Жуковка время любить

Они стояли, обнявшись, под звёздами, и ни Светлана Павловна, ни грязные бумаги, ни прошлое — ничто не могло их коснуться. Впереди была жизнь. Долгая, счастливая и прекрасная.

Свадьба была назначена на начало июля. То самое место — поляна у старого пруда, где они впервые поцеловались, — преобразилось до неузнаваемости. Белые тенты, словно паруса кораблей, колыхались на ветру. Между дубами развесили гирлянды тёплого света, а дорожку к импровизированному алтарю усыпали лепестками синих ирисов — в память о том майском дне.

Екатерина стояла перед зеркалом в небольшом домике лесника, который они сняли для сборов. Платье было простым, но элегантным: лёгкий шёлк, открытые плечи и длинный шлейф, расшитый мелким жемчугом. Она смотрела на себя и не узнавала. В глазах горел огонь, на губах играла счастливая улыбка, а на пальце уже красовалось то самое сапфировое кольцо. Рядом с ней суетились подруги — две её коллеги с завода, которые искренне радовались за неё.

— Ну, ты даёшь, Катька! — щебетала одна из них, Маринка. — Выходишь замуж за самого красивого наладчика! А этот его танец… ты видела, как он на тебя смотрит? Да он сейчас дверь выломает, лишь бы увидеть тебя.

Но Екатерина волновалась. Она знала, что на свадьбу приглашены почти все из цеха, кроме… Светланы Павловны. Та была в чёрном списке. Однако Екатерина чувствовала: что-то будет. Тишина перед бурей.

Церемония прошла трогательно и красиво. Они обменялись кольцами под шелест листвы и пение птиц. Роман, в строгом тёмно-синем костюме, выглядел так мужественно, что у Екатерины подкашивались колени. Когда он поцеловал её после слов «объявляю вас мужем и женой», гости взорвались аплодисментами, а в воздух взлетели бумажные голуби.

Но самый сюрприз ждал впереди.

Когда начался банкет за длинными столами, уставленными яствами, Екатерина отлучилась перевести дух в небольшую беседку у воды. И тут, словно из-под земли, выскочили трое её друзей-парней, которые работали в соседнем цехе. Они схватили её на руки, закрыли рот шёлковым платком и с хохотом потащили в сторону леса.

— Спасай невесту! — крикнул один из них Роману, который в этот момент разливал шампанское. — Выкуп! Или мы увозим её в город!

Роман опешил только на секунду. Затем его глаза хитро блеснули. Он отставил бокал, снял пиджак и вышел в центр поляны. Все гости затаили дыхание.

— Так, парни! — крикнул он, обращаясь к похитителям. — Выкуп будет! Но не деньгами! Я отдам вам самое дорогое, что у меня есть!

Он сделал знак тапёру — старому другу с гитарой. И вдруг… заиграла медленная, тягучая мелодия. Это была песня, которую он написал сам ночами, когда не мог спать, думая о Екатерине.

Роман начал танцевать.

Это был не просто танец. Это был язык его души. Он двигался пластично, нежно, словно описывая руками линии её тела. Он изображал, как держит её за талию, как кружит, как целует. Его движения были пронизаны такой страстью и такой тоской по ней, что у гостей перехватывало дыхание. Женщины начали всхлипывать. Мужчины притихли.

Он опустился на одно колено, протянул руки к беседке, где сидела Екатерина, и запел (да, он пел!):

«Ты — свет в моём окне,

Ты — тишина в огне.

Я восемь лет искал тебя,

Чтобы любить, не тая…»

Екатерина вырвалась из рук похитителей, сорвала платок с лица и, расправив шлейф, побежала к нему. Все расступились. Она упала в его объятия, и он подхватил её, закружил на руках под гром аплодисментов.

— Ты — чудо! — крикнула она ему на ухо. — Ты с ума сошёл? Ты же не умеешь танцевать!

— Для тебя — всё что угодно, — прошептал он, целуя её в шею. И под громкий смех гостей он закинул её себе на плечо и понёс обратно к столу, крича: — Невеста выкуплена! Моя! Навсегда!

Только они сели за стол, как в воротах поляны показалась фигура. Это была Светлана Павловна. Она шла, опустив голову, в скромном сером платье и держала в руках букет тех самых синих ирисов.

Гости замерли. Роман напрягся, заслонив собой Екатерину.

Но Светлана подошла к ним, посмотрела в глаза Екатерине и вдруг… заплакала.

— Простите меня, — сказала она, и голос её дрожал. — Я — дура. Я старая, одинокая дура, которая ненавидела ваше счастье, потому что у самой его никогда не было. Я подложила те бумаги. Я хотела вас разлучить. Но когда я увидела сегодня, как ты, Роман, танцуешь… я поняла, что настоящая любовь не убивается грязными бумажками. Она сильнее. Простите. Позвольте мне остаться и радоваться за вас.

Екатерина сначала стояла с каменным лицом. Но потом она вспомнила слова Людмилы, вспомнила, как простила саму себя за свои ошибки. Она шагнула вперёд и обняла Светлану.

— Мы все совершаем ошибки, — тихо сказала она. — Оставайся. Сегодня день любви, а не вражды.

Роман удивлённо выдохнул, а затем пожал плечами, улыбнувшись. Он взял бокал и провозгласил тост за прощение. Светлана выпила и села в самый конец стола, утирая слёзы, но уже с улыбкой.

В самый разгар веселья, когда уже стемнело и зажглись гирлянды, Роман вдруг встал и попросил внимания.

— Я хочу сказать всем, кто здесь собрался, — громко объявил он. — Мы с Екатериной уходим с завода. Я нашёл новую работу — мастером в небольшом частном производстве, там меня ждут с радостью. Но это не главное. Главное — мы купили домик. Там, за лесом, в пяти минутах от этого пруда. Там будут наши утренние прогулки, наши вечера, наши дети и наша старость. Мы переезжаем сегодня ночью. Точнее, сейчас.

Гости ахнули, а Екатерина смотрела на него с восторгом и недоумением.

— Ты что, серьёзно? — спросила она.

Он кивнул и показал ключи:

— Этот дом — мой свадебный подарок тебе. Он маленький, но уютный. С камином, с террасой, с видом на воду. Я готовил его все эти недели, пока ты думала, что я задерживаюсь на работе.

Екатерина бросилась ему на шею, и все гости вскочили с криками «Горько!». Они целовались так долго и страстно, что даже самые заядлые скептики поверили в чудо.

Они уехали под утро, оставив гостей догуливать на поляне. Домик стоял на краю леса — старый, но отремонтированный, с резными ставнями и крыльцом, увитым диким виноградом. Роман внёс Екатерину на руках через порог.

— Осторожно, — прошептала она, смеясь. — Я же тяжёлая!

— Ты весишь как пёрышко моей мечты, — ответил он, целуя её в лоб.

Он поставил её на пол посреди гостиной, где горел камин. Огонь играл на их лицах, отражаясь в зрачках. Он медленно, очень медленно начал расстёгивать пуговицы её свадебного платья, целуя каждый освободившийся участок кожи — плечи, ключицы, грудь. Екатерина запрокинула голову, ощущая, как его горячие губы и руки выжигают все сомнения, все обиды прошлого.

— Я люблю тебя, — шептал он, спуская платье вниз. — Ты — моя жена. Моя навсегда.

Она помогала ему снять пиджак, рубашку, касаясь пальцами его крепкой спины. В комнате было тихо, только трещали дрова и их прерывистое дыхание. Он подхватил её на руки и отнёс в спальню, где на огромной кровати лежали свежие белые простыни, усыпанные всё теми же ирисами.

Он бережно уложил её, нависнув сверху, и стал покрывать её тело поцелуями — от губ до кончиков пальцев ног. Она выгибалась ему навстречу, вплетая пальцы в его волосы.

— Ты моя любимая, навсегда, — прошептал он, заглядывая ей в глаза. — Никогда не бойся меня. Никогда не сомневайся во мне.

— Никогда, — выдохнула она, притягивая его к себе для поцелуя, который говорил больше, чем тысячи слов.

В эту ночь они слились в единое целое. Их страсть была не грубой, а трепетной — как первый раз, но уже с лёгкостью и доверием, которое приходит только к истинно родным душам. Каждый вздох, каждый стон, каждое движение были пропитаны благодарностью судьбе за то, что она свела их спустя восемь лет. Когда наступил рассвет, они лежали, обнявшись, укрытые одним одеялом, и сквозь щель в шторах пробивался луч солнца, касаясь их сплетённых рук.

Роман проснулся первым. Он посмотрел на спящую Екатерину, на её растрёпанные волосы, на лёгкую улыбку на губах, и понял: это и есть счастье. Не завод, не деньги, не интриги. А она. Только она.

Он поцеловал её в плечо, и она, не открывая глаз, прошептала:

— Доброе утро, муж.

— Доброе утро, жена, — ответил он. — Вставай. Наш дом ждёт нашего кофе, а пруд — нашего завтрака на террасе.

Она открыла глаза и улыбнулась ему так, что солнечный луч, казалось, потускнел от этой улыбки.

Она проснулась от того, что солнечный луч, пробившись сквозь неплотно задернутую штору, поцеловал её веки. Екатерина открыла глаза и сначала не поняла, где находится. Пахло деревом, речной свежестью и… кофе. Этот запах, густой, терпкий, с ноткой корицы, был её личным будильником последние несколько недель.

Она повернула голову и встретилась взглядом с Романом. Он сидел на краю кровати, уже одетый в мягкую домашнюю фланелевую рубашку, и держал в руках две кружки с дымящимся напитком. Его серые глаза светились такой нежностью, что у Екатерины перехватило дыхание. Рядом с ним на тумбочке лежала веточка сирени, которую он, видимо, сорвал на рассвете.

— Доброе утро, жена, — сказал он хрипловатым со сна голосом, протягивая ей кружку. — Твой кофе, как ты любишь, с корицей и с облачком пенки.

Она села, поправив сползшую тонкую ночную сорочку, и приняла кружку. Отпила глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая не только желудок, но и душу.

— Ром, ты снова встал раньше меня, — улыбнулась она, пряча смущение. — Дай мне хотя бы привести себя в порядок.

Он наклонился и поцеловал её в висок.

— Ты прекрасна и без порядка. Но я тебя не тороплю. Сегодня суббота, у нас баня по традиции, — подмигнул он. — А пока я приготовлю завтрак. Омлет с зеленью и тосты, как ты любишь.

Он вышел из спальни, и Екатерина услышала, как на кухне зазвенела посуда. Она встала, подошла к зеркалу, которое висело на стене старинного комода. Её отражение улыбалось. Глаза блестели, щёки порозовели. Она провела пальцами по волосам, улыбнулась себе и начала наводить «красоту» — тот самый утренний ритуал, который делал её ещё увереннее. Она знала, что Роман любит смотреть на неё в этот момент, когда она, стоя у зеркала, не спеша наносит лёгкий макияж, расчёсывает волосы, перебирает украшения.

Когда она вышла на кухню, стол уже был накрыт. Роман стоял у плиты, ловко переворачивая омлет. В вазочке на столе стояли те самые синие ирисы, которые росли прямо у крыльца их домика. За окном заливался птичий гомон, а в приоткрытую дверь террасы влетал ветер, приносящий запах мокрой листвы и реки.

— Садись, — сказал он, ставя перед ней тарелку. — Сегодня у нас много дел. Надо съездить в Жуковку, проверить сад. Там, знаешь, розы уже начали зацветать, а смородина скоро поспеет.

Екатерина улыбнулась. Жуковка — это был старый дом Романа, который он унаследовал от родителей. Небольшой деревянный дом с зелёной крышей и огромным садом, где росли яблони, кусты крыжовника и, конечно, его гордость — небольшой, но уютный гараж, где он проводил часы, когда хотел побыть наедине с железом и мыслями.

— А ты не забыл, что вечером мы договорились на речку Подсолнух? — спросила она, жуя тост. — Я хочу пройтись по тому навесному мосту. Он такой красивый в закатных лучах.

— Я помню, — ответил Роман, подходя к ней и обнимая со спины. Его руки легли на её плечи, он поцеловал её в макушку. — Мы поедем на мотоцикле, и я покажу тебе тропинку, которую сам протоптал. Там, за мостом, есть поляна, где никогда нет людей. Только мы и небо.

Она откинула голову ему на плечо, закрыла глаза. В такие моменты она забывала обо всём на свете — о заводе, о бытовых проблемах, о переживаниях за дочь, которые жили где-то в глубине души. Кира, её старшая дочь от первого брака, сейчас жила в кадетском корпусе. Это был осознанный выбор девочки, которая с пяти лет занималась хореографией, была шустрой, как ртуть, и всегда стремилась к дисциплине, которую не могла дать обычная школа. И хотя Екатерина очень скучала по ней — каждое утро звонила, каждый вечер писала сообщения — она знала, что Кира там счастлива.

— Я позвоню ей сегодня, — сказала она. — Она рассказывала, что у них будет выступление, какой-то кадетский бал.

— Только не реви, как в прошлый раз, — шутливо нахмурился Роман. — Кира же у нас сильная, как ты. Она справится.

— Я знаю, — выдохнула Екатерина. — Просто материнское сердце…

Он развернул её к себе и, взяв за подбородок, нежно, но требовательно поцеловал. В этом поцелуе было всё — обещание вечера, тёплый июльский ветер и завтрашний день, который будет наполнен тем же тихим счастьем.

— Собирайся, — прошептал он. — Через час выезжаем.

В Жуковке их встретила та особенная тишина, которая бывает только в старых садах. Яблони уже отцвели, зато буйно зеленели кусты смородины, а вдоль забора тянулись высокие подсолнухи, которые Роман посадил ещё несколько лет назад. Дом стоял чуть поодаль от дороги, окружённый забором из дикого камня.

Екатерина любила это место. Здесь всё дышало историей, спокойствием и мужским характером. Роман ушёл в гараж — проверить инструменты и немного повозиться со старым «Москвичом», который он потихоньку реставрировал, а она пошла в сад. Набрала корзинку клубники, которая уже начала краснеть на грядках, нарвала несколько веточек мяты для чая и долго стояла у старого колодца, глядя, как в его глубине отражается облако.

Её мысли улетали в прошлое. Вспоминался завод, лакокрасочный цех, где она клеила наклейки на велосипеды, и как однажды — уже потом, когда они встретились в цехе Литья и пластмасс — он подошёл к ней с вопросом о станке. Тогда она ещё не знала, что за этим последует тот самый первый вечер у пруда, признание, кольцо, свадьба. Жизнь повернулась на 180 градусов.

Она вошла в дом. В гостиной на стене висела карта мира, которую Роман купил в прошлом году. Они отметили на ней булавками места, где уже побывали вместе — маленькое путешествие в Карелию, прошлогодняя поездка в Золотое кольцо, а недавно загадали съездить на Байкал. Екатерина провела пальцем по карте, задержалась на очертаниях страны и тихо прошептала:

— Мы обязательно побываем везде.

Её размышления прервал шум мотора. Роман выехал из гаража на мотоцикле — стареньком, но ухоженном «Урале» с коляской, который он сам перебрал. Он подкатил к крыльцу, снял шлем и крикнул, озорно блеснув глазами:

— Ну что, красавица, поедем на речку? Погода шепчет!

Она улыбнулась, скинула домашние тапочки, надела лёгкий сарафан и широкополую шляпу, схватила плед, и термос с чаем. Они выехали на просёлочную дорогу, ветер развевал её волосы, и она прижималась к его спине, обнимая за талию, чувствуя, как его мышцы перекатываются под рубашкой.

Дорога к речке Подсолнух шла через берёзовый лес. Солнце пробивалось сквозь кроны, рисуя на земле золотые круги. А потом лес расступился, и они выехали к обрыву, где под ними, извиваясь голубой лентой, блестела река. Через неё был перекинут старый навесной мост — деревянный, с канатами, обвитыми диким виноградом. Он казался хрупким, но на самом деле был надёжным, как тысяча лет.

Они остановились, привязали мотоцикл к сосне. Роман взял её за руку, и они пошли по мосту. Дерево поскрипывало под ногами, внизу плескалась вода, а над головой кружили стрекозы.

— Ром, ты помнишь наш первый поцелуй? — спросила она, глядя на воду.

— Ты думаешь, я мог забыть? — усмехнулся он. — Мы стояли у пруда, и ты дрожала, говорила, что не веришь в любовь. А я смотрел на тебя и думал: «Дурочка, я заставлю тебя поверить».

Он остановился посреди моста, развернул её к себе. В его взгляде горел тот самый огонь, который она видела в ночь их свадьбы. Он медленно, почти нарочито медленно, снял с её плеч шаль, провёл пальцами по ключицам, спустился к талии и притянул к себе.

— Я люблю тебя, — сказал он с такой интонацией, будто признавался впервые. — Слышишь? Всегда.

Она обвила его шею руками и прильнула к нему. Их поцелуй был долгим, как тот первый, но теперь в нём не было страха — только безграничное доверие и жар, который согревал даже в самой холодной воде.

Вечер они встретили на поляне, расстелив плед. Роман развёл маленький костёр, они пили чай с мятой и мёдом, смотрели на уходящее за горизонт солнце. Он лежал на спине, а она положила голову ему на грудь, слушая, как бьётся его сердце.

— Ром, у меня к тебе странный вопрос, — тихо начала она. — Ты знаешь, что я иногда вижу странные сны, будто нас кто-то охраняет? Такое чувство, что у нашего домика у пруда есть свой хранитель.

Он приподнял голову и посмотрел на неё с любопытством.

— И я тоже замечал, — сказал он. — Когда я в гараже, иногда слышу шаги, а выхожу — никого. Может, это дед мой ходит? Он очень любил этот дом.

— Может быть, — улыбнулась она. — Пусть ходит. Мне нравится думать, что он нас благословляет.

Их разговор прервал звонок телефона. Екатерина взглянула на экран и просияла — звонила Кира.

— Мам, привет! — раздался звонкий девичий голос. — Я на бал собралась! Сегодня вальс танцуем! Жалко, что ты не видишь.

Екатерина зажмурилась, чтобы не заплакать.

— Дочка, я счастлива, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Ты наша звезда. Пришли фото, хорошо? И передавай привет подругам.

— Роме привет! — весело крикнула Кира. — Пусть не скучает без нас!

Роман взял трубку и добавил:

— Кирюха, дерзай! Я тоже хочу на тебя посмотреть.

Они поговорили ещё немного, и Екатерина повесила трубку с лёгкой грустью в сердце, но с гордостью за дочь, которая шла своим путём.

— Она такая же сильная, как ты, — сказал Роман, обнимая жену. — И она знает, что у неё есть ты.

Они вернулись домой уже затемно. Ночевали в Жуковке, в старом доме, где пахло сушёными травами и деревом. Роман, как всегда, проверил все замки, принёс ей горячее молоко и укрыл пледом.

— Завтра мы на работу, — сказал он, садясь рядом. — Терпеть не могу, когда наша смена расходится. Я уже скучаю по тебе.

— Я тоже, — прошептала она, прижимаясь к его груди. — Но ведь вчера мы вместе.

— Вчера — да. А сегодня уже вечер. — Он наклонился к ней и поцеловал в шею, нежно проводя губами по коже. Его руки обхватили её, притягивая ближе. — Никогда не привыкну к твоей близости. Ты меня пьянишь, Кать.

Её дыхание участилось. Она запрокинула голову, позволяя ему целовать её плечи, и в ответ провела ладонями по его груди, расстёгивая пуговицы рубашки одну за другой. Он приподнял её лицо за подбородок и встретился с ней взглядом — в темноте его глаза казались почти чёрными от желания.

— Покажи мне, как ты любишь меня, — прошептала она. — Не словами.

И он показал. Той ночью в доме у сада звучали только их дыхание, шепот имён и скрип старой кровати, а за окном, на ветке подсолнуха, сидела крупная ночная бабочка и смотрела на них огромными фосфоресцирующими глазами, будто храня эту минуту в своей крылатой памяти.

Утро понедельника всегда было для них ритуалом. Они вставали в пять утра, когда город ещё спал. Екатерина наводила красоту у зеркала — тушь, лёгкая пудра, блеск для губ, — а Роман стоял у плиты и варил тот самый кофе, который стал их личным талисманом. Потом они завтракали вместе, молча, но с той тёплой тишиной, когда слова не нужны. Затем обязательный обмен объятиями у двери — он целовал её в висок, она прижималась к нему и шептала:

— Хорошего дня, мой наладчик.

— Хорошего дня, моя любимая жена, — отвечал он.

На заводе их встречали дружелюбными взглядами. Цех Литья и пластмасс гудел станками, пахло расплавленным пластиком и металлической стружкой. Их коллеги уже привыкли к тому, что Роман и Екатерина — команда. Он помогал ей настраивать пресс-формы, она — готовить документацию. Работали чётко, быстро и с уважением друг к другу.

Но в этом месяце над цехом нависла тревога. На собрании начальник объявил, что часть комплектующих для квадроциклов — их гордости, их продукции — теперь будет закупаться в Китае.

— Это временная мера, — говорил он, поглаживая лысину. — В кризис все так делают.

Роман, стоявший в первом ряду, сжал кулаки. Екатерина увидела, как побелели его костяшки. Он всегда ратовал за российское производство, за то, чтобы их завод мог сам делать детали, а не зависеть от чужих технологий.

— Временная мера затягивается, — прошептал он ей, когда они вышли в коридор. — Мы теряем самостоятельность. Я не хочу чинить китайский хлам.

— Я знаю, — ответила она, взяв его за руку. — Но мы справимся. Ты же умеешь вытачивать любую деталь из куска железа. Помнишь, как ты починил тот пресс за два часа, когда бригада ремонтников сутки не могла?

Он улыбнулся, благодарно сжав её ладонь.

— Ты права. Но, Кать, я всё чаще думаю о своей мечте. О мастерской. Я могу чинить машины, реставрировать старые «Волги», делать людей счастливыми. А здесь... здесь я чувствую, что мои руки связаны.

Она остановилась, посмотрела на него в упор, в его серые глаза, в которых горела решимость.

— Ром, — сказала она серьёзно. — Я не хочу, чтобы ты уходил с завода. Мы же работаем вместе, я вижу тебя каждый день. Но если ты хочешь открыть своё дело — я рядом. Мы найдём время. Мы найдём деньги. Мы всё сделаем вместе. Твоя мечта — это и моя мечта.

Он не выдержал — прямо в коридоре, среди стучащих станков, он притянул её к себе и поцеловал, глубоко, с благодарностью, так, что мимо проходящие коллеги одобрительно засвистели.

— Ты — моя опора, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Запомни это. Я ничего не решу без тебя.

Вечером, после смены, они заехали в свой домик у пруда. Она сидела на террасе, а Роман колдовал в гараже — том самом, в Жуковке, который он превратил в мини-мастерскую. Она слышала звон инструментов, его тихое пение, и на душе становилось тепло.

«Быть может, мы откроем мастерскую, — размышляла она. — И это будет наше общее детище. А завод останется тем местом, где мы встретились. Но наша жизнь — это наш выбор».

Она взяла телефон, набрала номер Киры. Та ответила сразу.

— Мам! Ты не представляешь! У нас сегодня был ритуал посвящения! Я в кадетском строю стояла!

— Рассказывай, — улыбнулась Екатерина, чувствуя, как гордость разливается в груди.

И они проговорили почти час — о школе, о новых подругах, о том, как Кира скучает по дому, но не хочет возвращаться, потому что там «такое будущее, мама, я его чувствую».

Екатерина закрыла глаза и подумала: «Вот оно — моё настоящее счастье. Дочка, которая летит в своём направлении, муж, который любит и строит своё дело, наш маленький дом у воды. И даже необъяснимое — то чувство, что за нами кто-то наблюдает, оберегает — оно не пугает, а только придаёт сил».

Роман вышел из гаража, вытирая руки ветошью, подошёл к ней и обнял за плечи.

— О чём задумалась? — спросил он.

— О том, как нас хранит кто-то невидимый, — ответила она. — И как хорошо, что у нас есть ещё столько дней, чтобы быть вместе.

Он поцеловал её в макушку, и над прудом взошла полная луна, отражаясь в тёмной воде, как серебряный щит, охраняющий их покой.

Голубое сердце Сибири

Лето в Жуковке выдалось знойным. Июльское солнце плавило асфальт, а в саду у Романа поспевала черешня, которую они по вечерам собирали, стоя на деревянной лестнице и передавая друг другу корзинки. Но в этом году планы были грандиознее, чем просто дачные хлопоты.

Однажды вечером, когда они сидели на террасе своего домика у пруда, Роман положил перед Екатериной два билета на самолёт. На бланках синеватого цвета красовалась надпись: «Москва — Иркутск».

— Что это? — ахнула она, отставляя кружку с чаем.

— Наше небольшое приключение, — улыбнулся он, целуя её в висок. — Помнишь, мы смотрели фильмы про Байкал? Ты говорила, что мечтаешь увидеть его своими глазами. Я с зарплаты каждый месяц откладывал деньги на эту поездку. Мы летим на десять дней. Там, Кать, вода такая прозрачная, что видно дно на сорок метров. И воздух… говорят, он лечит душу.

Екатерина прижала билеты к груди, чувствуя, как сердце забилось чаще. Она всегда мечтала о чём-то подобном, но после развода и быта на заводе казалось, что такие путешествия — удел других людей. А теперь её муж, её Роман, делал этот сюрприз реальностью.

— А как же работа? — спросила она.

— Отпуск согласован. Начальник цеха обрадовался — сказал, мы заслужили. А Светлана Павловна даже вызвалась подменить нас на десять дней, — усмехнулся он. — Она стала теперь совсем другая, не узнаёшь.