишь слова, ни единой клятвы верности. Я просто стоял рядом. Разве этого достаточно, чтобы чувствовать вину за то, что оказался недостаточно слепым?

Хватит. Этот самоанализ сводил с ума больше, чем пятьсот лет в броши.

Я обернулся элементалем бесшумно. Вспышка золота сменилась привычным жаром. Магма стекает по коже, но я сознательно чуть гашу внутренний огонь. Температура падает, лава остывает быстрее положенного, образуя неприятную, темную корку, которая тут же начинает сковывать движения, делая суставы тугими. Тяжелая цена за самоконтроль.

Я подошел к ней сзади. От меня веяло сухим жаром кузницы. Мои когтистые, тяжелые ладони легли поверх её тонких пальцев, останавливая попытки справиться с последней застежкой на плече. Я мягко, но настойчиво отвел её руку в сторону и сам защелкнул фиксатор одним движением.

Она замерла. Спина стала каменной. А затем медленно, очень медленно обернулась.

Наши взгляды вновь встретились. И я потерялся. Вся моя тысячелетняя броня цинизма, вся ненависть к роду ван Мор рассыпалась в пепел. Я утонул в той робкой, отчаянной надежде, что светилась в глубине её абсолютно белых глаз. Надежде, которой там быть не должно.

Глава 5

Я методично застегивал ненавистную мне броню. Пальцы, привыкшие держать рукоять меча или сплетать вязь заклинаний, сейчас работали с холодной механикой портного. Я знал эти стыки керамитовых пластин, знал узоры имперской ковки на наплечниках. Знал уязвимые зоны — подмышечные впадины, сгиб локтя, место соединения горжета и нагрудника.

И злился. До зубного скрежета, до желания расплавить этот доспех прямо на её теле, я злился на себя. Так работает проклятая метка? Заставляет служить хозяйке даже тогда, когда разум кричит об опасности? Нет. Это было бы слишком просто. Она не мешала мне ненавидеть Малефиса ранее, каждая клетка моего тела пылала жаждой его смерти в кабинете. Метка ограничивает действия, но она не влияет на рассудок.