Исход

Повернув голову налево, Галилей увидел статую, изображавшую юношу-метателя диска. Изготовившись к броску в коленопреклонённом положении, он завёл левую руку с диском далеко назад, правую прижал к груди и так застыл в вечности на круглом невысоком постаменте. На античное происхождение статуи указывал отбитый нос юноши, который современные мастера не решились восстанавливать, видимо, из почтения к утраченному видению древних скульпторов.

И тут Галилео снова охватило то странное чувство. На этот раз, имея несравнимо большую силу, оно переросло в сдавливающую грудь тревогу, а спустя ещё мгновение — в неизъяснимый страх. Страх на грани ужаса. И это неприятное чувство имело своей причиной не превратности века сего: войны, эпидемии, возможные преследования Святой инквизиции и даже не опасения истратить драгоценное время жизни, отведённое для открытий, на решение бытовых и финансовых вопросов. Этот страх имел корнем нечто, выходящее за пределы текущего времени и места, а с другой стороны, это нечто было сосредоточено глубоко в недрах его души. Не будучи способным постичь это рассудком и выразить обычными словами, Галилей в то же время осознал, что испытываемый им ужас вызван буквально давлением груза истории. Он ощутил своего рода ответственность за момент истории, в эпицентре которого оказался, и, пребывая в этом качестве, казался себе одновременно и чудовищно большим, и бесконечно малым.

— С тобой всё в порядке? — обеспокоенно спросил Филиппо, заметив перемены в облике друга, вызванные внутренними штормами.

— Да… — ответил последний, вынырнув из своего мрачного состояния, которое казалось ему вечностью, несмотря на то, что длилось мгновения. — Наверное, жара совсем меня утомила.

— Ничего, сейчас охладимся. А вот и Винченсо с Фредерико! Приветствую вас, друзья мои!

Обернувшись, Галилео увидел двух мужчин в длинных плащах. Тот, что слева, ростом почти на голову превосходил второго. Его продолговатое лицо с тонким носом вполне гармонично дополняли небольшие усики и аккуратная короткая борода. Второй же мужчина обладал более плотным телосложением, что не могли скрыть даже складки плаща, не совсем уместного для такой жары. Мясистое лицо и второй подбородок также выдавали в нём любителя хорошо покушать.

Тот, что повыше, первым проявил инициативу, слегка поклонился и дотронулся рукой до своей шляпы:

— Приветствую вас, синьоры! И для меня честь познакомиться с вами лично, Галилео!

— Это синьор Винченсо, — представил Филиппо гостя.

Второй мужчина проявил больше расположения и снял шляпу, поклонившись при этом ещё ниже:

— Приветствую! В своё время я имел честь познакомиться с вашим трактатом. Теперь рад познакомиться и с автором «Звёздного вестника».

— А это, как нетрудно догадаться, синьор Фредерико, — представил Филиппо второго гостя, рассмеявшись. — Что же, пойдёмте, пока жара совсем не лишила нас рассудка.

Филиппо отворил входную дверь в здании с конусообразной крышей, и они начали спуск по узкой винтовой лестнице. Оказалось, помещение имеет целых два этажа под землёй и, судя по следам, оставленным временем на стенах, возведены они были не в новое время. По мере спуска прохлада подземелья всё больше давала о себе знать и дарила измученным зноем людям минуты настоящего блаженства.

Наконец они зашли в комнату, поперечный профиль которой своими размерами превосходил наземную постройку едва ли не в два раза. Стены комнаты были вымощены камнями, как и стены лестницы, по которой друзья сюда спустились. Одну из стен украшала картина со сценой древней битвы, а также небольшой выцветший гобелен с изображением какого-то мифического сюжета. От стен, видевших события глубокой древности, веяло даже не прохладой, а сыростью. Что, впрочем, не вызывало большого дискомфорта, поскольку подносы с едой у дальнего стола до сих пор источали жар.

Филиппо развёл руки в стороны и с сожалением в голосе произнёс:

— Прошу прощения за обстановку! Я не успел распорядиться привести это помещение в порядок.

— Насчёт помещения не беспокойся, Филиппо, — поспешил его утешить Фредерико, отодвигая стул и присаживаясь. — В этой обстановке мы буквально соприкасаемся с теми временами Рима, когда Вечный город боролся не с мыслителями в зоне своего покровительства, а с варварами у своих границ.

— Хорошо сказано, мой друг, — ответил хозяин. — Но хочу обратить ваше внимание на одну деталь. Видите отверстие в полу? Хотя оно и заложено досками, но не полностью. Сквозь просветы между ними проникает воздух, который охлаждает это помещение. Прошу вас, будьте осторожны, я не ручаюсь за крепость дерева. Но давайте уже за стол, всё готово!

Еда была сколь обильной, столь же изысканной. В центре стола на большом подносе куропатка причудливым образом «обнималась» с нафаршированным телом свиньи в окружении яичных желтков. Вокруг подноса размещались сыры округлой формы, рисовые отвары на миндальном молоке, рыба, приправленная шафраном, и иные диковинные блюда. Галилео думал, что жаркая погода отобьёт у него аппетит, но, оказалось, поспешил с выводом: всё выглядело очень аппетитно. С другой стороны, еда в каком-то отношении производила впечатление «живой».

— Предлагаю вам, друзья, попробовать айсвайн «Рислинг», доставленный недавно из самой Австрии, — сказал Филиппо, поднимая над столом стеклянный кувшин с розовой жидкостью. — Его производят из виноградной лозы, срезаемой во время первых морозов. Как нетрудно догадаться, дело это не из лёгких: чуть опоздал — и заморозки погубят урожай. С другой стороны, мастерство состоит в том, чтобы не сорвать плод слишком рано, иначе вода в ягодах не успеет кристаллизоваться.

— Тут всё как в жизни, — отвечал Винченсо, с неподдельным удовольствием делая первый глоток предложенного вина. — Если начнёшь продвигать учение слишком рано, высказанные аргументы не успеют выкристаллизоваться ввиду недостатка опытов. А если будешь слишком медлить, Святая инквизиция наконец доберётся до тебя, и твои усилия будут заморожены.

— А сам ты, наоборот, будешь опалён огнём… — было вставил Фредерико, но вовремя опомнился, осознав, насколько неуместным было его остроумие ввиду трагической кончины Бруно на костре. Закашлявшись, он постарался скомкать конец неудачной фразы и поспешно потянулся за напитком.

— Да, вовремя ты выпустил свой «Звёздный вестник», мой друг, — сказал Филиппо, обратившись к Галилео. — Я удивлён, как Церковь ещё не добралась до него.

— Я читал «Вестник», — сказал Фредерико, отстраняясь от опустошённых им тарелок и вытирая рот полотенцем, — но не нашёл в нём вашего видения одного очень важного вопроса. Всё-таки обращается ли Земля вокруг своей оси?

— Я уверен, что вращается, — быстро ответил Галилей, хотя и задумался, не слишком ли рано он об этом сообщает. — И виной тому приливы и отливы. Там, где направление вращения нашей планеты совпадает с движением её вокруг Солнца, мы наблюдаем приливы, а там, где два движения расходятся, — отливы.

— Допустим, Земля вращается, — согласился Фредерико. — Тогда всё-таки почему, когда мы роняем на её поверхность предметы, они не смещаются в сторону, противоположную движению? Как-то довелось мне искупаться не по своей воле. Возвращаясь от гостей, я зазевался на мосту, перевалился через ограждение и очутился в воде. Клянусь, что во время падения никакого смещения в воздухе я не обнаружил, а поднял брызги в том месте, что было ровнёхонько под краем моста. Тому свидетелями были два перепуганных рыбака на лодке.

— Надеюсь, лодку не перевернуло волной, вызванной твоим падением? — с наигранной озабоченностью поинтересовался Винченсо.

Друзья рассмеялись в голос.

— Да, хороший вопрос, — сказал Галилей, когда голоса стихли, и с некоторой тревогой снова ощутил, что ему придётся давать ответы на вопросы раньше срока. — Но прежде я хочу спросить у вас, друзья: доводилось ли вам путешествовать по морю?

Оказалось, у всех был такой опыт, что и не удивительно для дворян, живущих на побережье.

— Видели ли вы мух, летающих в трюме корабля? Видели! Отлично. Попробуйте вспомнить, сказывалось ли на их перемещении движение самого корабля? Смещались ли они в сторону, противоположную курсу движения корабля? И я имею в виду не смену курса, не качку и тем более не шторм.

Филиппо точно не помнил, но Винченсо и Фредерико вполне определённо ответили, что движение корабля на характер полёта вредных насекомых не оказывало никакого влияния.

— Вот и ответ, — довольно сказал Галилео и немного откинулся на спинку стула. — Если движение корабля равномерное, то вы, наблюдая за перемещением поедательниц навоза в его трюме, не сможете сказать с уверенностью, движется ли он. Я бы не поставил на это и одного денаро.

— Тогда вызревает следующий вопрос, — включился в дискуссию Винченсо. — Можем ли мы, находясь на палубе корабля, не меняющего скорость и курс следования, сказать с уверенностью, движется ли сам корабль, или мы стоим на месте, а это весь остальной мир движется на нас?

«Как же преждевременно» — подумал Галилео, ощущая, как его спина холодеет, хотя куда уж было холоднее в этом погребе. Но ответил с уверенностью в голосе:

— Прекрасный вопрос, Винченсо! Да, мы не сможем клятвенно утверждать в этот момент, движется ли корабль или это весь мир обращается вокруг него.

— Тогда можно поставить ещё более интересный вопрос! — Винченсо щёлкнул костлявыми пальцами левой руки, а бокал в правой качнулся, расплёскивая драгоценное содержимое. — Можем ли мы, следуя этой логике, быть уверенными, что Земля вращается вокруг Солнца, как утверждается в «Звёздном вестнике», а не вся Вселенная вокруг Земли? Не умаляя ваших учёных заслуг, мой друг, осмелюсь спросить: в состоянии ли мы поставить точку в этом споре? Учитывая, что на спор может быть поставлена сама жизнь.

«Дело принимает неожиданный оборот» — не на шутку обеспокоился Галилей.

Он рассчитывал на беседу с просто начитанными дворянами и увлекающимися натурами. Но пришлось «скрестить шпаги» со зрящими в корень, и теперь надо поднять весь запас знаний и аргументации.

Пока Галилей обдумывал слова собеседника, в разговор снова включился Фредерико:

— А если все системы отсчёта равноправны и всё относительно, то мы вольны выбирать любую из них в качестве центра, исходя из любых соображений. Даже из религиозных!

Хозяин поместья ощутил, что дело принимает дурной оборот, и умоляюще посмотрел на Галилея.

— На самом деле похожим вопросом задавался ещё Птолемей, — начал Галилей. — Но допустим, что Земля покоится, а вся Вселенная обращается вокруг неё. Не кажется ли странным, что природа прилагает такие большие усилия для того, чтобы двигать такую громаду вокруг маленькой планетки, вместо того чтобы вращать нашу скромную обитель вокруг Солнца? А благодаря телескопу мы увидели, что Вселенная вмещает в себя ещё больше звёзд, чем мы думали раньше!

В этот раз после слов Галилея в комнате воцарилась тишина, что говорило о том, что на этот раз аргументы возымели должный эффект.

— Ну, в моём случае природа проявила несвойственную расточительность, — сказал Фредерико, похлопав ладонью по своему раздувшемуся животу. От каждого хлопка его грузное тело слегка колыхалось даже под одеждой.

— Исключение только подтверждает правило! — подхватил Филиппо, окончательно разряжая обстановку под хохот друзей.

Вздёрнутая бровь Винченсо и тень ухмылки на его лице намекали на то, что учёному дворянину ещё есть что сказать, но он предпочёл молчать.

— Кстати, раз уж мы упомянули Австрию в разговоре об этом чудесном вине, — окончательно переменил тему Фредерико, — то не могу обойти стороной следующую тему. Габсбурги усиливают позиции. Если раньше их дома соперничали, то сейчас мы становимся свидетелями формирования союза Австрии и Испании. Боюсь, нам это не сулит ничего хорошего.

Дальше разговор шёл о политике. Галилей в таких случаях выступал по большей части в роли слушателя, хотя и с большим интересом внимал обсуждаемым вопросам.

Послышались шаги на лестнице. Вошла служанка с пустым подносом: время забирать использованные тарелки, чтобы они своим непотребным видом не смущали сеньоров и не мешали им вести возвышенные беседы.

Появление молодой привлекательной женщины заметно сказалось на поведении сеньоров. Вроде бы и тема разговора не менялась, и все сидели на своих местах. Но взгляды собеседников будто и обращены друг к другу, а как бы и блуждают. Спины выпрямились, улыбки стали чуть более слащавыми, но в то же время более естественными, а не просто вежливыми. Голоса чуть убавили в громкости, хотя острые темы пока не обсуждались. Галилео даже показалось, что Фредерико предпринял безуспешную попытку втянуть свой немалый живот.

Служанка обошла каждого из мужчин и собрала использованную посуду. При этом, когда склонялась над столом возле Винченсо, то случайно коснулась своей большой грудью его плеча. Что не осталось незамеченным дворянином, и он уже неприкрыто провожал взглядом удаляющуюся девушку до тех пор, пока её соблазнительный профиль не исчез в проёме.

— Не правда ли, Джулио проворна? — с хитрой улыбкой спросил Филиппо, имея в виду служанку, и добавил ещё более заговорщическим тоном: — Кстати, я распорядился, чтобы слуги сегодня ночевали на территории поместья.

— Слуги или служанки? — уточнил невзначай Винченсо вкрадчивым голосом.

Все поняли и намёк Филиппо, и намерения Винченсо, выражая это понимание дружным смехом. Здесь не надо было ничего дополнительно пояснять и оправдывать: Винченсо был единственным в их компании, кто не состоял в браке, хотя бы и неофициальном, как Галилей. Знание о возможной добрачной связи их друга этой ночью не покинет стен помещения.

Дальше, как водится, разговор зашёл о женщинах и их нравах, с соблюдением всех приличий. И в этот момент Галилея посетила странная, пугающая его самого мысль. Если добрачная связь Винченсо приведёт сегодня к беременности Джулии, то Галилей наверняка узнает об этом. Его знакомый постарается скрыть этот факт и откупиться от несчастной. Но ситуацию можно использовать себе на пользу. Анонимно можно известить Винченсо о том, что его порочная связь не такая уж тайная. И потребовать денежного удовлетворения. Ведь деньги сейчас ему так нужны. Со всех сторон осаждают кредиторы по брачным обязательствам его безрассудных сестёр, а беспутный братец не думает брать на себя и части финансового бремени. Не оправдана ли будет в таком случае его подлость ответом на несправедливость этого мира?

Галилей содрогнулся от мимолётной тени этого гнусного замысла, нашёптанного сатаной. Несмотря на трения с некоторыми клириками по вопросу физической картины мира, он взвешивал свои поступки на весах нравственности христианского учения. Мерзкий шантаж друга возможен был, наверное, в одном из бесчисленных миров Бруно, но только не в этом! Но всё же не просто так заползла змеёй эта гнусная мысль в разум мыслителя. Сильные аргументы Винченсо об относительности в недавно состоявшемся споре об устройстве мироздания задели самолюбие Галилея, что породило почву для прорастания зёрен злобы в его душе. Сейчас он с отвращением выкинул эти зёрна, но повод задуматься остался.

Галилей оглядел присутствующих.

«Все мы, если задуматься, несём особую печать греха. Фредерико, как нетрудно догадаться, — чревоугодие. Винченсо — блуд. Филиппо пристрастен к винопитию. А я, пожалуй, стал сосудом тщеславия и гордыни. Не этим ли объясняется то, что я до сих пор не отправил свой телескоп Копернику — человеку, который первый этого достоин? Не из ревности ли к славе первого защитника гелиоцентрической системы мира я отказываюсь послать инструмент моему другу и замечательному мыслителю? Да простит нас всех Господь, ибо не ведаем, что творим!»

Обессиленные выпитым и съеденным, собеседники теряли нить рассуждений, и разговор начал постепенно затухать. Сознание самого Галилея также начало терять чёткость, и он окончательно выключился из беседы.

Отсыпав горсть льда в бокал с вином, он взял его и, вместо того чтобы сразу выпить, поднял бокал на уровень глаз. Стал зачем-то разглядывать завихрения светло-розовой жидкости в окружении кусочков льда. И обнаружил нечто странное в поведении последних. Лёд и не думал всплывать, несмотря на то, что его плотность меньше плотности вина. В своё время связь этих фактов и их влияние на плавучесть были установлены Галилеем, а теперь получается что?

«Ну вот, начинается» — подумал он с грустью и поднёс бокал к губам.

Глоток он так и не сделал, поскольку увидел странные перемены в окружающей обстановке. Все люди и предметы были на месте, но их контуры стали чуть более размытыми. Это, а также изменившаяся цветовая гамма создавали ощущение нереалистичности происходящего.

8. Эксодус

Боковым зрением Галилей заметил какое-то шевеление справа от себя на стене. Обратив взгляд, он увидел, как мифический змей, изображённый на гобелене, пришёл в движение и медленно пополз вдоль полотна. Достигнув нижнего края, он начал медленно опускаться к полу, высовывая длинный тонкий раздвоенный язык.

Галилей содрогнулся и посмотрел ещё раз на бокал в своей руке: точно ли это вино из австрийских садов или какая-то отрава, сводящая людей с ума? Кусочки льда по-прежнему лежали на дне бокала. Вдруг они задрожали и один за другим выпрыгнули из напитка. Приземлившись на пол, продолжили прыжки по направлению к столу, подобно маленьким лягушатам. А на столе куропатка, которая была уже съедена, снова обросла мясом и всё так же обнимала тело свиньи. Внезапно птица вскочила на костяные ножки и побежала по столу в сторону выхода из помещения...

Ошарашенный Галилей посмотрел на своих друзей: видят ли они то же, что и он? Но они спали в креслах, запрокинув головы с широко открытыми ртами. Что-то противоестественное было в их позах и в том, как они глубоко дышали.

Раздался резкий звук. Это один из металлических кубков на длинной тонкой ножке самопроизвольно повалился на стол, расплёскивая содержимое. Из его внутренней части начали прорастать четыре чёрных то ли стебля, то ли усика. Два из них, что были покороче и потолще, загнулись концами вниз, образуя в месте сгиба суставы, и стакан пополз, отталкиваясь ими, словно ножками.

— Матерь Божья, Царица Небесная! — воскликнул Галилей, попятился к выходу, но остановился, вспомнив о своих друзьях: не мог же он бросить их в окружении этой чертовщины!

Сперва подбежал к Филиппо и принялся отчаянно трясти его за плечо. Голова друга, не открывая глаз, слегка приподнялась. И, к ужасу Галилея, из раскрытого рта Филиппо появился змеиный хвост! В гадине, вываливающейся изо рта друга, можно было узнать змея, ранее покинувшего гобелен. Не оставалось сомнений, что друзей в этом помещении уже нет. Как нет ничего, что могло его здесь удержать.

Галилей метнулся к выходу. Но выхода не оказалось: проём с арочным сводом был заложен кирпичом.

— Пытаешься убежать от самого себя? — послышался за спиной чей-то вкрадчивый голос. Расходящийся эхом, он шёл откуда-то из глубин и, несмотря на жуткое звучание, вызывал не испуг, но странное любопытство.

Галилей обернулся в сторону предполагаемого источника звука. Это было где-то в области обложенной досками ямы, о которой предупреждал Фредерико. Или тот, кем назывался Фредерико. Досок не было. А из вымощенного по краям кирпичами круглого отверстия исходило синеватое свечение, которое с каждым мгновением становилось всё более насыщенным.

Неизъяснимым образом этот свет манил к себе, и Галилей сделал несколько осторожных шагов по направлению к люминесцирующей яме. Из отверстия послышался тот же вкрадчивый, повторяющийся эхом голос:

— Солнце окрасит золотом глади воды. Воздух отдаст земле дарованное тепло. Лишь внимающий разум эту искру хранит. Множа истину, вернёт её смертоносным огнём.

Этот напев казался знакомым и, исполненный тем же леденящим душу голосом, неизъяснимым образом манил к себе. Галилей боковым зрением заметил шпагу, которую Фредерико прислонил к стене при входе в помещение. Проблема заключалась лишь в том, что она была достаточно близко к отверстию, из которого доносились жуткие напевы. Но вариантов оставалось не так много, и Галилей сделал ещё несколько осторожных шагов по направлению к оружию.

Как только он положил руку на эфес шпаги, земля под ногами задрожала, а затем и всё помещение оказалось сотрясаемым какой-то страшной внешней силой.

Дальше произошло то, что навсегда изменило его жизнь, и только Провидению (если вы в него верите, уважаемый наблюдатель) известно, как он не отключился в этот момент. Из ямы к потолку взметнулся огромный змееподобный монстр! Длинное и одновременно широкое, покрытое чешуёй тело венчалось вытянутой головой, сочетавшей в себе одновременно черты льва и змеи. Из её височных частей произрастали два загнутых рога, ещё один кривой помещался в центре головы. Из раскрытой пасти с массивными острыми зубами вываливался длинный раздвоенный язык. Змеиное тело лишь немного высунулось из ямы, а нижняя его часть неизвестно насколько далеко простиралась в недрах подземелья. По бокам его видимой части имелось по ряду коротких лап, увенчанных каждая одним длинным загнутым когтем. Порождаемое этими рядами сходство с гигантской сороконожкой внушало омерзение, сопоставимое лишь с ужасом, внушаемым ощерившейся пастью монстра.

От увиденного Галилей потерял равновесие и повалился спиной на пол. Но вовремя сгруппировался, разогнулся и, не вставая, вытянул вперёд руку со схваченной во время падения шпагой.

— Кто ты, чудовище? — закричал в ужасе Галилей, отползая к стене и продолжая держать оружие в направлении неведомого врага.

— Моё имя ты узнаешь, когда придёт пора и когда ты, мыслитель, поймёшь кое-что, — молвил змееподобный монстр своим вкрадчивым голосом. Звучание этого голоса одновременно и наводило страх, и расслабляло, словно в сознание впрыскивали яд, облегчающий задачу дальнейшего поглощения жертвы.

— Что же я должен понять? — спросил Галилей, упираясь спиной в стену и не опуская шпагу. Удивительно, что в такой ситуации он вообще мог задавать осмысленные вопросы.

— Когда ты поймёшь кое-что о самом себе, — продолжил монстр. — Тебе открылись многие тайны мироздания, и многое ещё суждено постичь. Твои открытия бросают вызов картине мира, слагаемой умами на протяжении столетий, и помогают заново находить подтверждение древним истинам. Природа словно расступается перед твоим стремлением узнать её тайны. А новые миры открываются тебе, как по приглашению, мыслитель. Но, видя свойства вещей так, как не способны остальные, пытался ли ты понять, что на самом деле движет тобой, когда ты постигаешь законы мироздания?

Галилей поднялся на ноги, продолжая держать оружие наготове. Тот факт, что это чудовище ведёт с ним осмысленную беседу, внушал надежду, что его не собираются пожирать. А иначе зачем эта прелюдия в форме рассуждений?

— Итак, задавался ли ты вопросом о природе своих побуждений? Что заставляет тебя преодолевать сомнения окружающих, сносить клевету завистников, находить время на открытия, когда тяготы быта и финансовое бремя давят с возрастающей силой? Немногие бы выдержали превратности твоего пути, Галилей!

— Я действую из любви к истине, — включился он в диалог, рассудив, что пока беседа спасает его от чего-то худшего.

В этот момент показалось, что уголки пасти монстра чуть приподнялись, вертикальные чёрточки зрачков расширились, а сами глаза немного сузились. Его будто рассмешил ответ про истину.

— Допустим. А задумывался ли ты, мудрец, что даёт этому миру истина? Зачем истина нужна людям?

— Потому, что они должны знать правду, — неуверенно ответил Галилей. — Люди не могут находиться во мраке неведения веками.

Поставленный таким образом вопрос ввёл учёного в затруднение даже большее, чем трудности ответов на вопросы, касающиеся устройства мира.

— Так ты хочешь озарить светом истины умы людей, чтобы они стали отличать сущность вещей от теней, которые отбрасывают эти вещи в пещере их невежества? — на этот раз змееподобный монстр рассмеялся. Звучание жуткого хохота отдавалось многократным эхом, подобным тому, которое можно было слышать в горах.

А они и были в горах. Каким-то непостижимым образом комната, в которой они находились, исчезла, а взору предстала гряда горных пиков, обвитых белыми облаками. Сам же Галилей обнаружил себя привязанным цепями к скале на огромной высоте. Кроме набедренной повязки, на нём ничего не было, и порывы ледяного ветра пронизывали его до самых костей. Каждое движение, насколько это позволяли путы, отдавалось сильной болью при соприкосновении с неровной поверхностью скалы.

Его чудовищный собеседник предстал теперь в виде огромного орла, что кружил вокруг привязанного пленника пока без сближения. По какой-то причине можно было угадать в облике хищной птицы того монстра, что завёл до этого странный разговор. Когда орёл снова показался с левой стороны, он обратил свой взгляд к Галилею и продолжил речь: