Пангея

Генерал Кейси снова и снова прокручивал в уме план сражения, стараясь предусмотреть всё, что могло пойти не так. Исход боя либо оставит южные границы открытыми для новых ударов южноамериканской армии, либо наконец обеспечит их безопасность на долгие годы.

Внезапность давала огромное преимущество в наступлении; технологическое превосходство могло изменить соотношение сил; крепкая оборона — лишить противника инициативы; информация ценилась не меньше боеприпасов. Еда, электричество, топливо, роботы, танки «Гепард», дистанционно управляемые машины и прочие припасы были готовы отправиться в пасть чудовищу войны. Солдаты будут гибнуть, но этого не избежать. Если сражение пойдёт по плану, погибших будет меньше. Генерал Кейси был готов пожертвовать столькими людьми, сколько потребуется, лишь бы добиться победы.

Глава 2

— Ужасные помидоры, — сказал старик. — Вы их пробовали? Никакого вкуса!

— Это правда, — ответил Арт.

— Вот откусываешь помидор, — продолжал старик, — и всеми вкусовыми сосочками предвкушаешь вкус жаркого лета: чуточку кислоты, чуточку сладости, лёгкую горчинку кожицы. А откусишь от этого — и ничего не чувствуешь. Просто… не знаю… что-то теперь лежит у тебя во рту. Вот и всё.

— Согласен. — Арт ждал завтрак в кафе на Малберри-стрит. Старик за соседним столиком упорно пытался завязать разговор. Как и во всех манхэттенских кафе, места здесь было мало, и столики стояли вплотную друг к другу. Внутри, где работал кондиционер, всё было занято, но Арт и сам предпочитал сидеть снаружи, на жаре, во влажном воздухе.

— Держать во рту что-то безвкусное — занятие скучное и бессмысленное, — продолжал старик. — Так что остаётся перейти к делу и начать жевать этот помидор. Верно?

— Можно и так сказать, — ответил Арт.

— И все детские воспоминания о том, как летним субботним утром ты искал спелые помидоры в бабушкином огороде, рассыпаются, прежде чем успеешь проглотить, — старик посмотрел на ломтик помидора у себя на тарелке и откусил от него. — Хоть на ощупь похоже, — продолжил он, прожевав. — Скоро сельскохозяйственные комбинаты начнут штамповать нечто, что даже с виду не будет похоже на помидор. По мне, уж лучше помидор пусть выглядит как кирпич, но на вкус будет настоящим. Понимаете, о чём я?

— Кажется, понимаю, — ответил Арт. — Но бабушки с огородом у меня никогда не было.

С утра Арту было тоскливо, но он сомневался, что этот разговор поможет справиться с меланхолией. Официант принёс бокал белого вина. Вино было холодным, и на стекле сразу осела роса из влажного воздуха.

— Откуда же вам знать? — спросил старик. — Вы слишком молоды. И лето в Европе, как я, не проводили. Кстати, меня зовут Питер.

— Рад знакомству, Питер. Я Арт.

— Очень приятно, — сказал Питер. — Как вам это прекрасное нью-йоркское утро в разгар лета?

Арт посмотрел на Питера. Тому, наверное, было под семьдесят. Седые волосы, несколько тщедушный вид. Он походил на тех, кто горячится сверх меры и сетует, что до «Нравственного единства» всё было лучше. На тех, кто наговорит такого, что неприятности потом будут у окружающих.

— Что ж, детские воспоминания о помидорах можно заменить небольшим количеством вина, — продолжил разговор Арт.

— Да, вино делает жизнь немного приятнее, не правда ли? — отозвался Питер.

— Безусловно, — сказал Арт. Официант принёс завтрак, и он принялся есть.

— Но всё-таки подумайте о помидорах, — продолжал Питер. — Люди живут себе спокойно и ни разу не задумываются, какими помидоры должны быть на вкус. А я помню, как в детстве ел помидор — такой вкусный, что хотелось съесть ещё один, и ещё. Они были тёплые, нагретые палящим летним солнцем, и, стоило откусить, сок летел во все стороны. Но это было неважно: ты ведь на улице, в огороде, и рядом шланг — можно смыть сок с рук и со щёк. Теперь люди даже не знают, чего лишены. Объяснить это невозможно! Как объяснить такое сложное, сокровенное ощущение, как вкус? Слов не хватит. Тут нужно стихотворение написать, чтобы передать это чувство. Но кто станет читать стихи о помидорах?

Вино, на вкус Арта чуть сладковатое, сделало беседу интереснее, и тирады Питера даже начали его забавлять.

— Я скучаю по тому вкусу всякий раз, когда жую ватный комок современного помидора. Мне хочется чего-то лучшего, потому что я знаю: лучшее существует. Я его помню. Память — могучая сила. Но попробуйте объяснить причину вашей ностальгии вон той милой молодой официантке — она не поймёт, о чём вы. Все слова поймёт, а смысла — нет. Мы не можем представить себе что-то в лучшем виде, если сами никогда этого лучшего не знали.

— Вы правы, — сказал Арт. — Но не думаю, что кто-нибудь отказался бы от помидора повкуснее.

— Не отказался бы, конечно. Но большинству и в голову не придёт его искать, — заявил Питер. — Можно ухудшать людям жизнь, а следующее поколение уже не помнит того, что помнило предыдущее. Каждое новое поколение начинает с нуля и считает нормальным всё, что ему подают. Если помидоры на вкус как вата, значит, такими им и полагается быть. Вспомните книги девятнадцатого века. Каждый раз читаю — и чувствую себя обманутым. Как будто мои родители забыли, как жили и что ели их предки. Да, те люди не летали на суборбитальных кораблях и не держали роботов-горничных, зато у них была вполне приличная еда, а к ней — вкусные вина. А теперь со всеми этими ценностями «Нравственного единства» — или, как я их называю, безнравственными запретами — нам остались ватные помидоры, четыре сорта белого вина и пять красного.

Направление, которое принимала беседа, начало тревожить Арта.

— Я к тому, что сколько ни пытайся забыть тот вкус, не забудешь, — продолжал Питер. — Будешь помнить всегда, и каждый следующий помидор, который попробуешь, будет тебя немного огорчать.

— Пожалуй, закажу ещё бокал, — сказал Арт и позвал официанта.

— Можно ведь сказать, что и вся жизнь бывает как эти помидоры, — сказал Питер, допивая кофе. — С виду жизнь, все положенные признаки на месте: хорошая работа, приличная машина, выходные, семья. А всё-таки не жизнь. Понимаете? Будто помнишь, какой она должна быть. А нынешняя кажется жалкой подделкой под настоящую — как этот помидор: пресной и безвкусной. Бывало у вас такое чувство?

— Возможно, — ответил Арт. — Но обсуждать это бессмысленно. Какова бы ни была наша нынешняя жизнь, другой у нас нет, и нужно её ценить. Разве не в этом идея?

— Идея! — воскликнул Питер. — Идей миллионы, только некому довериться, чтобы узнать, какая из них верна.

— А какая идея у вас? — спросил Арт.

— Никаких идей. Только случайные мысли, за которыми стоят другие мысли, — сказал Питер.

Питер расплатился прямо за столиком и поднялся.

— Что ж, было приятно поговорить с вами, молодой человек, — сказал он. — Надеюсь, как-нибудь ещё увидимся.

— Мне тоже было приятно, — сказал Арт. — Уверен, ещё встретимся.

По дороге домой Арт вглядывался в лица встречных прохожих. В этом городе, полном людей, он чувствовал себя совершенно одиноким. Мир вокруг казался очень довольным собой и вместе с тем очень хрупким. Люди занимались привычными делами, не замечая, что лёгкий северный ветерок, навевающий сон, — возможно, лишь умиротворяющее затишье перед чудовищной бурей. Мир мог погибнуть уже через пять минут. Арт подумал, что чувствует себя мухой на стене, на которую вот-вот обрушится мухобойка. Если повезёт, у него останется секунда, чтобы понять, какая беда стряслась; а может, удар сразу лишит его сознания, и он даже не узнает, что произошло. Он чувствовал себя бессильным. Возможно, мир доживал последние мгновения, а людям не давали времени даже осознать свою гибель, не то что предотвратить её.

Глава 3

В тот день из Калифорнии прилетала Меган. Арт с нетерпением ждал встречи и хотел встретить её в космопорту. Он зашёл в цветочный магазин за букетом оранжевых роз, а потом сел на поезд до космопорта имени Джона Кеннеди. Там, как всегда, было оживлённо: рейсы прибывали со всего света. Проходя через раздвижные двери у входа, Арт всякий раз чувствовал, будто ступает в волшебный портал. Переступаешь порог, регистрируешься на рейс — и через три часа можешь оказаться в любой точке мира. Нужно лишь выбрать подходящий перелёт: обычный — до ближайших городов восточного побережья, сверхзвуковой — на другой конец страны, суборбитальный — в Австралию или Азию.

Арт приехал в космопорт около восьми вечера. Терминал сверхзвуковых рейсов был полон людей: одни летели по делам, другие возвращались из летних отпусков. Потолок, покрытый светоизлучающими элементами, служил гигантским экраном, на котором картины природы соседствовали с указателями, помогавшими найти дорогу в разные части космопорта. Когда вошёл Арт, на потолке плыли лиловые облака, подсвеченные заходящим солнцем.

Рейс Меган из Сан-Франциско прибыл с получасовым опозданием. Она появилась в зоне прилёта и уверенно направилась прямо к выходу, потом окинула взглядом зал и словно случайно заметила Арта.

— Арт! — воскликнула она и улыбнулась. Она помахала ему, и Арт поспешил навстречу.

— Как мило с твоей стороны! — сказала она, заметив букет.

— Чудесные цветы! Спасибо! — сказала Меган. Когда Арт попытался поцеловать её в губы, она отвернулась, и поцелуй пришёлся в щёку. Она рассмеялась, потом улыбнулась, глядя Арту в глаза.

— Ты такой милый. Знаешь об этом? — сказала она.

В манере Меган говорить была какая-то театральность. Арт никогда не мог понять, искренна она или играет роль. Она поцеловала его в щёку и понюхала цветы, а Арт стоял и смотрел на неё, наслаждаясь долгожданной встречей и стараясь не думать о том, что будет дальше. Он смотрел на её светлые волосы, на длинную шею и вдыхал розовый аромат её духов.

— Я так устала! Ты торопишься? — спросила она.

— Нет, в общем-то. А что? — ответил он.

— Давай выпьем по бокалу вина, прежде чем ехать! — предложила Меган. — Здесь есть бар? — спросила она, оглядываясь.

— Кажется, да. — Арт посмотрел на экран под потолком и нашёл указатели к ресторанам.

— Здесь куда оживлённее, чем в Сан-Франциско, — заметила Меган. — Столько людей.

— Иногда в космопорту мне хочется прямо на месте купить билет и отправиться туда, где я ещё никогда не был, — сказал Арт.

— Да, да! — воскликнула Меган. — Хочешь сделать это прямо сейчас?

— Прямо сейчас? — Арт такого не ожидал. — А куда бы ты хотела?

— Не знаю, куда угодно, — улыбнулась она.

— Но ты ведь только прилетела! Ты ещё Нью-Йорка не видела, — сказал Арт, подходя к входу в бар.

— Наверное, ты прав, — сказала она. — Но как-нибудь надо попробовать. — Она улыбнулась.

Они сели за маленький столик. Меган вертела на пальце кольцо, а Арт заказал два бокала вина.

— Это моё счастливое кольцо, — сказала она. — Мне его бабушка подарила.

— А почему счастливое? — спросил он.

— Ой, не знаю, просто с ним мне спокойнее, — ответила Меган. — Почему ты так нервничаешь? — спросила она, глядя на него.

— Нервничаю? Правда? — Арт подыскивал слова, но они не шли на ум. — Не знаю. Просто я очень рад тебя видеть.

— Ты иногда такой славный! — улыбнулась Меган.

— А в остальное время? — спросил Арт.

— Бываешь довольно напористым. — Меган посмотрела на Арта, и в её глазах мелькнула злость.

— Да, я знаю, — сказал он, оглядываясь. — Стараюсь таким не быть.

Несколько секунд они молчали, каждый думая о своём, и ждали вино. Когда его принесли, Меган оживилась.

— Ну, рассказывай, как ты жил? — Она снова улыбнулась.

Арт представлял их отношения как два маятника, качающихся рядом, но с чуть разной частотой. Иногда казалось, что они движутся совершенно синхронно, но спустя несколько месяцев ритмы расходились и движения становились совершенно несогласованными. У них бывали периоды райского блаженства, когда они были счастливы вместе, затем через несколько месяцев что-то начинало разлаживаться, и в какой-то момент Меган внезапно уходила, иногда ни слова не сказав. Просто собирала все свои вещи, садилась в такси и исчезала. В первый раз Арт пытался ей звонить, но быстро понял, что никаких объяснений не получит. Постепенно он привык к тому, что время от времени обнаруживал исчезновение всех её вещей. Теперь Арт уже не помнил, сколько раз Меган его бросала и сколько раз они снова влюблялись друг в друга.

Но они становились старше, менялись. Арт надеялся, что, может быть, на этот раз всё будет иначе. Последний раз они расстались больше года назад. Несколько месяцев назад, когда Арт ездил в Калифорнию по работе, они снова начали общаться. Его всегда удивляло, как долго они могут разговаривать. Темы для разговоров казались неисчерпаемыми. В тот день, когда они встретились в Калифорнии, они гуляли в парке, а в конце вечера поцеловались. Арт чувствовал, что их колебания снова начинают совпадать. Он спросил, не хочет ли она приехать к нему в Нью-Йорк, втайне надеясь, что она у него поселится. К его удивлению, она согласилась приехать в гости.

Теперь они сидели рядом в такси, ехавшем по полосе для беспилотного транспорта на Манхэттен. Их такси без водителя тихо катилось по сонным кварталам Бруклина. Экран компьютера впереди всякий раз включался снова через минуту после того, как Арт его выключал. Он проецировал посреди салона трёхмерные рекламные ролики. Арт убавил звук насколько возможно и приглушил яркость экрана.

— Как у тебя на работе? — спросила Меган. — Тебе всё ещё нравится твоя работа?

— Нормально, — сказал Арт. — Работа не самая лучшая на свете, но лучшая из тех, что я могу получить. Меня всё пытаются перевести на руководящую должность, а мне сама мысль о работе начальником кажется ужасной.

— Ну да, но знаешь, если ты действительно хочешь повышения, может, это и есть твой путь, — заметила Меган.

— Не знаю, — сказал Арт. — Я хорошо делаю своё дело. А руководить — это, по-моему, совсем другая работа, которой меня никто не учил и к которой у меня, честно говоря, нет способностей.

— Ну, тогда и не берись, — сказала Меган и рассмеялась.

Арту нравился смех Меган. Он означал, что она в хорошем настроении и что на какое-то мгновение их хрупким отношениям ничто не угрожает. Он взял её за руку.

— Что такое? — спросила она с улыбкой.

— Ничего, — сказал Арт. — Ты не против?

— Нет. — Улыбка исчезла с её лица, и она посмотрела Арту в глаза. Он никогда не мог понять, о чём она думает, когда смотрит так серьёзно. Ей страшно? Она пытается что-то решить?

— В любом случае начальником я становиться не собираюсь, — продолжил он. — Мне нравится что-то создавать, пусть даже это такое старомодное занятие, как писать газетные статьи и иногда брать интервью по радио. И всё-таки, наверное, стоит считать комплиментом то, что начальству нравится моя работа и меня хотят повысить. А ты? Как думаешь, снова начнёшь работать?

— Может быть, когда-нибудь, — ответила она. — Меня уже тошнит от этого всеобщего увлечения «Нравственным единством», — сказала Меган, отпуская руку Арта. — Я, конечно, христианка и всё такое, но, по-моему, неправильно ограничивать поступки людей религиозными писаниями.

— Согласен, — сказал Арт. — И даже не самими писаниями, а определённым их толкованием, удобным тем, кто сидит в Белом доме и в Проектном комитете «Нравственного единства».

— Просто не понимаю, почему большинство людей с этим мирятся, — пожаловалась она. — Как будто им совершенно всё безразлично! Наверное, за последние двадцать лет «Нравственное единство» сделало немало хорошего. Знаешь, они всё говорят, что строили школы, стадионы, всякие учреждения. Но теперь они скупают частные колледжи и навязывают свою учебную программу. Это же безумие!

— Знаю, — вздохнул Арт. — Они полностью захватили нашу социальную систему и теперь навязывают свои взгляды молодым студентам.

— Да, разве это правильно? — спросила она.

— Конечно, нет, — ответил Арт и отвёл глаза.

Несмотря на удручающую политическую обстановку в стране и неприятности на работе, Арт чувствовал себя счастливым. Рядом была любимая женщина. Он смотрел на неё, пока она глядела в окно. Они ехали из Бруклина по дороге вдоль бывшей береговой линии. Теперь, когда уровень моря понизился, эти земли можно было застраивать. К югу тянулись пустынные равнины, некогда бывшие дельтой Ист-Ривер. Тонкая полоска Гудзона — вот всё, что осталось от Нью-Йоркской гавани у южной оконечности Манхэттена. Статуя Свободы высилась, словно маяк, на правом берегу реки, там, где прежде находился остров Свободы.

Дорога повернула на запад и пошла по равнине, некогда бывшей дном Ист-Ривер, к старому Бруклинскому мосту. Автомобили по нему больше не ездили: после строительства новых дорог содержать мост стало слишком дорого. Однако его не снесли, как другие мосты через Ист-Ривер, а сохранили как историческую достопримечательность и превратили в парк. В темноте мост выглядел тихим, заброшенным и нереальным.

Меган повернулась к Арту.

— Когда смотрю на Нью-Йорк, никогда не понимаю, во сне я живу или наяву, — сказала она и взяла его за руку.

Арт поцеловал её. На этот раз она не отвернулась. Наоборот, обняла его за плечи и ответила на поцелуй.

— Как думаешь, здесь есть камеры? — Меган прервала поцелуй.

— Может быть. А почему ты спрашиваешь? Боишься, что «Нравственное единство» обвинит нас в непристойном поведении в общественном транспорте? — Шутка Арта повисла в воздухе: оба понимали, что она, пожалуй, не так уж далека от истины.

— Знаешь, это очень грустно. — Она откинулась на спинку сиденья. — Иногда мне кажется, что лучше просто переехать в другую страну.

— Звучит заманчиво, но куда поедет человек в здравом уме? — возразил Арт. — Посмотри, что происходит в Европе. Они помешались на искоренении невежества. Зашли слишком далеко в попытках передать политическую власть интеллектуально развитым людям. Ты слышала об их экспериментах с изменением человеческих генов, чтобы дети рождались умнее? В новостях говорили, что они уже много лет этим занимаются.

— Может, идея не так уж плоха, — заметила Меган. — Лучше, чем если все правила устанавливают идиоты.

— Меган, ты не понимаешь. — Арт наклонился вперёд. — Ехать некуда. Неужели ты не видишь? В Европе — диктатура так называемых интеллектуалов и высококультурных людей. Как они могут называть себя интеллектуалами, если считают, что недостаточно умные должны жить где-нибудь в другом месте? По-моему, Европа обезумела ещё сильнее, чем Америка. И, кстати, наше правительство души не чает в их Рихтере: заключает с Федерацией соглашения о дружбе, торговля между двумя континентами ещё никогда в истории не была такой оживлённой. Мы, по сути, поделили северные территории Канады и их природные ресурсы между нашими двумя странами.

— Не знаю. Должно же быть где-то лучше. — Меган повернулась к окну и посмотрела на прекрасный силуэт Манхэттена. — На каком этаже ты живёшь? — спросила она.

— На втором, — ответил Арт. — А что?

— Просто любопытно. — Меган продолжала смотреть на небоскрёбы. — Трудно представить, что кто-то живёт на втором этаже в городе, где в каждом здании не меньше пятидесяти этажей.

— Я живу в старом доме, — объяснил он, — но, если хочешь, могу перебраться на пятидесятый этаж в другом районе.

— Арт, ты же знаешь, я не это имела в виду. — Меган обернулась. В голосе её прозвучало раздражение.

— Ладно, я просто подумал, может, ты намекаешь…

— Нет, я просто спросила, — оборвала его Меган, убирая руку.

Арт почувствовал, что их маятники снова начинают расходиться. Он решил, что лучше помолчать и просто постараться насладиться этими минутами с Меган, пока она ещё здесь. Они познакомились больше десяти лет назад, и с самой первой встречи он всегда чувствовал, что вот-вот её потеряет.

На трёхмерном экране компьютера в такси шла запись выступления руководителей «Нравственного единства» на праздновании юбилея его основателя, состоявшемся на прошлой неделе. Арт залюбовался качеством записи: изображение было настолько чётким, словно он смотрел сквозь искривляющее пространство окно в другое место. Потом экран на несколько секунд погас, и на нём появилось сообщение большими красными буквами.

«Тревога! Тревога!» — гласило оно.

— Меган, посмотри-ка! — сказал Арт, указывая на экстренное сообщение. — Ты когда-нибудь видела что-нибудь подобное?

— Нет. — Она посмотрела на экран. — Что это значит?

Глава 4

Был обеденный перерыв, и городские улицы кишели служащими, уличными торговцами и вездесущими туристами. Пятая авеню оставалась такой же оживлённой и роскошной, как двести лет назад. «Кадиллак» генерала Кейси двигался по проспекту, заполненному капсулами такси и реактивными мотоциклами. Казалось, пассажиры даже не замечают, как беспилотные автомобили носят их по городу на скоростях, немыслимых для человека за рулём. Потоки машин и сигналы светофоров были синхронизированы до миллисекунды. Выход пешеходов на проезжую часть контролировали механические шлагбаумы и множество датчиков. Джон был немного старомоден и ездил в своём большом «Кадиллаке» по самой медленной из управляемых компьютером полос. Машина повернула на Сорок вторую улицу и остановилась у штаб-квартиры «Нравственного единства».

Здание, где прежде размещалась Нью-Йоркская публичная библиотека, превратилось в офис одной из самых могущественных организаций мира. Где-то в середине XXI века, когда компьютерные сети охватили почти всё население, библиотеки перестали приносить обществу какую-либо пользу. Вся хранившаяся в них информация стала бесплатно доступна всем в распределённых сетях. Библиотечные книги отсканировали и перевезли в специализированные архивы. Бумажные книги превратились в дорогую, экстравагантную роскошь, доступную лишь очень богатым. Теперь большинство людей видело их только на книжных выставках в городских музеях. Прошлой весной выставка «XX век: золотой век книги» в Метрополитен-музее имела огромный успех. Книжными архивами пользовались только учёные в исследовательских целях. Состоятельные хозяева домашних вечеринок щеголяли книжными полками, заставленными двухсотлетними бумажными книгами, которые хранились при строго определённых температуре и влажности. А библиотечные здания по всей стране превратились в музеи и государственные учреждения.

Генерал Джон Кейси открыл дверцу и вышел из «Кадиллака». Двое морских пехотинцев из охраны отдали ему честь. Он подошёл к входу, глядя прямо перед собой. Всякий раз, входя в это здание, Джон думал, что вполне может не выйти отсюда свободным человеком. В прошлом месяце генерала Шеффилда, командующего Южным фронтом, вызвали в штаб-квартиру «Нравственного единства», обвинили в пособничестве врагу и арестовали. По-видимому, основанием для обвинения стала небрежность в обращении с секретными документами. Только это Джон и узнал из информационного сообщения. Никто не знал, где теперь Шеффилд. Возможно, в секретной тюрьме на острове Рузвельта, на допросе у сотрудников Службы внутренней безопасности. А может быть, ему уже вынесли приговор. Хотя Джон не особенно любил Шеффилда, его пугало, что арест не вызвал даже малейшего волнения. Никто не задавал вопросов. Будто кто-то просто вычеркнул его из списков, словно он никогда не существовал. Высшие офицеры обсуждали военные дела, семьи и любовниц, но ни один даже не пытался заговорить об исчезнувших.

Джон задумался, куда делись охранники: обычно здесь кто-нибудь стоял. Зачем их сменили? Новая ротация?

Он подошёл к деревянной двери с резными украшениями XIX века. За ней находился кабинет Милтона Маклина, главнокомандующего, одного из самых могущественных людей на планете.

— Командующий Девятой армией генерал Кейси, — доложил Джон, войдя в комнату.

— Проходите, генерал, — сказал человек, сидевший за столом в полумраке. — Пожалуйста, садитесь.

Джон подошёл к столу Маклина и сел на один из стульев у края стола для совещаний. Он заметил, что к обеим рукам и шее Маклина подсоединено множество разноцветных проводов, сходящихся в кабель. Кабель крепился к столу и был подключён к прибору на полу.