Свет мой, зеркальце, сожги...

Другом? Помочь? Что она несет?

Что мне ответить? Как реагировать? Мой разум, мои чувства настолько атрофировались за столетия слепого подчинения, что свобода воли парализовала их лучше любых оков. Минуту назад я мог обманывать себя иллюзией целостности. Пока был приказ «убей», «защити» или «стой», я знал, чему сопротивляться. Моя ненависть была компасом. Но сейчас компас сломался. Стрелка металась между полюсами «Убей ее» и «Защити». И эта неопределенность причиняла физическую боль.

Видя, что я никак не реагирую на ее слова — просто стою посреди комнаты пылающим факелом, неспособным даже моргнуть, — Лирата отвернулась. Ее плечи поникли. Она коротко кивнула самой себе, принимая мое молчание за отказ. За очередное подтверждение своей ненужности этому миру.

— Спокойной ночи, Эш, — тихо бросила она через плечо.

Она подошла к кровати, откинула тяжелое одеяло и забралась внутрь, свернувшись под ним клубком. Ткань скрыла ее белоснежные волосы, оставив на виду только бледную щеку.

А я остался стоять неподвижным столбом жара. Мои ноги словно вросли в каменный пол. Приказа спать не было. Приказа уйти обратно в брошь тоже. Метка требовала присутствия рядом с хозяйкой, но не диктовала позу.

Так я и простоял до самого рассвета: живой маяк, освещающий спящую принцессу своим собственным погребальным огнем.

Ночь была тяжелой. Время для меня потеряло смысл, превратившись в вязкую смолу. Я стоял неподвижно, но мой разум не спал — он жег сам себя изнутри, пытаясь переварить чужеродное понятие «друг».

Я слышал, как нервно сопела девушка там, за балдахином кровати. Как она ворочалась с боку на бок, сбивая шелковые простыни. Слушал, как спустя час ее дыхание наконец выравнивается, становясь глубоким и ровным. И думал. Мне потребовалась вся эта бесконечная ночь, чтобы прийти к одному простому решению. Раньше, пятьсот лет назад, это заняло бы секунды. Сейчас я потратил часы.

Когда первые лучи мертвого багрового Сорокопута начали пробиваться сквозь решетки окон, окрашивая комнату в цвета запекшейся крови, Лирата начала просыпаться. Я не шевелился. Она потянулась под одеялом, разминая затекшее тело, и замерла. Видимо, уловила всполохи моего огня периферийным зрением или почувствовала кожей поднимающееся от пола тепло.

Затем я услышал тихий, горький вздох. Звук абсолютной безнадежности.

Лирата села на кровати, откинув волосы с лица. Она мазнула по мне взглядом — быстрым, скользящим, полным той самой боли, которую я видел вчера вечером перед тем, как она отвернулась. В этом взгляде было разочарование. Она уже записала меня в список своих неудач. Решила, что древний дух оказался слишком диким, слишком сломленным, чтобы понять человеческую потребность в тепле.

Ее босые ноги коснулись ковра. Девушка встала, кутаясь в тонкую шаль, лежавшую в изножье. Когда ее рука уже коснулась резной ручки двери, ведущей, вероятно, в умывальню, я все же разомкнул губы. Голос после ночи молчания прозвучал хрипло:

— Буду.

Она застыла. Пальцы так и не сомкнулись на медном кольце ручки. Медленно, словно боясь спугнуть звук, Лирата развернулась. Посмотрела на меня снизу вверх. Я уже повернулся к ней всем корпусом, разрывая свою ночную неподвижность, и наши взгляды встретились. Ее глаза спросонья были мутными, расфокусированными; она явно пыталась осознать услышанное сквозь пелену сна.

Видя, что она не совсем понимает контекст моей короткой фразы, я повторил. Четко. Так, как отдают присягу:

— Я буду тебе другом, Лира.

Про себя я жестко дополнил эту мысль: что бы это ни значило. Если альтернатива — вернуться в брошь, если цена этого слова — возможность стоять на твердом полу вместо кипящего серебра, я готов стать хоть ручным питомцем, шутом. Думать о том, чем закончилась моя прежняя дружба с Корвином, какой нож вошел мне в спину тогда… Не хотелось. Боль от предательства еще сочилась гноем где-то в глубине души, и прикасаться к ней сейчас было опасно.

Но выбора же не было, да? Просто девочка не умеет отдавать приказы. Она просит то, что должна требовать. Это вероятно делает ее слабой в глазах двора, но смертельно опасной в моих — непредсказуемой. Если ей хочется видеть себя хорошей, светлой и правильной, я дам ей эту иллюзию. Поддержу этот самообман. Посмотрим, насколько хватит ее «дружбы» по отношению к «рабу», когда новизна ощущений пройдет, а разум начнет задавать неудобные вопросы.

Глава 3

Девушка улыбнулась. Искренней, чистой, почти болезненно яркой улыбкой на бледном лице. Я вновь залюбовался отблесками моего собственного золотого света в этих абсолютно белых глазах — они ловили магму моих вен и отражали ее мягким сиянием.

Но после Лирата нахмурилась. Ее брови сошлись к переносице, а взгляд стал отстраненным — она явно решала для себя какую-то сложную внутреннюю задачу, взвешивая мои слова на невидимых весах. И ответила:

— Спасибо. Я ценю это.

А затем просто развернулась и скрылась за дверью умывальни, оставив меня одного посреди комнаты.

И я почувствовал себя предателем. Или обманщиком. С чего вдруг? Я же ничего ей не обещал по-настоящему. «Друг» — понятие расплывчатое, эфемерное. Каждый понимает его по-своему: для нее это теплое плечо, для меня пятьсот лет назад это был соратник с мечом у горла. Мы говорим на разных языках даже одними словами. Но все же… яд разочарования показался мне горше пепла моей клетки.

Девушка вновь прервала эти опасные размышления своим появлением. Она легко выскользнула из двери. Волосы влажно темнели на висках, капельки воды стекали по её фарфоровой коже вниз, исчезая под воротом ночной рубашки. Я чуть залюбовался перламутровыми переливами влаги на альбиносной коже — такой хрупкой, что казалось, тронь — и она рассыплется ледяной крошкой.

Я сделал шаг вперед сам того не осознавая. Ноги понесли тело быстрее, чем разум успел возмутиться этой странности. Лирата распахнула в удивлении глаза, но не отстранилась. Не вскрикнула. Лишь замерла, глядя, как я поднимаю руку.

Моя ладонь была раскалена — золото жил светилось сквозь кожу опасным жаром. Я провел ею над её локонами, всего в дюйме от прядей. Влага мгновенно обратилась в пар с тихим шипением; теплый воздух прошелся по комнате. Следующим движением пальцев я бросил простенькое бытовое заклинание укладки — ту самую вязь, которой когда-то приводил в порядок собственные волосы перед выходом в Зал Совета. Магия мягко легла на белые пряди, заставляя их лечь мягкой, аккуратной волной вместо растрепанных со сна колтунов.

Лирата осторожно подняла руки. Аккуратно потрогав результат моей работы кончиками пальцев у виска, она медленно опустила их. А затем перевела на меня взгляд.

Ее глаза сияли. Буквально. Отраженный свет смешивался с моим внутренним огнем, создавая иллюзию, будто внутри этой хрупкой девчонки тоже бушует пламя.

И в этот момент я ощутил тепло в груди. Глубоко, там, где должна быть душа или то, что от нее осталось. Это было не физическое тепло лавы, рвущейся наружу. Это было нечто иное. Почти забытое, атрофированное чувство, которое я не мог классифицировать. Оно щекотало ребра изнутри, грозясь перерасти во что-то большее. Я не помнил, как оно называется и что именно значило, но инстинкт подсказывал точно: это что-то хорошее. Что-то, ради чего стоило терпеть эту ночь.

Я сделал шаг назад, разрывая контакт наших взглядов. Девушка почти разочарованно выдохнула — тихо, на грани слуха, словно воздух выпустили из проколотого шарика, — но тут же взяла себя в руки. Плечи расправились, подбородок едва заметно приподнялся. Было странно наблюдать в ней такие резкие перемены. Только что передо мной стоял хрупкий, потерянный ребенок, которому я сушил волосы, и вот секунда спустя — юная леди, хозяйка покоев, осознающая свой статус. Я позволил себе тихонько хмыкнуть уголком губ.

Она окинула меня быстрым взглядом с ног до головы и произнесла обманчиво-строгим тоном:

— Мне нужно привести себя в порядок для утренней аудиенции. Мирра вряд ли оценит постороннего мужчину в моих покоях.

Я видел это по её хитрым глазам — она вовсе не сердилась. Ей нравилось играть в эту взрослость.

Я хмыкнул уже громче, качнув головой. Скажет тоже. Меня сейчас за мужчину примет только слепец или безумец, каким она, вероятно, все же является. Существо из магмы и ненависти мало похоже на кавалера для юных дев.

И все же кивнув ей в знак согласия, я оттолкнулся от пола. Мышцы привычно свело короткой судорогой трансформации. Перья взметнулись черным вихрем, застилая обзор на долю секунды, а когда прах осел, я уже сидел на высокой резной спинке кресла, сложив крылья. Лира всё еще смотрела на место, где я только что стоял, удивленно-восторженно приоткрыв рот. И как ей не надоедает? За тысячу лет зрелище того, как плоть течет жидким золотом, успело мне порядком приесться.

Девушка улыбнулась моей новой форме — коротко, солнечно — и, подойдя к кровати, дернула за неприметный шелковый шнурок звонка, спрятанный в складках балдахина. Не прошло и минуты — будто служанка стояла под дверью, считая наши вздохи, — как створки беззвучно распахнулись. В комнату вошла уже знакомая мне Мирра со стопкой отглаженного белья.

Решив не смущать девушку своим пристальным вниманием — да и самому не очень-то (ведь правда же?) хотелось смотреть на это угловатое, детское тело, которое природа обделила всеми женскими округлостями, — я отвернул голову. Резко, всем корпусом повернулся в сторону окна, разглядывая утреннее небо сквозь толстую решетку.

Небо было непривычным.

Багровое марево Сорокопута заливало шпили Цитадели мертвенным светом. Плотные свинцовые облака висели так низко, что казалось, их можно коснуться рукой, выпачкав пальцы в копоти. Я помню его другим. Моя память, погребенная под слоями лавы, редко давала сбои в таких вещах. Тогда небосвод был пронзительно-синим, глубоким, цвета сапфиров южных морей. А над горизонтом вставали два светила: холодное серебро Луны и яростное золото Солнца. Их лучи переплетались, создавая причудливые узоры теней, которые никогда не повторялись дважды. Воздух тогда пах озоном после грозы и цветущими вишнями, а не жженым мясом и страхом. Сейчас же даже ветер снаружи вонял гарью крови.

За спиной раздался ритмичный шорох ткани о ткань. Звук переодевания смешивался с короткими, ворчливыми причитаниями служанки:

— Ох, ваше высочество, ну разве ж можно босиком по камню… Застудитесь совсем, косточки-то прозрачные… Вот сюда рукавчик проденьте, аккуратнее, там крючок острый… Матерь Тени, опять пятно масляное посадили на манжету, чем вы вчера писали? Его величество гневаться будет, он чистоту любит…

Лирата отвечала ей лишь редкими «угу» и «спасибо, Мирра», полностью поглощенная процессом затягивания корсета. Она дышала часто и мелко, пока служанка туго стягивала шнуровку на спине, превращая почти мальчишескую фигуру во что-то отдаленно напоминающее женский силуэт принцессы Империи Полуночи.

Когда шорох ткани и бормотание Мирры стихли, сигнализируя о завершении утреннего туалета, Лирата отошла от зеркала. Она двигалась плавно, почти бесшумно в мягких туфлях без каблуков. Я следил за ней немигающим птичьим взглядом, отмечая, как тусклый свет играет на серебряной броши в ее волосах.

Она остановилась прямо перед моим креслом. Протянула руку — медленно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Я остался неподвижен. Ее пальцы были холодными после умывания, контрастирующими с жаром, который я источал даже в спокойном состоянии. Девчонка чуть касалась моих черных перьев на загривке, проводя от основания шеи к макушке. Жест был до абсурда интимным, словно она гладила любимую кошку, а не древнее оружие массового поражения.

— Мирра, принеси мою повседневную накидку, — голос Лиры звучал ровно, но в нем появились новые, металлические нотки.

— Госпожа, ну что вы! — тут же запричитала служанка, всплеснув руками. Платье, которое она держала, едва не упало на пол. — Не место этой твари рядом с вами! Когти острые, клюв… Вон, посмотрите, обивку кресла уже поцарапал! Прикажите ему вернуться в клетку, негоже леди таскать на плече падальщика!

Лирата лишь коротко, раздраженно отмахнулась, даже не удостоив верную служанку взглядом.

— Эш пойдет со мной.

Я счел это достаточным разрешением. Легко оттолкнулся когтистыми лапами от дерева. Воздух ударил под крылья тугой волной. Один взмах, второй — я перелетел через комнату и тяжело опустился ей на правое плечо. Благо, оно было обтянуто плотной тканью платья, а не оголено, как принято у знатных леди Империи (которые выставляют напоказ бледную кожу, чтобы подчеркнуть отсутствие физического труда). Мои когти сомкнулись на плотном сукне; ткань натянулась, но выдержала мой вес.

Мирра недовольно поджала губы, сморщив нос так, будто учуяла запах гниения. Она присела в глубоком, подчеркнуто медленном поклоне, предназначенном вовсе не принцессе, а выражающему крайнюю степень неодобрения ситуации.

— Как угодно, ваше высочество.

Лира грациозно вышла из комнаты. Я чувствовал, как напряглись мышцы под моей левой лапой. Она заново привыкала к непривычному весу моего тела, слегка пошатнувшись на первом шаге через порог. Но альбиноска была удивительной: спустя минуту ритмичного цокота по камню она уже шла так, будто меня там не было. Плечо оставалось идеально ровным, дыхание — размеренным.

Мы миновали несколько коридоров, и я вновь отмечал странную двойственную реакцию слуг. Те, кто стоял ниже по иерархии — младшие пажи, кухонная прислуга, — жались к стенам, крестились или прятали лица в воротники, глядя на нас со смесью ужаса и любопытства. Черный коршун на плече белой принцессы выглядел дурным знамением. Зато стража и мажордомы склонялись в почтительных поклонах, провожая Лирату взглядами, полными благоговейного трепета. Они видели не белую ошибку природы, а кровь ван Моров. И то, что эта "ошибка" спокойно носит на себе существо, похоже совсем их не волновало.

На моих глазах, шаг за шагом, происходила трансформация. Если из комнаты выходила маленькая леди, прячущаяся в складках платья, то сейчас вдоль этих мрачных стен шла почти королева. Каждый шаг становился тверже. Хватка пальцев, которые пару минут назад неуверенно гладили мои перья, теперь лежала на бедре расслабленно, по-хозяйски. Спина выпрямилась, стирая память о сгорбленной фигуре в кладовой. Она впитывала этот страх и уважение окружающих, превращая его в свою броню.

Тяжелые двустворчатые двери черного дерева в конце галереи распахнулись перед нами сами собой — стоящие по бокам гвардейцы синхронно рванули латные рукавицы к груди в воинском приветствии. Мы вошли внутрь.

Я увидел помещение, вероятно служившее малой столовой. Никакой помпезности главного тронного зала: овальный стол из темного дуба, рассчитанный персон на десять, удобные стулья с высокими спинками. За столом уже сидел один человек. Возможно, старший брат Лираты лениво крутил в длинных пальцах ножку хрустального бокала с чем-то темно-рубиновым. Увидев сестру, он приподнял бровь, переводя взгляд с нее на мое черное изваяние у нее на плече. Уголок его губ дрогнул в усмешке, но глаза остались серьезными.

Я напрягся, готовый к чему угодно. Мужчина откинулся на спинку стула, отставив бокал. В отличие от Лираты, в нем не было ни капли мягкости — только хищная грация молодого волка. Острые скулы, тяжелый, раздвоенный подбородок и глаза цвета старой бронзы — почти точная копия отца, если бы не отсутствие той гнетущей ауры безумия, что всегда окружала Малефиса.

Он окинул меня оценивающим взглядом и язвительно протянул:

— Неужели сестрица наконец нашла подходящую её силе жертву для Ночи Очищения?

Ночь Очищения. Я помнил этот проходной ритуальный праздник. Формально он знаменовал очищение крови Империи от примесей, но по факту был лишь поводом для знати похвастаться новыми пыточными инструментами и пролить немного чужой алой жидкости без приказа короля. Для принцессы предлагать в качестве жертвы животное — действительно унизительно. Это низводило ее статус до уровня младшего послушника-инквизитора.

Я чуть клацнул длинным клювом в агрессивно-защитном жесте, едва сдерживаясь, чтобы не выдохнуть струю пламени прямо над ухом хозяйки. Лирату это, кажется, ничуть не смутило. Она мягко, успокаивающе погладила меня пальцами по голове, там, где перо переходило в жесткий ворс. Ее прикосновение было прохладным, отрезвляющим. Но я совершенно не понимал, почему она так спокойно реагирует на эту издевку. Почему не приказывает мне разорвать ему горло за оскорбление короны?

Но то, что она ответила брату, а главное — каким тоном, заставило меня взглянуть на этого ребенка совсем по-другому.

Холодным, таким же язвительным тоном, с высокомерными, стальными нотками истинной ван Мор, она произнесла почти скучающе, лениво рассматривая свои ногти:

— Боюсь, в следующий раз тебе придется выращивать новые глазные яблоки, братец. Ведь эти я уже пообещала скормить моему Эши в качестве десерта после мессы.

От такого обращения меня чуть повело в сторону, когти впились глубже в сукно платья. «Моему Эши». Звучало как клеймо. Непривычно. Унизительно. Но терпимо.

Я удивленно моргнул, переводя взгляд с брата на сестру. О чем она? Мне выклевать ему глаза буквально? И откуда взялся этот тон ледяной королевы, способной отправить под нож целые провинции просто потому, что ей не понравился цвет скатерти?

Вопреки моим ожиданиям, её брат не разозлился. Угроза собственной слепоты вызвала у него лишь приступ веселья. Его смех не был настолько же чистым и звонким, как у Лиры накануне — скорее, он походил на хриплое воронье карканье, эхом отражающееся от дубовых панелей стен.

— Узнаю свою сестренку, — отсмеявшись, он качнул головой. На его лице проступило искреннее любопытство. — Так где ты нашла такое чудо? В сокровищнице папеньки или вытащила из дымохода?

Перемена Лираты была разительной и резкой, словно щелчок пальцев. Холодная, режущая маска наследницы Тьмы слетела с её лица вмиг, обнажая суть. Губы вновь расползлись в той самой искренней, детской улыбке, которую я видел утром. Я все никак не мог отследить эту грань её метаморфозы — ту точку перехода от убийцы обратно к ребенку.

Она шагнула в комнату полностью, отпустив дверную ручку, и ответила радостно, тепло, будто я просто случайно прилетел к ней во время прогулки по саду, а не сидел на плече древним проклятием:

— Он теперь мой друг!

Эта фраза прозвучала с такой неподдельной, звенящей гордостью, что я чуть не поперхнулся воздухом. Мои золотые жилы вспыхнули от смущения и злости на самого себя. Снова. Чертов ребенок одним предложением разрушила всю мою оборону цинизма.

Её брат перевел теплый взгляд с сестры на меня. Улыбка исчезла с его губ, сменившись серьезным вниманием старшего мужчины в семье. Он кивнул Лире, принимая её слова, но затем строго, по-отечески пожурил:

— Приглядывай за ним внимательнее, Рата. Друзья из пепла имеют привычку обжигать ладони тому, кто держит их слишком крепко.

Лирата лишь легкомысленно отмахнулась от замечания брата, словно он напомнил ей застегнуть пуговицу, а не предостерег об огненном демоне на её плече.

Странная формулировка. Слишком поэтичная для этого места и слишком точная. Она царапнула мой разум осколком забытой памяти. Но мои размышления прервал звук открывшейся двери.

В помещение вошел Малефис ван Мор.

Старший сын коротко склонил голову в безупречном приветствии наследника. Лирата же ограничилась лишь едва заметным кивком головы, всё еще ярко сияя своей неуместной утренней улыбкой, будто мы находились не в логове чудовища, а на пикнике в летнем саду. Эта детская непосредственность рядом с источником моего проклятия выглядела пугающе.

Я напрягся до хруста в птичьих суставах. Мне вовсе не было в радость находиться в одном помещении с человеком, что причинил столько зла моему роду и мне лично. Воздух вокруг него всегда казался густым, тяжелым, пахнущим озоном перед грозой и старым пергаментом. Каждая клетка моего существа кричала о необходимости ударить первым, пока горит мост между нами.

Но Лирата чувствовала себя комфортно и расслабленно. Она плавно переместилась к столу и аккуратно пересадила меня со своего плеча на резную спинку соседнего кресла. Мои когти тихо клацнули по темному дереву. Ткань платья осталась цела — я умел контролировать силу захвата.

Следом вошли слуги. Молча, почти бесшумно ступая по коврам, они начали расставлять приборы: серебряные тарелки с чеканкой черепов, хрустальные бокалы, ножи с черными обсидиановыми лезвиями. Когда все блюда оказались на столе и слуги отступили в тень гобеленов, Лира коротко взглянула на меня через плечо. Ее губы едва заметно шевельнулись:

— Будешь что-то есть?

Есть?

Вопрос выбил меня из колеи сильнее, чем появление короля. В груди вновь заворочалось то самое теплое, забытое чувство, чуть приправленное горьким сожалением. Я окинул взглядом стол. Жареный фазан, кроваво-красные ягоды, темные вина… Пищеварительная система птицы вряд ли справится с местной кухней, да и магма внутри меня питается совсем иными субстанциями. Но прежде чем я успел осмыслить эту ситуацию полностью и дать ответ, заговорил ее отец.

Малефис сел во главе стола. Он даже не посмотрел на дочь — его тяжелый, давящий взгляд был направлен прямо на меня. Голос короля прозвучал жестко, режуще, как сталь по стеклу:

— Птице не место за столом. Убери это отсюда.

Я инстинктивно расправил крылья, готовясь либо атаковать, либо сорваться с места. Метка на позвоночнике ледяной иглой напомнила, что хозяйку приказ не касался, значит, рвать короля на куски нельзя. Однако к своему глубочайшему, мрачному удивлению, я был с ним даже согласен. Вся эта сцена — принцесса приносящая духа огня на завтрак — была абсурдной насмешкой над законами Империи Полуночи. Мы оба здесь чужеродные элементы. И если король хочет убрать хотя бы одного из нас с глаз долой, пусть так и будет. Это избавит меня от необходимости притворяться чучелом ради прихоти ребенка.

Но у Лираты было свое мнение на этот счет. Я уже почти устал удивляться её метаморфозам — она вдруг обиженно, совсем по-детски надула губки, сморщив переносицу. В ее глазах блеснули те самые слезы, которыми дети манипулируют родителями.

— Он будет со мной, па.

Король перевел взгляд с меня на дочь. Его массивные брови сошлись к переносице, перечеркнув лоб глубокой складкой. Он подался вперед, опираясь локтями о стол, и начал говорить тем самым тоном терпеливого наставника, который обычно предшествует отрубанию головы:

— Лирата, тебе стоит научиться слушать старших. Это создание может быть опасно. Оно не…

Но договорить он не успел. Девчонка нагло перебила его, повысив голос ровно настолько, чтобы это считалось нарушением этикета, но еще не открытым бунтом. Её лицо мгновенно изменилось: вместо обиды проступило капризное упрямство. Она начала буквально лепетать какую-то высокопарную чушь. Во всяком случае, для меня это звучало как абсолютный бред сумасшедшего поэта.

— Но папочка! Чтобы бриллиант по-настоящему сиял, ему необходимо иметь свою ночь! Свою глубокую, бархатную темноту для контраста. Разве ты не понимаешь? Эши станет идеальным дополнением к моему платью сегодня днем. Представь только: белый шелк, серебряная нить и черный коршун на плече. Это же так… драматично!

Так меня еще не унижали за всю мою долгую жизнь.

Я что, побрякушка? Аксессуар? Она решила пустить меня на воротник? Обить моими перьями свои тряпки, потому что «так модно»? Огонь внутри меня взвился до самого горла, требуя испепелить эту идиотскую вышитую салфетку перед ней прямо сейчас. Мое птичье тело напряглось, когти впились в дерево спинки кресла с такой силой, что полетела щепка.

Мое возмущение прервал смех. Её брат сидел, откинувшись на стуле, и переводил взгляд то на перекошенную птичью морду, то на сестру-переговорщицу. Видя наш уже общий, абсолютно идентичный возмущенный взгляд, направленный на него лично — мой полный ярости желтый огонь и её надутые губы, — принц всё же рассмеялся в полный голос. Хлопнул ладонью по столу.

Усталый, тяжелый вздох со стороны короля показался мне самым разумным звуком, который я слышал за этот день. Малефис прикрыл глаза рукой, словно у него внезапно началась мигрень.

— Ты невыносима, — глухо произнес он из-под ладони. — Забирай своего… коршуна. Слуги принесут мясо. Если он начнет гадить или клевать глазурь с фарфора — вылетишь из зала вместе с ним.