Свет мой, зеркальце, сожги...

Лирата просияла. Никакой обиды не осталось и в помине. Она обошла стол, легко коснулась плеча брата («Не подглядывай в мои тарелки, обжора») и села в кресло рядом со мной.

Как так получилось, что тьма этого человека кажется мне правильной, логичной и справедливой? Что холодный прагматизм Малефиса вызывает во мне больше понимания, чем этот слепящий, режущий глаза свет его дочери? Возможно, настоящая Тьма просто честна в своей жестокости. А вот этот детский Свет был куда более изощренным и непредсказуемым оружием.

Один из слуг — видимо, старший лакей, привыкший к причудам королевской семьи, — быстро сориентировавшись в ситуации, положил передо мной небольшое фарфоровое блюдце с чистой водой и тяжелую серебряную тарелку. Сверху лежали аккуратные, еще теплые кусочки сырого мяса. Судя по запаху — печень какого-то крупного зверя. Что же, стоит попробовать. Организм птицы принимал такую пищу куда охотнее, чем моя человеческая сущность.

Завтрак далее проходил в почти звенящей тишине. Я ел аккуратно, методично отрывая куски плоти острым клювом, не пачкая ни перья, ни столешницу кровавыми разводами. Меня казалось перестали замечать вовсе: слуги скользили вдоль стен тенями, принц молча поглощал свою порцию фазана, а король медленно пил вино, глядя в одну точку где-то за окном. Лишь Лирата иногда бросала на меня короткие взгляды поверх края своего бокала. Быстрые, оценивающие, которые я никак не мог расшифровать: то ли проверяет, не подавился ли я, то ли любуется результатом своей выходки.

Когда все насытились, а тарелки опустели, я чуть расслабился. Мышцы спины, сведенные напряжением от присутствия Малефиса, наконец отпустило. Я начал изучать присутствующих уже не как потенциальную угрозу, а как наблюдатель.

Мне почти не доводилось вот так, в спокойной обстановке осматривать короля вблизи. Обычно я видел его либо сквозь пелену боевого безумия, либо снизу вверх, ожидая удара плетью. Сейчас же я отмечал детали: глубокие морщины у рта, седые нити в темных волосах, желтизну белков глаз от недосыпа. Он выглядел уставшим правителем огромной империи, а не простым маньяком. Да и его сын привлекал мое внимание. В них обоих была одна порода хищников, но если отец был старым матерым волком, то сын пока оставался лишь поджарым гончим, рвущимся вперед.

Я никогда не думал о том, какие отношения могут быть в семье тирана. Как они делят пространство? О чем говорят за столом? Я в принципе не задумывался, что у него есть семья, помимо сына-наследника. Где жена? Вроде, я слышал обрывки разговоров прислуги, что она то-ли тяжело болеет, то-ли давно умерла… Поймав эту мысль, я совсем иначе посмотрел на девушку, сидящую рядом. Вся в мать, да? Интересно, какая женщина вообще решилась лечь в постель к кровавому королю? И было ли это добровольным поступком или очередным политическим браком, закончившимся сломленной психикой?

Звякнули приборы о тарелку — король небрежно бросил салфетку слева от себя. Звук вывел меня из размышлений. Малефис заговорил тихо, ровным голосом, который обычно предвещал землетрясения:

— Сегодня будет важный день. День Благодарения Тени. Я жду от своей крови соответствующего поведения. Никакой самодеятельности, никаких истерик в храме.

Последняя фраза сопровождалась тяжелым взглядом отца, направленным прямо на дочь. Лирата отреагировала на это абсолютно индифферентно. Она продолжала скучающе рассматривать свой маникюр, водя ногтем по лунке, словно речь шла о погоде.

— Ксавьер, — продолжил король, переведя взгляд на старшего сына. — Жду тебя через полчаса у себя в кабинете с докладом о состоянии западной границы. Лирата… Не опаздывай.

После чего он встал. Ни прощаний, ни кивков. Просто развернулся и вышел из зала жесткой, чеканной походкой военного, которому надоела пустая болтовня.

Ксавьер поднялся следом за отцом, одернул камзол. Но прежде чем скрыться в дверях, он подошел к сестре сбоку. Его ладонь со свистом опустилась ей на макушку и взлохматила идеально уложенные белые пряди, превращая прическу «юной леди» в воронье гнездо.

— Удачи с твоим питомцем, Рата, — ухмыльнулся принц.

Возмущенный писк Лираты потонул в предупреждающем щелчке моего клюва всего в дюйме от пальцев наследника. Тот рассмеялся, ловко увернувшись от гипотетического удара, и тоже скрылся в дверях.

Девушка еще немного посидела, шумно сопя и спешно приводя волосы в порядок обеими руками. Я сидел на спинке кресла и не переставал удивляться тому, как мужчины этой семьи стойко игнорируют новое украшение в женских волосах. Для них даже черный коршун на плече сестры стал такой же обыденностью, как утренний туман над рекой.

Вскоре поднялась и она. Я вновь занял свое место на её правом плече — ткань платья приняла мой вес без единого звука. Двери малой столовой закрылись за нами, отрезая остатки тепла, и мы вновь вышли в бесконечную, давящую тьму коридоров Империи Полуночи.

Глава 4

День Благодарения Тени. Название отдавалось в памяти глухим, тревожным набатом. Что-то я слышал об этом событии — массовые жертвоприношения на площади перед Костяным Шпилем, обязательные для всей знати… Но мысли никак не собирались в кучу.

Решив проявить наглость, раз уж меня официально объявили домашним питомцем и личным аксессуаром принцессы, я легонько боднул девушку клювом в щеку. Не агрессивно, скорее требовательно, как собака, толкающая хозяина носом под локоть.

Слуга, проходивший мимо нас по коридору с ворохом чистых скатерок, споткнулся на ровном месте. Фарфоровая посуда в его руках жалобно звякнула. Он побелел так стремительно, словно увидел призрака своего прадеда, смотря на меня со священным ужасом во взгляде. Видимо, птица, проявляющая инициативу к королевской особе, ломала все законы мироздания в его картине мира. Я так и не понял причину такого поведения — для меня это был просто способ привлечь внимание.

Девушка же, кажется, правильно интерпретировала мой жест или просто была привычна читать эмоции животных. Она мягко улыбнулась мне уголком губ и начала беззаботно щебетать, совершенно игнорируя шок прислуги:

— Мне очень неловко, что пришлось подписать тебя на участие в таком скучном мероприятии. Эти церемонии всегда тянутся вечность, жрецы бубнят одно и то же. Но я обещаю, что от тебя не потребуется ничего сложного, если ты согласишься быть там со мной.

Какая глупость.

Если я соглашусь? Она действительно настолько наивна, что не понимает природу рабской метки, выжженной на моей душе, или притворяется ради собственного спокойствия? Мой контракт не предполагает вариантов «хочу» или «не хочу». Есть только её воля.

Я вновь толкнул ее клювом в щеку, уже чуть настойчивее. Это было проще, чем пытаться карканьем объяснить ей концепцию абсолютного подчинения. К тому же, касаться её кожи когтями я всё еще опасался.

Она поняла этот жест по-своему.

— Спасибо, — продолжила говорить Лирата, принимая мое раздражение за согласие. — Я прошу лишь посидеть на моём доспехе во время смотра гвардии и, может быть, сделать один небольшой кружок над строем почетного караула. Это ведь не будет сложно, верно?

Я попытался представить этого ребенка, который едва достает макушкой мне до груди, закованную в тяжелую вороненную сталь полных лат. Представил, как она пытается удержать равновесие в седле под весом металла. И рассмеялся бы в голос прямо ей в лицо, если бы птицы умели смеяться. От абсурдности ситуации хотелось либо испепелить ближайший гобелен, либо закрыть глаза крылом.

Она же восприняла мою неподвижную птичью позу как задумчивость. Чуть погладила меня кончиками пальцев по оперению спины, у основания шеи. Тепло её рук сквозь перья казалось почти приятным. Я, кажется, начал привыкать к этой ласке с её стороны — тело само подавалось навстречу пальцам, расслабляя напряженные мышцы.

За всем этим нелепым односторонним «разговором», где мои ответы заменялись тычками, я совершенно потерял счет времени и пространству. Мысли о Дне Благодарения отошли на второй план, уступив место анализу странностей самой хозяйки. Поэтому я не заметил, как мы миновали последние тяжелые двери зала и вышли на улицу.

Резкая смена температуры ударила по телу. После душного тепла внутренних помещений холодный утренний воздух Империи Полуночи казался ледяным лезвием. Здесь пахло гарью, мокрым камнем и сладковатым запахом гниющих благовоний из храмовых курильниц. Низкое свинцовое небо давило на плечи многотонной плитой, а багровый свет Сорокопута окрашивал брусчатку площади в цвет свежей раны.

Лирата шла сквозь двор легкой, почти танцующей походкой. Для неё это было привычное пространство — центр её маленького мира внутри огромной клетки Империи.

Реакция окружающих уже была предсказуемо двоякой. Чернь — кухонная прислуга, младшие конюхи, рабы-уборщики — шарахалась от нас в стороны, прижимаясь к стенам или ныряя в переулки. Они видели белую кожу принцессы и черную птицу на её плече, что сулило лишь беду. Но стража, офицеры гвардии и инквизиторы высшего ранга склонялись в глубоких, почтительных поклонах. В их глазах не было страха; там был холодный расчет: если девчонка настолько безумна, чтобы носить на себе падальщика как брошь, значит, трон под Малефисом стоит крепче, чем казалось.

Я очень удивился, когда понял, что она направляется не к главной площади с храмом, а в сторону тренировочной площадки за казармами. Там, на посыпанном желтым песком ристалище, шли бои. Вероятно, тренировочные — стройные квадраты пехоты сходились в учебных схватках, но обилие настоящей, густой крови на песке заставляло меня сомневаться в природе происходящего. Здесь калечили по-настоящему.

Я внимательно следил за обстановкой, поворачивая голову на все сто восемьдесят градусов, отслеживая реакцию воинов на вторжение альбиноски. Но те даже не повернули голов. Бойцы тьмы двигались механически, словно марионетки без нитей. Я слышал краем уха разговоры о том, что войны тьмы проходят ритуалы подавления боли — они чувствуют рассечение плоти, но нервный импульс просто гаснет, не вызывая реакции. Увидеть этому подтверждение вот так, на открытой площадке, в мирное то время, было дикостью для меня. Воин со вспоротым животом продолжал методично колоть тренировочным копьем манекен, пока кровь заливала его сапоги. Мое хищное нутро инстинктивно считало это запахом слабости, но разум понимал — это абсолютная дисциплина.

Лирата же, кажется, даже не замечала всего этого кровавого балета. Она прошла мимо корчащегося на носилках солдата, которому лекарь прямо на месте отпиливал раздробленную ногу, даже не поморщившись. Мне приходилось напоминать себе, что она — принцесса Темной империи. Для неё чужая агония — это просто фоновый шум, вроде стука дождя по стеклу.

Тут девушка остановилась. Повернула голову ко мне и спросила — вот так открыто, при всех этих вооруженных людях:

— Сможешь подождать меня тут?

Я не был уверен, стоит ли птице кивать ей в ответ или нет. Это выглядело бы слишком... по-человечески. Поэтому я просто оттолкнулся когтями от её плеча и перелетел на ближайшую каменную ограду тренировочного кольца. Метка позволила этот маневр без единого спазма. Лира улыбнулась мне так светло, что на секунду показалось — посреди этого ада действительно спустился ангел. Отблески светила играли в её белых радужках, делая глаза похожими на два лунных камня.

После этого она развернулась и уверенно направилась к ближайшей стойке с оружием. Видя это, моё удивление только росло. Что эта хрупкая фарфоровая кукла собралась делать? Играть в рыцаря?

Её выбор пал на двустороннюю алебарду с лезвиями-полумесяцами на обоих концах — тяжелое, хищное оружие имперской гвардии, требующее недюжинной силы кистей и идеального чувства баланса. Удовлетворенно крутанув его в руках так, что воздух засвистел, рассекаемый полумесяцами, Лирата перехватила древко поудобнее. Было видно, что она держит это железо в руках далеко не в первый раз. Движения были отточенными, экономными — ни одного лишнего взмаха.

За это время бои на песке закончились. Воины — те самые ветераны со шрамами, которых я видел истекающими кровью минуту назад — молча отступили к краю площадки. Они выстроились в неровный полукруг, тяжело дыша, но сохраняя строй. Лейтенант, судя по количеству нашивок на его кожаном камзоле, шагнул вперед и коротко поклонился, прижав кулак к груди:

— Миледи. Мы готовы.

Девушка удовлетворенно кивнула, словно проверяла прочность инвентаря перед уборкой урожая.

— Постарайтесь выжить, — бросила она будничным тоном, каким просят передать соль за столом.

В этот момент я чуть не взлетел огненным вихрем прямо с ограды. Мои инстинкты архимага взвылли об опасности: десятки клинков против одной тонкой фигуры. Лишь то, что рабская метка молчала, абсолютно никак не реагируя на угрозу для хозяйки, остановило меня. Она не считала это опасностью.

И началось безумие.

На девушку одним за другим обрушились клинки. Это не был хаотичный навал толпы — гвардия Империи Полуночи работала парами и тройками, заходя с разных углов, используя тактику «волчьей стаи». По их оружию всё еще стекала чужая кровь из предыдущих спаррингов, делая сталь скользкой и тяжелой.

Лирата двигалась как вода, встретившая камень. Если бы у танца смерти был визуальный облик, он выглядел бы именно так. Древко алебарды порхало в её белых руках, превращаясь в стальной щит и копье одновременно. Я смотрел на это с все растущим, леденящим удивлением, пытаясь понять, как мой тысячелетний опыт мог настолько ослепить меня. Как я мог не заметить в ней такую подготовку?

Она отражала атаки будто в вальсе.

Тяжелый фальшион гвардейца летит ей в висок. Вместо того чтобы блокировать (древко просто вырвало бы из рук), она делает плавный шаг в сторону, пропуская инерцию удара мимо себя, и легким касанием клюва алебарды меняет траекторию вражеского меча так, что воин проваливается вперед, открывая бок соседу.

Вторая волна атакующих пытается зайти снизу. Острое навершие алебарды бьет вниз, выбивая коленную чашечку солдату. Хруст кости тонет в лязге стали, но крик пресекается на полуслове — девушка тут же дергает древко на себя, уходя от секиры сверху.

В анализе начинался настоящий ужас этого зрелища. Там, где траектория позволяла пробить череп или выпустить кишки, она лишь отталкивала. Когда огромный детина занес над ней цвайхандер, вкладывая всю массу тела в удар, Лирата приняла лезвие на плоскость своего оружия, жестко заблокировала его и... вместо того чтобы вонзить нижний крюк алебарды ему под ребра, она просто крутанулась вокруг своей оси, используя силу его же замаха, и швырнула здоровяка спиной в кучу тренировочных манекенов.

Там, где могла убить — отводила. Там, где ранила — не добивала. Она играла с ними. Скупо, методично, ломая им пальцы, отсушивая руки ударами древка по латным перчаткам, заставляя захлебываться песком, но никогда не позволяя стали коснуться жизненно важных органов. Кровь пачкала её платье, но девчонка даже не сбила дыхание.

Я сидел на ледяном камне, чувствуя, как мое пламя внутри притихает в благоговейном страхе. Этот ребенок, который утром плакал из-за птицы и лепетал про платья, сейчас раскатывал по песку элитных головорезов, держа в руках вес больше собственного. И самое страшное было в её глазах — они оставались пустыми. В них не было азарта битвы, только холодная констатация фактов. «Вы слишком медленные» — читалось там.

Но всё закончилось внезапно.

Когда один из солдат — совсем молодой парень, которому она только что выбила плечо ударом древка — упал к её ногам, я ожидал, что она, как и раньше, просто перешагнет через тело, продолжая танец. Но Лирата замерла на полушаге. И остальные, словно по невидимой команде или щелчку пальцев некроманта, замерли с ней. Звон стали оборвался так резко, что в ушах зазвенело от тишины. Песок медленно оседал вокруг лежащего тела.

Я не совсем понял, что произошло. Почему они остановились? Это какой-то особый сигнал?

Лирата опустилась перед упавшим на одно колено. Её белое платье тут же впитало багровую влагу с земли. Я видел, как она втянула носом воздух над мужчиной — глубоко, трепеща ноздрями, словно хищник над добычей. Затем опустила руку. Тонкий пальчик без малейшего отвращения — скорее с исследовательским любопытством ученого — просунулся в одну из резаных ран на бедре гвардейца, которую сама же и нанесла минуту назад. Она зацепила густой темный сгусток, поднесла ко рту, лизнула кончиком языка...

И я успел заметить, как её глаза на долю секунды стали абсолютно черными. Белизна исчезла полностью, зрачок расширился, поглотив радужку. Вакуум бездны смотрел на меня сквозь лицо принцессы.

Она резко встала, стряхнув с пальца остатки крови движением, каким сбрасывают капли воды. Посмотрела поверх голов бойцов на лейтенанта — единственного, кто не участвовал в этой «бойне», а стоял у стойки с оружием. Коротко кивнула ему.

Выбранного ею солдата — того самого раненого парня — сразу подняли двое его товарищей. Подняли за руки и за ноги, грубо, но бережно, и куда-то потащили прочь с плаца. Он не сопротивлялся. Наоборот, его губы растянулись в блаженной, идиотской улыбке, пока кровь продолжала хлестать из пробитого бедра.

По рядам пронеслись радостные возгласы, хлопки по плечам, поздравления. Бойцы выглядели счастливыми. Они передавали друг другу фляги, смеялись. Я слышал обрывки фраз: «Благословение», «Жертва»... и совершенно ничего не понимал. Что это за ритуал такой, где жертва уходит своими ногами, радуясь дыре в ноге?

После этого девушка небрежно воткнула тяжелую алебарду навершием в песок прямо там, где стояла, даже не позаботившись о стойке. Дерево глухо стукнуло. Она вытерла испачканную ладонь о собственное платье, оставив широкий багровый мазок на ткани, после чего посмотрела на меня.

У меня буквально кровь застыла в жилах, обратившись в лед. Пламя внутри панически дернулось, пытаясь прожечь ребра и улететь прочь.

На её платье были видны брызги чужой жизни. На руке, которой она махнула мне, всё еще остался размазанный след крови того солдата. Но глаза... Те самые глаза, что были столь холодны и мертвы минуту назад, те, что заволокло непроглядной тьмой от вкуса чужой боли — теперь вновь тепло и светло улыбались мне. Искренне, по-детски. Она снова выглядела ангелом, спустившимся с небес на землю, чтобы осветить этот ад.

Но я больше не мог видеть в ней свет. Иллюзия разбилась вдребезги, осыпавшись стеклянным крошевом.

Теперь я знал. Понял окончательно, почему её не убили при рождении альбиносом. Почему отец смотрит на неё со смесью страха и гордости. Почему брат позволяет ей всё.

Не проклятая принцесса. Не сумасшедшая девчонка.

Жрица Крови. Носительница редчайшего дара Империи Полуночи. Та, чья бледность — не болезнь, а знак избранности Тенью. Только её боги пьют не слезы праведников, а жизнь своих верных псов.

Но у меня не было выбора.

Проклятая метка на позвоночнике начала едва ощутимо пульсировать холодом, напоминая о привязке к сосуду. Я медленно, с опаской оттолкнулся от ограды. Перелетел ей на плечо, стараясь приземлиться как можно тише. Осторожно подобрал лапы, балансируя так, чтобы ни один коготь не коснулся ни капли чужой крови на её ткани или белых волосах. От запаха железа и соли в горле встал комок первобытного отвращения.

Девушка, кажется, уловила эту перемену — резкое похолодание воздуха вокруг нас, напряжение каждой мышцы птичьего тела. Её плечи чуть поникли, а улыбка дрогнула и стала неуверенной. Она выглядела почти расстроенной тем, что напугала своего «питомца».

Плевать. Какое мне дело вообще до того, что чувствует безумная вампирша? Пусть хоть разрыдается сейчас посреди плаца — я лишь плотнее прижму крылья, чтобы не испачкаться в её слезах, которые наверняка состоят из чужой боли.

Её магия — не дар. Это проклятие самой природы. Такие, как она, мертвы внутри еще с рождения, их души выжигает собственная сила при первом же вдохе. Её стихия — это не Тьма и не Свет давно забытых предков. Это чистый Хаос, густая эссенция боли, облаченная в цвет венозной крови.

Я видел, как убивали Жрицу Крови во время войны за Рассвет. Видел, как они сражаются, когда сбрасывают маску. По щелчку её пальцев целый легион бронированных рыцарей замирает, словно марионетки с обрезанными нитями. А затем... лопаются изнутри. Их доспехи рвутся, как тонкая бумага, потому что кровь в жилах вскипает и разрывает плоть под давлением. Они не управляют кровью — они становятся твоей жизнью.

И вот теперь я сижу на плече одной из таких демониц. Моему клюву самое место сейчас пробивать черепа жрецов Темного Культа, а не поддерживать безопасность этого чудовища. Мне совершенно не должно быть дела до этого проклятого взгляда снизу вверх. Этого растерянно-виноватого выражения лица. До того как большие белые глаза смотрят на меня с таким искренним непониманием: «Я сделала что-то не так?».

Она не может ничего чувствовать. В ней нет эмпатии. Она лишь ходячий труп, обтянутый фарфоровой кожей. Высшая нежить. Так ведь?

Но память — предательская, гнилая человеческая память архимага — подбрасывала другие образы, сопротивляясь логике самосохранения.

Вчерашний вечер. Холодный камень кладовой. Сегодняшнее утро. Её неуклюжую попытку шутить. Риск обжечь пальцы просто ради того, чтобы коснуться.

Зачем она играла? Зачем этот маскарад, эти разговоры про дружбу, эта забота? Разве монстру нужна компания? Разве палачу нужен друг, который будет держать полотенце для вытирания меча?

Если бы она хотела моей силы — она бы приказала. Если бы хотела убить — уже бы сделала это. Но теперь я её видел без маски. Без прикрас. С алебардой в руках и вкусом смерти на губах.

Мы покинули плац в тягостном, гнетущем молчании.

Внутри меня шла лихорадочная, настороженная работа мысли. Мой разум — привыкший выстраивать стратегии на десятилетия вперед и просчитывать вероятности до пятого знака после запятой — сейчас буксовал, как машина в зыбучих песках. Я пытался заново пересобрать образ Лираты ван Мор, но детали не сходились.

Сцена первая: Кладовая. Жалкая, забитая девчонка в лохмотьях. Искренний страх передо мной. Вывод: жертва обстоятельств, сломленная игрушка отца.

Сцена вторая: Кабинет короля. Холодная уверенность. Умение торговаться с тираном языком ультиматумов. Вывод: опасный политический игрок, прячущийся за маской дурочки.

Сцена третья: Плац. Жрица Крови. Абсолютная власть над жизнью и смертью. Садистская нежность к чужой боли. Вывод: чудовище высшего порядка.

Какое из этих лиц настоящее? Или все они — ложь? Проклятые боги, она играет со мной так же легко, как меняет платья. Но зачем? Зачем тратить столько усилий на раба? Если бы хотела пытать меня — метка позволила бы ей делать это годами без всяких театральных постановок.

Я украдкой скосил желтый глаз на её профиль. Она идет, глядя строго перед собой, но я чувствую дрожь её плеча под своими лапами. Не физическую — эмоциональную. Она ждет оценки. Словно ребенок, принёсший отцу дохлую крысу в подарок и надеющийся на похвалу. От осознания этого контраста между монстром внутри и хрупкой оболочкой снаружи мне захотелось вонзить клюв прямо в её висок.

— Эш?

Её голос прозвучал неуверенно, почти робко. Впервые за сегодня в нём не было ни приказных ноток, ни звонкого веселья. Это был голос... человека. Того самого ребенка из кладовой.

Она чуть повернула голову, стараясь заглянуть мне в глаза, при этом рискуя свернуть себе шею. Белые пряди мазнули по моим перьям.

— Что-то не так?

Вопрос повис в воздухе. Простой, бытовой вопрос. «Не пережарила ли я мясо?» «Удобно ли тебе сидеть?». Только задан он существом, которое только что выпило чужую кровь ради удовольствия своих солдат и оставило парня калекой ради какого-то темного ритуала.

Мой инстинкт кричал одно: Беги. Лги. Прячь свою истинную форму. Перед тобой высший хищник, который проверяет почву.

Но проклятие требовало честности. А человеческий остаток моей души понимал: если я сейчас солгу или промолчу, этот едва тлеющий уголёк доверия, который мы каким-то чудом разожгли вчера ночью, погаснет навсегда. И тогда останется только раб и хозяйка. Вечная агония броши покажется раем по сравнению с осознанием того, чем я могу стать рядом с ней.

Я медленно моргнул. Раз. Второй. Перевел взгляд с её окровавленной руки обратно на лицо.