Последняя чистая кровь

— Зачем?

— Потому что голодный человек честнее, — ответил он, подходя ближе, и что-то в его движении было другим сегодня — не той расчётливой холодностью, к которой я успела привыкнуть, а чем-то более взведённым, будто он тоже боролся с чем-то внутри себя всё это время, пока меня не было в поле его зрения. — Расскажи мне о Викторе. Не о рыбаке.

— Я не знаю никакого Виктора.

Он оказался рядом быстрее, чем я успела отреагировать, — колено на край койки, рука, скользнувшая мне под подбородок так же, как в прошлый раз, только на этот раз она не остановилась там. Пальцы сомкнулись вокруг моего горла и большой палец лёг ровно на пульс, бешено колотящийся под кожей.

— Врёшь, — произнёс он тихо, почти у самых моих губ, и в ту же секунду, прежде чем я успела ответить, в голове вспыхнула чужая мысль, ясная и чёткая, будто произнесённая вслух прямо у меня внутри:

Она держится дольше, чем должна была.

Я замерла. Он этого не заметил — или заметил, но не подал вида, — и хватка на моём горле не ослабла, только большой палец качнулся на пульсе, будто он прислушивался к моему сердцу через кожу. От этой близости, от тепла его ладони на моей шее внутри меня будто что-то оборвалось — не от страха, хотя страх тоже был, а от чего-то более примитивного, более жаркого, чему я не готова была позволить существовать.

И тогда пришла вторая мысль — резче первой, будто он сам оборвал себя на полуслове где-то внутри собственной головы:

Не смотри на неё так. Ты должен её убить.

Я вздрогнула так сильно, что он это почувствовал — по тому, как напряглись мои пальцы на его запястье, по тому, как сбилось моё дыхание, — и его глаза сузились, вглядываясь в моё лицо с новой, острой настороженностью.

— Что ты сделала? — спросил он резко, не убирая руки.

— Я услышала тебя, — прошептала я, и голос дрожал сильнее, чем мне хотелось бы. — Твои мысли. Что я держусь дольше, чем должна была. И… что ты должен меня убить.

Что-то мелькнуло в его лице — не удивление, а узнавание, будто он подозревал именно это и всё равно оказался не готов услышать подтверждение вслух. Хватка на моём горле дрогнула, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот отпустит меня совсем.

— Это ничего не значит, — сказал он резко, будто убеждая не столько меня, сколько себя самого. — Мысли — это ещё не решение.

— Ты хочешь меня убить. — Голос дрожал, но я заставила себя договорить. — Ты сам это сказал. Внутри себя, но сказал.

Он не ответил сразу. Челюсть напряглась, взгляд метнулся куда-то в сторону — впервые за всё время он избегал смотреть мне в глаза, — и в этом было больше правды, чем в любых словах, которые он мог бы произнести.

— Это моя работа — решить, что с тобой делать, — произнёс он наконец, тише, чем раньше. — Не твоя — знать, что творится у меня в голове, пока я это решаю.

Его пальцы всё ещё лежали на моём горле, но хватка стала другой — не угрозой, а чем-то тяжёлым, неуверенным, будто он сам не понимал, почему до сих пор не убрал руку.

Дальше по коридору хлопнула дверь — глухо, далеко, — и он отпрянул так резко, будто очнулся от того, во что едва не позволил себе провалиться. Рука соскользнула с моего горла, оставив кожу гореть там, где только что была его ладонь, и он поднялся, отступил на шаг, вновь запечатывая лицо привычной непроницаемостью.

— Еду принесут, — бросил он уже от двери, не оборачиваясь. Потом всё же остановился, и, не глядя на меня, добавил тише: — И советую тебе научиться не слышать меня, Амелия. Ради нас обоих.

Дверь закрылась, и я осталась одна — с обожжённой памятью о его ладони на своей коже и абсолютно новым, пугающим осознанием: что бы отец ни прятал во мне все эти годы, оно только что проснулось. И часть меня, к своему ужасу, вовсе не хотела, чтобы оно засыпало снова…

Глава 11

МАТЕО

Ладонь всё ещё помнила её пульс, когда я поднимался наверх, — быстрый, отчаянный стук под тонкой кожей, который не желал выветриваться, сколько бы этажей ни отделяло меня теперь от той бетонной комнаты.

Я знал, что должен доложить об этом немедленно. Не потому что хотел — каждая клетка тела противилась мысли о том, чтобы произнести это вслух, будто озвучивание сделало бы произошедшее более реальным, чем оно уже было, — а потому что скрывать подобное от семьи было той роскошью, которую я не мог себе позволить, что бы ни творилось у меня внутри.

— Она не пустая, — произнёс я, садясь напротив Виттарио. — Разум. Читает мысли. Или, по крайней мере, услышала одну из моих — достаточно ясно, чтобы повторить мне её же словами.

Витторио отложил ручку, которую держал в руках, медленно, будто это давало ему время обдумать услышанное прежде, чем отвечать.

— Фиксаторы должны были это предотвратить.

— Должны были. — Я потёр переносицу, чувствуя, как усталость последних дней наконец даёт о себе знать всерьёз. — Но не предотвратили.

— Объясни.

Я не был уверен, что могу объяснить достаточно хорошо — сам всё ещё пытался разобраться в произошедшем, — но заставил себя сложить это в слова, насколько получалось:

— Она была на грани. Голод, три дня без сна по-настоящему, эмоциональное состояние, о котором мы даже не говорим, потому что, полагаю, оно очевидно. Фиксаторы рассчитаны сдерживать обычный дар. Они никогда не тестировались против того, что, возможно, есть у неё.

Витторио понял раньше, чем я договорил, — по глазам было видно.

— Три дара сразу, — сказал он тихо.

— Или потенциал для всех трёх сразу. Я не знаю точно, насколько это меняет расчёт для металла, но, кажется, при достаточном стрессе то, что в ней есть, способно продавить сдерживание, которое остановило бы любого другого. Ненадолго. Но способно.

Витторио поднялся, подошёл к окну, глядя на город так, будто ответ мог обнаружиться где-то там, в утреннем свете, отражённом от соседних башен.

— Значит, фиксаторы — не решение. В лучшем случае — временная мера.

— Похоже на то.

Он развернулся ко мне, и в его взгляде появилось что-то, чего я боялся с той самой секунды, как понял, что должен рассказать ему о случившемся, — расчётливый интерес человека, который всю жизнь искал именно такое подтверждение, именно такую возможность.

— Тогда нам нужно знать точно, с чем мы имеем дело, Матео. Не догадки. Не обрывки одной вырвавшейся мысли. Полную картину: сколько даров, насколько сильных, насколько она способна ими управлять и насколько — нет.

— Ты говоришь про испытания.

— Я говорю про то, что восемнадцать лет мы гонялись за призраком, а теперь этот призрак сидит в подвале этого самого здания, и мы понятия не имеем, что именно у нас в руках. — Голос его стал тверже, тем самым тоном, каким он говорил, принимая решения, которые не подлежали обсуждению. — Соберу остальных сегодня же вечером. Нужен протокол — контролируемые условия, постепенное повышение нагрузки, наблюдение за реакцией каждого дара по отдельности, если получится их различить.

Что-то во мне взбунтовалось при этих словах — резко, инстинктивно, прежде чем я успел это в себе подавить, — представив её на месте подопытной, в условиях, спроектированных, чтобы вытянуть из неё максимум с минимальной заботой о том, что это будет ей стоить.

— Она и так на пределе, — сказал я, и голос прозвучал жёстче, чем я рассчитывал. — Ещё одна встряска такого рода, и мы либо сломаем её окончательно, либо не получим ничего полезного, потому что человек на грани срыва — плохой источник достоверных данных.

Витторио посмотрел на меня долгую секунду, тем самым взглядом, каким смотрел, когда пытался прочитать меня насквозь, и я почувствовал, как что-то во мне сжимается под этим взглядом сильнее, чем должно было бы.

— С каких пор тебя волнует её комфорт? — спросил он тихо.

— Меня волнует достоверность данных, — ответил я, и даже сам не был уверен, насколько это правда.

— Хорошо. — Он не стал спорить, хотя по лицу было видно, что мой ответ его не убедил ни на секунду. — Тогда ты и составишь протокол. Раз тебя так заботит его качество.

Это прозвучало не как уступка, а как проверка — Витторио редко делал что-то без второго смысла, — и я понял, что он не столько поручает мне задачу, сколько наблюдает, что я с ней сделаю: попытаюсь ли я смягчить условия ради неё, или проведу всё с той же холодной эффективностью, с какой действовал бы в отношении любого другого актива, попавшего к нам в руки.

— Хорошо, — сказал я, поднимаясь. — Составлю протокол.

— Матео.

Я остановился у двери.

— Что бы ты ни чувствовал к этой девчонке, — сказал он, не глядя на меня, снова уставившись в окно, — помни, откуда взялась её кровь. Помни, чья кровь на её руках, даже если сама она об этом не подозревала до этой недели.

Я вышел, не ответив, потому что ответить было нечем — потому что где-то между бетонной камерой и этим кабинетом я перестал быть до конца уверен, что помню это так же чётко, как должен был бы.

Глава 12

АМЕЛИЯ

Я не успела даже толком уснуть, когда грохот металла о металл вырвал меня из полудрёмы — не дверь, поначалу, а именно звук, резкий, чужой, слишком громкий для этих стен, — и в следующую секунду в комнате уже были трое, все в одинаковой тёмной форме, без лиц, которые я могла бы запомнить, потому что смотрела не на лица, а на руки, схватившие меня прежде, чем я успела подняться с койки.

— Что вы делаете?! — Голос сорвался на крик, но крик не помог — меня подняли на ноги грубо, не заботясь о том, что ноги подкашивались после стольких дней без нормальной еды, и потащили к двери так быстро, что я едва успевала переставлять босые ступни по холодному полу, чтобы не упасть.

Коридор за дверью оказался длиннее, чем я себе представляла, — бетон сменялся то плиткой, то снова бетоном, лампы мелькали над головой слишком быстро, чтобы сосчитать, и я пыталась вырываться, пыталась упереться пятками в пол, но хватка на моих руках была железной, в буквальном смысле — на запястьях у державших меня людей я успела заметить те же наручники-обручи, что и на своих собственных, только явно предназначенные не для сдерживания, а для того, чтобы удерживать меня, не боясь ответного удара.

Меня втолкнули в другую комнату — ярче освещённую, холоднее, с белыми стенами вместо серого бетона, с запахом, от которого к горлу подкатила паника ещё до того, как я успела его опознать: спирт, металл, что-то стерильное и оттого ещё более пугающее, чем грязная камера, из которой меня только что вытащили.

Посреди комнаты стояло кресло — не обычное, а с ремнями по подлокотникам, по подножке, с чем-то вроде медицинского штатива рядом, увешанного инструментами, которые я не успевала разглядеть, потому что меня уже усаживали в него силой, пристёгивая запястья, лодыжки, грудь одним широким ремнём поперёк тела, вжимающим меня в спинку так, что вдохнуть полной грудью стало почти невозможно.

— Пожалуйста, — прошептала я, ненавидя себя за это слово, за то, как жалко оно прозвучало, но не в силах остановиться. — Пожалуйста, объясните, что происходит.

Никто не ответил. Женщина в белом халате подошла сбоку — лицо спокойное, будто она делала это тысячу раз до меня и сделает ещё тысячу после, — и взяла мою руку, поворачивая её так, чтобы видеть сгиб локтя.

— Не двигайся, — сказала она, и это было первое, что вообще прозвучало похожим на обращение ко мне за всё это время. — Будет легче, если не будешь дёргаться.

— Мне нужно знать, что вы…

Игла вошла резко, без предупреждения, без той доли секунды подготовки, которую я успела бы использовать — и я вскрикнула, дёрнувшись против ремней, которые держали крепче, чем я рассчитывала. Кровь потекла в пробирку, тёмная, быстрая, и я смотрела на неё, чувствуя, как паника подкатывает волнами, одна за другой, потому что что-то в этом было настолько ниже любого достоинства, любого выбора, что я не находила внутри себя, за что зацепиться.

Одна пробирка. Вторая. Женщина работала методично, меняя их с быстротой, говорившей об огромном опыте, и с каждой новой сменой я чувствовала себя всё меньше человеком и всё больше — образцом, материалом, тем самым «активом», о котором, наверное, говорили где-то в этом здании люди, никогда не видевшие моего лица.

— Зачем вам моя кровь? — спросила я, и на этот раз голос дрожал уже не от страха, а от чего-то более горячего, поднимающегося откуда-то из глубины, той самой глубины, что впервые дала о себе знать вчера в подвале.

Женщина не ответила. Зато откуда-то сбоку, из-за стеклянной перегородки, которую я не заметила раньше, — тёмной, полупрозрачной, за которой угадывались силуэты, — донёсся звук открывающейся двери, и я повернула голову ровно настолько, насколько позволяли ремни.

Матео стоял там. Не входил, не подходил ближе — просто стоял за стеклом, руки скрещены на груди, лицо непроницаемое, как в первый день, и смотрел на меня так, будто был совершенно посторонним человеком, случайно оказавшимся не в том коридоре.

Что-то во мне сломалось при виде этого взгляда сильнее, чем от иглы в руке, — потому что после вчерашнего, после его пальцев на моём горле, после того жара, что я всё ещё чувствовала под кожей, эта холодность казалась предательством, хотя я и понимала, насколько нелепо было ожидать чего-то другого.

Женщина закончила с последней пробиркой, прижала ватку, закрепила её пластырем резким, безразличным движением, и отступила, освобождая место кому-то другому — мужчине постарше, с планшетом в руках, который подошёл и без единого слова начал прикреплять электроды к моим вискам, к запястьям, туда, где под кожей, я знала теперь точно, билось что-то большее, чем просто пульс.

— Мы начнём с малого, небольшой стресс-фактор для начала. Посмотрим на реакцию.

Я перевела взгляд обратно на стекло. Матео всё ещё стоял там, неподвижный, и на долю секунды — я готова была поклясться в этом — что-то дрогнуло в его лице, прежде чем он снова спрятал это за привычной маской.

А потом мужчина с планшетом кивнул кому-то за моей спиной, и комнату захлестнул звук — оглушительный, резкий, направленный прямо на меня, — и я закричала, не в силах сдержаться, пока ремни впивались в кожу, а мир вокруг превращался в белый, режущий уши хаос.