СТОЯТЬ В БУРЕ

Мать познакомилась с неким Бенуа мужчиной постарше с хорошим положением. Высокий, худощавый, с проседью. Они часто встречались по выходным. Я увидел его вечером в ресторане 16-го округа, куда пришёл к матери. Через несколько месяцев они решили познакомить меня с его дочерью. Девушка казалась симпатичной, но взаимного интереса не возникло. Больше мы не виделись.

Я часто гулял с друзьями и пропускал занятия, несмотря на замечания отца. Провалил выпускной экзамен BEP, и лицей предложил мне найти другое учебное заведение.

В начале лета отец устроил меня в бургундский интернат. Мне предстоял год в Осере для пересдачи BEP. Новый опыт оказался крайне поучительным.

Пять дней в неделю в интернате, выходные у отца или матери.

Учебный год начался, когда мне только исполнилось девятнадцать. Пришлось привыкать к строгому распорядку подъёмов и отбоев, осваивать жизнь в коллективе. Быстро подружился с учениками обычного лицея, а не профессионального, где учился.

В поездах по пятницам и воскресеньям я снова начал читать французскую историю и детективы.

Тётя с матерью иногда навещали меня по средам после уроков. Чтобы я охотнее соглашался, они брали с собой подругу Адель. Мы обедали вместе в городских ресторанах.

Через два месяца после начала учёбы отец получил повестку в районный комиссариат. Он догадывался, что это как-то связано с матерью, но не понимал, как именно.

Отец взял утро отгула. В кабинете полицейский объяснил, что мать подала заявление в журнал учёта. Она утверждала, что отец устроил меня в

интернат, чтобы отдалить от неё. Он возразил, что мне уже девятнадцать я совершеннолетний и сам решаю, что делать. Объяснил, что интернат нужен для окончания учёбы. Добавил, что я хотел прекратить общение с матерью после восемнадцати, но это он уговорил меня поддерживать связь. Выйдя, отец позвонил и пересказал разговор.

Я тут же набрал мать, но попал на автоответчик, где оставил гневное сообщение.

После этого тётя с матерью перестали приезжать по средам. Но мы продолжали видеться через выходные.

Учёба шла нормально. Я занимался самостоятельно, планировал время. Тихая обстановка помогала. Мне нравилась эта независимость.

Со стороны матери: она подала ходатайство о моём помещении под простое попечительство, о котором ранее говорила адвокат. Простое попечительство подразумевает назначение куратора, контролирующего важные личные

решения подопечного. Для покупки или продажи имущества требуется его разрешение. Куратор должен присутствовать при заключении брака.

Мать оправдывала это «защитой от отца». По её тогдашним словам, он якобы был «хищником», который собирался украсть мою компенсацию. Абсурдное заявление.

Я сразу вспомнил инцидент в машине тёти годы назад, когда та начала встречаться со своим нынешним партнёром. Мать уже тогда назвала его

«хищником» мол, он хочет украсть её наследство.

Я реже виделся с друзьями, больше занимался. В конце года успешно сдал BEP.

Предстояло сменить лицей: я выбрал профессиональный бакалавриат, требующий перевода в другой интернат в Авалов, городок южнее Озера. Интернат там был меньше, атмосфера ещё приятнее. Преподаватели в основном сильнее парижских.

Меня поселили в трёхместной комнате с учеником профлицея и обычного. Сразу сложились хорошо. В классе тоже царила доброжелательность. Дорога на поезде удлинилась с 1,5 до 2,45 часов с пересадкой. Читал в пути.

Тогда же пришлось нанять адвоката против абсурдного ходатайства матери.

Однажды вечером мы с отцом встретились с адвокатом возле Дома инвалидов. Описали ситуацию и семейный контекст её заявления. Адвокат молча слушала, затем достала из ящика записи и просмотрела их. Мы с отцом переглянулись: неужели ей скучно?

Она подняла голову, переспросила имя матери, посмотрела на меня и сказала, что принимала её неделю назад. По словам адвоката, мать нарисовала катастрофический портрет и меня, и отца. Раз она уже

консультировала мать, то не может представлять мои интересы. Однако дала контакты своей коллеги.

Мы вышли от неё, поражённые вдвойне. Во-первых, случайно столкнулись с бывшей адвокатом моей матери. Во-вторых, узнали, что она описывает меня как человека, совершенно лишённого рассудка. Впоследствии мне не раз доводилось наблюдать, как адвокаты матери буквально теряли дар речи при личной встрече, осознавая разницу между реальностью и тем карикатурным образом, который они рисовали на судебных заседаниях.

Я встретился с адвокатом, координаты которой получил, и она взяла моё дело. Её офис находился в 18-м округе, квартал Пигаль. Спустя некоторое время она назначила встречу для ознакомления с материалами дела. Придя, я получил пачку документов и быстро их просмотрел. Это были шесть характеристик, написанных друзьями и знакомыми моей матери.

Три имени мне были знакомы: Бенуа сожитель матери, Жильбер партнёр тёти и ещё один их общий друг. Остальные три имени ничего мне не говорили.

В характеристиках меня называли алкоголиком, бесхарактерным, ведомым, зависимым и тому подобное. Утверждалось, будто «мой отец носит мою одежду», что «моя подруга детства Люси дурно на меня влияет» или что «у меня поведение алкоголика». Всё это было полным абсурдом, ведь в то время я пять дней из семи проводил в интернате, а позже работал в охране. Явное доказательство того, что цель была очернить, даже без малейших оснований.

После прочтения я был в шоке. Я знал, что мать лгала на отца во время развода, но теперь она лгала на собственного сына. Публично поливала грязью, как делала это годы назад с отцом. Это было возмутительно и скандально. Всё из-за того, что она не смогла смириться с тем, что в

шестнадцать я ушёл жить к отцу. Постыдно и шокирующе.

Тогда я оставил голосовое сообщение сожителю матери, сказав, что ему лучше избегать встреч со мной. С тех пор я ни разу не видел его по выходным у матери.

Моя адвокат велела собрать такое же количество характеристик, чтобы опровергнуть материнские. Я выбрал пятерых друзей военных или бывших военных и подругу детства Люси. Не давал им никаких указаний, что писать просто попросил изложить своё мнение.

В тот же год меня вызвали в специализированный центр в 20-м округе, занимавшийся делами взрослых под попечительством. Там я познакомился с женщиной, назначенной моей кураторшей.

Мать добилась моего помещения под простое попечительство. Эта женщина долго беседовала с ней, а затем вызвала меня с отцом. Подобные встречи повторялись в течение года во время школьных каникул.

В середине учебного года я сказал отцу, что этот фарс должен прекратиться мера абсолютно бессмысленная и чрезмерно жёсткая.

Параллельно я продолжал видеться с матерью по выходным, и атмосфера становилась всё более накалённой.

Мать узнала, что я хочу отменить эту меру.

Моя адвокат позвонила сообщить, что мать теперь требует усиленного попечительства, чтобы заблокировать моё ходатайство о снятии. Разница между режимами в том, что при усиленном попечительстве куратор получает право распоряжаться доходами подопечного, помимо всех ограничений простого попечительства.

Адвокат также попросила прийти ознакомиться с новыми материалами дела. Я осознал, что мать и тётя погрузились в немыслимое безумие. Я предупредил отца: если это произойдёт, я откажусь работать, пока нахожусь под такой мерой. Для меня было неприемлемо трудиться, чтобы кто-то другой контролировал мой заработок.

Я закончил учебный год и перешёл в выпускной класс.

Летом получил повестку на заседание суда, назначенное на второй понедельник сентября.

Так начался мой второй год интерната в Аваллоне: первая неделя сентября прошла в ожидании предстоящего визита к судье в Париже.

В интернате мне выделили отдельную комнату с чуть более строгим распорядком, чем в прошлом году. Мне нравилась эта независимость в стенах общежития.

По моей просьбе, на выходные перед заседанием я остался у матери хотел оценить её настроение. Атмосфера была напряжённой, но без скандалов; в субботу и воскресное утро я снова занимался с её преподавателями. В воскресенье мы пообедали в ресторане с её сестрой.

В повестке значилось явка в трибунал малой инстанции 13-го округа утром в понедельник. Суд размещался в здании районной мэрии в трёх минутах ходьбы от дома отца.

Я пришёл один, заранее, чтобы встретиться с адвокатом. Мать появилась спустя несколько минут со своим юристом; я издали кивнул ей.

Заседание проходило в маленьком кабинете на первом этаже мэрии. Судья, похоже, не знала, какую позицию занять. Она констатировала семейный конфликт и неординарность требований. Мать подала ходатайство: просила назначить мне психологическую экспертизу. Судья удовлетворила просьбу.

Моя адвокат тоже выдвинула условие чтобы эксперт работал ближе к моему интернату, избавив меня от лишних поездок в Париж. Судья без возражений согласилась.

Затем судья попросила мать выйти, чтобы проверить подписной лист адвокатов. Обнаружилось, что адвокат матери поставила подпись в графе

моего юриста она заранее ознакомилась с делом и подписалась вместо моей. Судья велела мне выйти в коридор, пока она будет отчитывать ту адвокатшу. Моя защитница возразила: раз мать уже в коридоре, оставлять нас наедине без адвокатов плохая идея. В итоге судья устроила разнос при мне.

Тем же вечером я ехал обратно в интернат. Решил больше не навещать мать. Отец не стал уговаривать поддерживать с ней связь.

Незадолго до моего дня рождения мать позвонила спросить, что я хочу на двадцатилетие. Я ответил, что её подарки мне не нужны, и бессмысленно затевать суд, параллельно делая презенты. Её реакция меня ошеломила.

Прямо так и заявила: «Суд тебя не касается, это взрослые разборки».

Это доказывало: спустя двенадцать лет после развода она по-прежнему стремилась навредить отцу, совершенно не думая о последствиях для моей жизни ведь под попечительство попадал не он, а я. Более того, она всё ещё не считала меня взрослым. В двадцать лет такие слова особенно «приятны».

Меня также шокировало, что её сестра не просто не останавливала мать, но активно помогала ей в этом. Оглядываясь назад, можно задаться вопросом: кто на самом деле дергал за ниточки и кем из двух сестер манипулировали, возможно, до сих пор.

Месяцы шли, я продолжал учёбу. На выходных по-прежнему встречался с друзьями в Париже.

Для профессионального бакалавриата требовалась практика на предприятиях мне разрешили проходить её в Париже.

Пришла повестка к психологу-эксперту в Осере. В день приёма передо мной сидела женщина лет сорока. Она попросила объяснить цель визита и предложила ответить на ряд вопросов.

Через два часа я уже садился в поезд обратно в а валлонский интернат на занятия.

Заключение эксперта пришлось ждать несколько недеель. В отчёте она указала на бесполезность попечительства в моём случае.

Адвокат ознакомил меня с выводами. Судья оперативно отменила

попечительство. Вскоре я узнал: мать наняла нового адвоката для апелляции. Стало ясно предстоит новое заседание, жду очередной повестки.

Тем временем готовился к экзаменам на бакалавриат. Письменные испытания проходили в другом городе Бургундии, нежели интернат. Для

защиты практики тоже пришлось ехать отдельно. Отец взял отпуск в конце июня и сопровождал на каждую поездку.

В начале июля получил результаты бакалавр был мой. Июль провёл в Париже, а весь август гостил у друзей в Квебеке.

Глава

6:

Выигранный

процесс

и

первые

шаги

в

профессии

По возвращении в Париж друг представил меня своему работодателю для трудоустройства в частной охране. Я горел желанием работать. Прошёл спецподготовку, подал в парижскую префектуру заявку на профессиональную карту для этой деятельности.

Начинал с работы на мероприятиях. Коллеги бывшие военные, в основном экс-легионеры из Восточной Европы сразу приняли меня за своего. Общение с этими повидавшими виды людьми доставляло удовольствие.

Работали сутками, особенно во время выставок в выставочном центре Порт-де-Версай. Дежурили на монтаже, самом мероприятии и демонтаже. Но энтузиазм не иссякал, атмосфера в коллективе была здоровой.

Получил повестку в Апелляционный суд Парижа, расположенный в здании суда в центре города. Взял отгул на заседание.

Отец поехал со мной. В холле у зала заседаний, у вершины центральной лестницы, встретились с адвокатом. Мать с её защитником стояли в другом конце. Ждали вне зала суда.

Секретарь пригласила внутрь и рассадила: мы с адвокатом слева, мать с её юристом справа. Отец сел позади меня на скамью для публики. Перед нами новая судья. Как полагается в апелляции, она заседала не одна, а с двумя коллегами.

В ходе заседания мы с адвокатом заметили: судья слабо ориентируется в материалах дела. Судью быстро завертели вокруг пальца адвокаты моей

матери. Когда моя защитница ссылалась на конкретные документы, судья их не знала и с трудом находила, после чего задавала мне вопросы не по

существу.

Мать снова воспользовалась моментом, чтобы запросить новую психологическую экспертизу. Судья опять согласилась. Мать также потребовала, чтобы я предоставил документы на парижскую студию, купленную мной. С какой стати? Просто чтобы удостовериться, что она оформлена на меня, а не на отца. Судья отказала. Тогда мать попросила суд обязать меня сообщить ей новый номер телефона снова отказ.

Мы вышли из зала с горьким осадком, гадая, сколько ещё это продлится.

В тот же вечер я вышел на ночную смену. Некоторым коллегам рассказал о ситуации они были шокированы. Не понимали, как мать, Елена, может так поступать. В их странах подобное было немыслимо.

Пришла новая повестка на психологическую экспертизу. Зафиксировал дату и адрес.

Взял утро отгула на обследование в 19-м округе. Пожилой психолог задал серию разносторонних вопросов и через три четверти часа отпустил. Выходя, я не знал, что думать об этих визитах.

Работал в прежнем режиме дневные смены, ночные дежурства.

Позже адвокат сообщила: получено заключение психолога. Как и в первом случае, эксперт подтвердил отсутствие необходимости в попечительстве, инициированном на фоне тяжёлого семейного конфликта.

В этот период мать порвала с Бенуа. Позже Адель за обедом рассказала о распускаемых ею слухах: якобы её друг хотел заселиться в мою бывшую комнату. Для неё это было невыносимо. Лично я в эту историю не верил знал, где Бенуа живёт и работает. От его дома до работы было меньше двадцати минут, тогда как от маминого больше часа. Зачем ему переезжать? Странно.

Вскоре Бенуа сам мне позвонил. Из любопытства ответил. Он хотел встретиться лично. Удивлённо напомнил, что не испытываю к нему симпатий. Он настоял, и я согласился на кофе.

Встретились днём в кафе у площади Монж в 5-м округе. Едва усевшись, он взволнованно заговорил. Я слушал внимательно. Он признался, что мучается угрызениями совести после подписания показаний для Елены. Рассказал, как после визита к маминому другу его стало грызть сомнение. Тогда он спросил того, когда и где тот со мной знакомился. Друг матери, составлявший

показания, поднял голову и сказал, что никогда меня не видел.

Бенуа сделал паузу и признался: это его потрясло. В машине на обратном пути он высказал матери, что поддельные показания от незнакомых со мной людей это неприемлемо. Он добавил, что, если так продолжится, она меня

окончательно потеряет. Мать резко оборвала с ним все отношения после этих слов.

Бенуа признался, что был шокирован её поведением и теперь мучается угрызениями совести написал те показания лишь чтобы угодить моей матери. Теперь он понимал, что выглядел полным дураком.

Я ответил, что его история вполне в духе матери и звучит правдоподобно. Он посмотрел на меня и предложил составить новые показания в мою пользу.

Сначала удивившись, я предупредил: давать противоречивые свидетельские показания по одному делу это риск уголовного преследования за

лжесвидетельство. Он сказал, что готов пойти на этот риск. Договорились.

Через несколько дней я получил его письменные показания почтой и передал адвокату. Та была поражена, но обрадована такому повороту.

Лично мне хотелось бы видеть лицо матери, когда её адвокат зачитает эти показания.

На следующем заседании апелляционного суда судья, наконец, ознакомилась с материалами дела. Она реагировала на доводы, тогда как адвокат матери буквально растерялся перед показаниями Бенуа. Тот чёрным по белому написал, что солгал по просьбе матери. Это подрывало доверие ко всем

остальным её доказательствам. Судья постановила отменить попечительство.

В холле суда адвокат матери спросил, могу ли я принять её. Я согласился при условии, что моя защитница останется рядом. Мать подошла в слезах: «Ты можешь приходить ко мне когда захочешь». Я сухо ответил: «До свидания, хорошего дня».

Выйдя из здания суда под ярким солнцем, я испытывал странную смесь чувств. Радость от победы в ненужном мне процессе и горечь. Двое самых близких людей по материнской линии без колебаний бросили меня в грязь, выставив неполноценным, ради какой-то мутной мести. И какой ценой? Мои судебные издержки превысили 10 000 евро. Страшно подумать, сколько потратила мать, сменив несколько адвокатов. Хуже того наши отношения

оказались окончательно разрушены, ведь мать продолжала следовать указаниям тёти.

Я ещё несколько месяцев проработал в той же охранной компании, затем

уволился. Приобрёл щенка английского бульдога и показал отцу. Он сначала настороженно отнёсся всегда боялся собак, но потом привык.

Летом 2012-го мы с отцом после четырёхлетнего перерыва наконец съездили в совместный отпуск: неделя в Норвегии, неделя в Испании и несколько дней в Париже.

По возвращении я устроился в другую охранную фирму.

Жил в маленькой студии в 13-м округе недалеко от отца. Работа начала казаться рутиной. Задумался о смене профессии и поиске курсов переквалификации.

После суда с матерью мы с Аделью стали регулярно встречаться за ланчем. Она понимала ситуацию, но не осуждала никого. Всегда была готова выслушать и поддержать. Мы часто обедали в районе Оперы.

В июне 2014 года мне захотелось снова увидеть мамину собаку. Я связался с тётей Жизель. От подруги Адели узнал, что та недавно участвовала в радиопередаче это давало повод для звонка. Однажды утром я позвонил тёте, сказал, что слышал её в эфире, и предложил встретиться за ланчем. Она назначила встречу на следующей неделе контакт возобновился.

В день встречи мы увиделись у её кабинета. Не зная, о чём говорить, поддерживали светскую беседу.

Через две недели я снова позвонил тёте: можно ли навестить собаку у матери, не встречаясь с ней самой? Она сообщила, что пёс умер за неделю до моего звонка. Мы взяли его пятилетним из приюта Общества защиты животных, а скончался он у мамы в восемнадцать лет.

Ещё через несколько недель я сам предложил матери встретиться. Визит состоялся в медицинском кабинете тёти. Мать плакала от радости при встрече, я же был напряжён и нервничал.

В сентябре 2014-го я начал обучение на ассистента ветеринара. Преподавали практикующие ветеринары. Повторять анатомию было непросто, учитывая мои школьные оценки по биологии. Зато практика в ветеринарных клиниках доставляла удовольствие. Я проходил стажировки в медкабинетах, клиниках и даже в центре экстренной помощи под Парижем.

В этот период контакты с тётей и матерью стали регулярнее. Мы встречались в кафе или ресторанах. Мать по-прежнему находилась под жёстким контролем сестры.

Тем временем у меня начался конфликт с управляющей компанией из-за протечки в двух стенах моей студии. В управдоме утверждали, что причина сырости недостаточная вентиляция. После проверки выяснилось: фасад не ремонтировали с 1970-х, и трещины действительно были. Месяцы бесплодных переговоров выводили меня из себя.

В июне я сдавал экзамен на ассистента ветеринара, но провалился из-за низкого балла в решающем тесте с выбором ответов. Решил с сентября 2015-го начать более короткий курс стать кинологом. Мечтал о собственном деле и объявил отцу, что ищу дом в пригороде Парижа. Квартиры и управляющие компании мне осточертели.

Курсы кинолога проходили в Вильпаризи. Мы обучались на собаках клиентов под руководством наставника. В группе было трое учеников, занятия шли со вторника по субботу. В итоге я сдал экзамен и получил свидетельство о праве на работу с домашними животными (специализация — собаки).

Глава

7:

Смена

обстановки

В начале 2016 года я продолжил поиски дома в парижском пригороде и остановился на городке в 80 км от столицы. Подписал предварительный договор купли-продажи, параллельно продав студию в Париже.

Одновременно начал оформлять документы для регистрации бизнеса планировал начать работать кинологом сразу после переезда. Отец предложил помощь с покупкой дома, и мы создали гражданскую компанию по управлению недвижимостью. Именно тогда всплыли старые проблемы.

Действительно, когда мы подали документы нотариусу для создания

гражданской компании, он сообщил, что в моём свидетельстве о рождении указан номер, свидетельствующий о том, что в прошлом на меня было наложено попечительство.

Нотариус разъяснил, что я не смогу зарегистрировать коммерческую фирму, пока этот номер значится в документе. Я смотрел на неё в шоке. Прошёл обучение, одновременно веду две сделки с недвижимостью и вдруг всё

может рухнуть: ни бизнеса, ни работы.

Я позвонил тёте и объяснил ситуацию. Хотел, чтобы она осознала серьёзность последствий своих действий. Её неожиданная реакция меня не удивила она никогда не задумывалась о последствиях.

Когда мать инициировала эту процедуру, она попросила своего сожителя солгать обо мне. Ни она, ни тётя не подумали, как это отразится на моём будущем.

Жизель сказала не волноваться она всё уладит. Я ответил, что у неё есть четыре месяца до следующего визита к нотариусу. Она решила сыграть в

«поджигателя-пожарного»: сначала устраивает пожар (роль

«преследователя»), затем тушит его («спаситель»). Мне это не нравилось, но проблему она устранила.

На следующей встрече с тётей и матерью в ресторане 13-го округа атмосфера была накалённой. Мать отвела меня в сторону и заявила, что судебное дело меня не касается это «взрослые проблемы». Она не осознавала тяжести содеянного и не собиралась отвечать за последствия. Ослеплённая ненавистью к бывшему мужу, которую в неё вбивала сестра, она забыла о собственном сыне.

Через несколько месяцев проблема решилась. Тётя нашла среди своих клиенток адвоката, которую оплатила, чтобы через административные органы убрать номер из моего свидетельства. Она мастерски сыграла в

«поджигателя-пожарного»: сначала создала проблему, затем её устранила. В треугольнике Карпмана она перешла из роли «преследователя» в желанную для себя роль «спасителя».

Летом 2016 года я завершил переезд из Парижа.

Начал работать, постепенно обзаводясь клиентурой. Раскрутиться и создать базу клиентов оказалось крайне сложно. Нужно было заявить о себе всем, кто связан с кинологией.

Отец приезжал ко мне в новый дом и начал понемногу привыкать к жизни за пределами Парижа.

Иногда я встречался с тётей и матерью то в Париже, то у меня. Так продолжалось до лета 2017 года.

Этим летом я на две недели уехал в одиночку путешествовать по Хорватии и Сербии.

Глава

8: на

восток

В октябре 2017 года я на три дня отправился в Одессу (Украина).

Там я познакомился с женщиной по имени Ольга. Брюнетка с каре и зелёными глазами. Мы много времени провели в разговорах. Она жила в центральной Украине, а родилась на востоке страны.

По возвращении мы продолжали общаться в Skype, подолгу беседуя. Она плохо знала французский, но мы находили общий язык и быстро сблизились.

По воскресеньям я по-прежнему встречался с отцом у себя дома, проводили вместе весь день. После обеда обычно гуляли.