Друг другу сниться

Сергей Герасимов

Друг другу сниться

Глава

ДРУГ ДРУГУ СНИТЬСЯ

Часть I

Когда закрываются глаза

Главы 1–10

Герасимов Сергей

Глава 1

Ключ от несуществующей двери

После похорон в квартире стало больше места.

Вера заметила это не тогда, когда унесли складные стулья, убрали лишнюю посуду и за последними гостями закрылась дверь. Она поняла это позже, стоя посреди прихожей и глядя на светлый плащ матери. Плащ занимал на вешалке совсем немного места. Но раньше рядом с ним всегда была мама. Мама долго застёгивала пуговицы, путалась в шарфе, спрашивала, куда они собираются, хотя Вера повторяла это уже несколько раз. Иногда сердилась, когда ей помогали надеть рукав. Иногда виновато улыбалась и говорила:

— Что-то я сегодня совсем рассеянная.

В последние месяцы она уже не замечала ни плаща, ни зеркала, ни собственного отражения. Теперь плащ висел один. И квартира вокруг него казалась огромной. Вера сняла туфли и поставила их у стены. На полке лежали три чужие перчатки: одну оставила соседка, две другие, вероятно, принадлежали какой-то дальней родственнице. В гостиной остались тарелки с подсохшим сыром, хлебом и нарезанной колбасой. Кто-то накрыл салат пищевой плёнкой. Кто-то вымыл рюмки и аккуратно поставил их на полотенце.

Люди всегда старались сделать что-нибудь полезное рядом со смертью. Поправляли скатерть. Собирали чашки. Выносили мусор. Как будто беспорядок был единственным, что ещё можно исправить. Вера прошла на кухню и включила чайник. На холодильнике под магнитом висела записка:

После завтрака — таблетки.

Днём позвонить Вере.

Незнакомым не открывать.

Последнюю строчку Вера дважды подчеркнула красной ручкой. Она сняла бумажку, сложила пополам, потом ещё раз и положила в карман чёрного платья. Ни разу мать ей не позвонила. Сначала забывала. Потом перестала понимать, для чего нужен телефон. В последние недели брала трубку, если ей помогала сиделка, но молчала и слушала Верин голос с осторожным вниманием, будто пыталась угадать, кто говорит.

— Мам, это я.

— Да, — отвечала мать.

— Вера.

— Конечно.

Иногда после этого она спрашивала:

— А Вера сегодня придёт?

Поначалу Вера поправляла её. Потом перестала. Она научилась отвечать:

— Обязательно придёт.

Мама успокаивалась. Вера так и не поняла, считалось ли это ложью, если человек, которого ждали, уже находился рядом. Чайник щёлкнул. Она налила воду в чашку, но чай не заварила. Постояла у окна, держа чашку обеими руками. Конец апреля выдался холодным. Во дворе темнел мокрый асфальт, на ветках только начинали раскрываться листья. В доме напротив женщина в красном халате снимала бельё с балкона. Этажом ниже мужчина курил, склонившись над перилами.

В окнах постепенно зажигался свет. Каждый прямоугольник был чьей-то жизнью. Где-то дети отказывались ужинать. Где-то муж и жена разговаривали через стену из разных комнат. Кто-то возвращался с работы. Кто-то ставил чайник, не зная, что делает это в последний раз рядом с человеком, который однажды станет воспоминанием. Вера отвернулась. На столе лежал телефон. Денис написал двадцать минут назад:

Я дома. Позвони, когда останешься одна.

Ни вопросительных знаков. Ни требований. Он всегда чувствовал, когда ей нельзя задавать вопросы. Она набрала:

Все ушли.

Ответ пришёл почти сразу.

Приехать?

Вера посмотрела на плащ в прихожей.

Нет. Я разберу немного вещей и лягу.

Три точки появлялись и исчезали несколько раз.

Хорошо. Только не оставайся там, если станет тяжело.

Она не ответила. Не потому, что стало тяжело. Тяжело было последние семь лет. Но раньше тяжесть складывалась из конкретных дел: назначений врачей, смен сиделок, потерянных ключей, оставленного открытым крана, забытой на плите кастрюли. Теперь делать было нечего. А тяжесть осталась. Вера вернулась в гостиную. У стены стояли коробки, привезённые утром. Она собиралась разобрать квартиру быстро: документы отдельно, одежду отдать, книги просмотреть, мебель оставить будущим владельцам.

Вера повторяла себе, что вещи не нужно хранить только потому, что их касался умерший человек. Квартиру тоже нельзя превращать в комнату ожидания и возвращаться сюда каждый вечер, когда тебя уже никто не ждёт. Все эти мысли звучали разумно, пока она не открыла книжный шкаф. На первой полке стояли медицинские справочники отца. На второй — мамины романы с закладками из старых билетов. Между страницами одного тома Вера нашла засушенный лист клёна, тонкий и почти прозрачный.

На обороте обложки мать написала:

Верочка принесла. Осень.

Дата была не указана. Сколько лет Вере тогда исполнилось — десять? Двенадцать? Семнадцать? Она попыталась вспомнить тот день и не смогла. Мать сохранила лист. Вера — нет. Она положила книгу в коробку, которую собиралась забрать. Через час коробка оказалась почти полной. Туда попали школьная фотография, шарф, которым Вера никогда не пользовалась, мамин блокнот с рецептами, треснувшая фарфоровая чашка и маленькие ножницы в кожаном чехле.

Вера поймала себя на том, что не выбросила ни одной вещи. Она села на пол перед шкафом и закрыла глаза. Пациенты часто спрашивали её, почему им снова и снова снятся умершие. Пациентам хотелось услышать, что это знак. Что близкий человек пришёл попрощаться, утешить, предупредить. Вера объясняла работу памяти, эмоциональную переработку опыта, фазы сна. Говорила спокойно и убедительно. Ни разу не сказала, что сама боялась увидеть мать во сне.

Не потому, что мать могла показаться больной. Наоборот. Вера боялась, что во сне она снова станет прежней — будет помнить её имя, смеяться, поправлять волосы перед зеркалом. А утром придётся потерять её ещё раз. Телефон завибрировал. Денис звонил.

— Да, — ответила Вера.

— Ты поела?

Она посмотрела на стол с оставшейся после поминок едой.

— Да.

— Врёшь.

— Немного.

— Я могу привезти что-нибудь нормальное.

— Денис, не надо.

Он замолчал. Вера сразу пожалела о резкости.

— Прости.

— Ничего.

С Денисом было трудно поссориться. Он не повышал голос, не отвечал уколом на укол, не хлопал дверями. Иногда Вере казалось, что рядом с ним она наконец научится жить без внутренних катастроф. Через три месяца они должны были пожениться. Платье висело у неё дома в плотном чехле. Ресторан был забронирован. Кольца заказаны. Денис составил список гостей и даже договорился с музыкантами, хотя Вера говорила, что ей достаточно обычного ужина.

Он хотел праздника. Не показного — настоящего. Хотел, чтобы она однажды оказалась в центре дня, который не был связан с болезнью, работой или обязанностями.

— Я утром приеду, — сказал он.

— Я справлюсь сама.

— Знаю.

Эти слова почему-то задели сильнее, чем попытка настоять.

— Тогда зачем приезжать?

— Потому что тебе не обязательно всё делать самой.

Вера посмотрела на закрытую дверь спальни матери.

— Хорошо.

— В десять?

— Хорошо.

Он помолчал.

— Вер.

— Что?

— Я люблю тебя.

Она знала, что должна ответить. Иногда это получалось легко. Иногда слова застревали внутри, будто требовали доказательства, которого она не могла предъявить.

— Я знаю, — сказала Вера.

Денис ничего не ответил сразу. Потом тихо произнёс:

— Спокойной ночи.

Разговор закончился. Вера ещё несколько секунд держала телефон возле уха. Она любила Дениса. Эта мысль была спокойной, правильной и тёплой. Но почему-то всякий раз, когда он говорил о любви первым, Вера ощущала не радость, а вину — словно принимала больше, чем могла отдать. Она положила телефон на подоконник и пошла в спальню. На прикроватной тумбе стояла фотография отца. Он умер пятнадцать лет назад и на снимке навсегда остался моложе, чем теперь была Вера.

Мужа мама помнила дольше всего. Забывала, где находится. Не узнавала дочь. Не могла назвать собственный адрес. Но смотрела на фотографию и спрашивала:

— Он скоро придёт?

— Скоро, — отвечала Вера.

Мама иногда просила оставить свет в прихожей, чтобы он нашёл дорогу. Вера оставляла. Даже когда мать уже перестала спрашивать. Она выдвинула нижний ящик комода. Внутри лежали платки, старые документы, письма, перевязанные синей лентой, и маленькая деревянная шкатулка. В детстве Вере запрещали её трогать.

— Там ничего интересного, — говорила мать.

Это делало шкатулку самым интересным предметом в доме. Вера села на край кровати и подняла крышку. Серьги. Несколько брошей. Порванная цепочка. Обручальное кольцо матери. На дне лежал сложенный белый платок. Под ним — ключ. Он был старым, тяжёлым, латунным. Такие ключи теперь почти не использовали. Круглая головка, длинный стержень, две борозды на потемневшей бородке. К ключу бечёвкой была привязана пожелтевшая бумажка. Вера развернула её.

От квартиры Артёма.

Несколько секунд она просто смотрела на слова. Потом прочитала ещё раз. Почерк принадлежал матери. Особенно узнаваемой была буква «т» — с длинной перекладиной, которая почти касалась следующей буквы.

От квартиры Артёма.

У Артёма никогда не было квартиры с таким ключом. Когда они познакомились, он жил в общежитии. Потом снял комнату в старом доме на Знаменской. Дверь там открывалась обычным плоским ключом с синей пластиковой головкой. Хозяйка выдала им по ключу. Свой Вера однажды потеряла и получила новый. Именно его она положила на стол в день, когда сказала Артёму, что между ними всё закончилось. Она хорошо помнила этот ключ.

Маленький, серебристый. Он лежал рядом с его чертежами. Артём не притронулся к нему, пока она говорила. Только стоял у окна и смотрел вниз, во двор. Вера тогда приготовила длинное объяснение, но произнесла всего несколько фраз. Она не поедет. Она не хочет, чтобы он оставался. Она больше не видит их вместе. И главное: она его не любит. Последнее было ложью. Всё остальное — попыткой сделать ложь убедительной. Вера закрыла шкатулку.

Сразу же открыла снова. Ключ остался на месте. За двенадцать лет она научилась не возвращаться к той сцене. Не представлять, что было бы, скажи она правду. Не искать Артёма. Не спрашивать общих знакомых. У тебя за спиной уже целый мир, думала она иногда. У меня за плечами свои дороги. Эти слова помогали. Двенадцать лет назад всё закончилось. То, что Вера иногда всё ещё помнила Артёма слишком хорошо, не давало ей права появиться в его жизни снова.

Вера взяла ключ. Металл оказался холодным. На обратной стороне бумажки ничего не было. Она поднесла её к лампе, надеясь найти дату или дополнительную подпись. Только волокна старой бумаги и маленькое пятно в углу. Мать могла что-то перепутать. Ключ мог принадлежать другому Артёму. Или вообще не иметь отношения ни к какому Артёму. В последние годы мама подписывала предметы странно: «от шкафа», «для зимы», «Верочке потом». Возможно, эта бумажка появилась уже во время болезни.

Но чернила выцвели. А бечёвка потемнела так, будто пролежала в шкатулке много лет. Вера закрыла ключ в ладони. И вдруг вспомнила кафе возле института. За окном шёл сильный снег. Они с Артёмом ждали, пока расчистят остановку, и он рисовал в её блокноте всё, что лежало на столе: чашку, ложку, сахарницу, её перчатки. Потом нарисовал ключ.

— От чего он? — спросила Вера.

— От места, которого пока нет.

— Очень удобно.

— Все хорошие места сначала не существуют.

Она рассмеялась. Он дорисовал вокруг ключа дверь, затем часть коридора, окно и кухонный стол.

— Это квартира?

— Дом.

— Чей?

Артём посмотрел на неё так, словно вопрос был лишним. Память вернула эту сцену слишком подробно: мокрый снег на стекле, его пальцы в графите, надломленный край блюдца. Но Вера знала, что памяти нельзя доверять. Каждый раз, возвращаясь к прошлому, человек переписывает его. Добавляет интонации, меняет освещение, убирает слова, которые не соответствуют сегодняшней боли. Возможно, никакого ключа Артём не рисовал. Возможно, Вера соединила случайный рисунок и найденный предмет.

Но ключ всё равно лежал в её ладони. Вера положила его обратно. Потом снова взяла. Оставить здесь не смогла. Она убрала ключ в карман джинсов, в которые переоделась после ухода гостей. Разбирать вещи дальше не хотелось. Она застелила диван в гостиной, приняла душ и легла, оставив свет в прихожей.

По привычке. Старый холодильник гудел за стеной. В трубах прошла вода. Наверху кто-то двигал стул. Город жил своей обычной жизнью, не замечая, что в одной из квартир больше никто не ждёт возвращения умершего мужа и не путает имя собственной дочери. Вера закрыла глаза. Сон не приходил. Она лежала на боку и думала о матери. Не о последних месяцах. Не о больнице. Не о похоронах. Однажды, примерно год назад, мама долго смотрела на неё и вдруг сказала:

— Ты очень устала, Верочка.

Вера замерла. Это был первый раз за несколько недель, когда мать назвала её по имени.

— Мам?

— Тебе надо домой.

— Я дома.

Мама покачала головой.

— Не здесь.

Вера тогда решила, что это очередная случайная фраза. Через минуту мать уже не помнила, о чём говорила. Сейчас в темноте слова прозвучали иначе.

Тебе надо домой. Не здесь.

Она перевернулась на спину. В кармане джинсов, брошенных на стул, лежал ключ. Вера представила его слишком ясно. Холодный металл. Круглая головка. Тонкая бечёвка. Почерк матери. От квартиры Артёма. Она заставила себя подумать о Денисе. О его ладони, которая всегда была тёплой. О привычке покупать два стакана кофе, даже если Вера говорила, что не хочет. О том, как он однажды провёл всю ночь в коридоре клиники, пока она оставалась с тяжёлой пациенткой, хотя его никто не просил приезжать.

Денис был её настоящей жизнью. Артём оставался в той жизни, которую она закончила двенадцать лет назад. Так и должно было оставаться. Вера закрыла глаза. И уснула.

***

Она стоит в незнакомом коридоре.

Под босыми ногами тёплый деревянный пол. На стенах видны светлые прямоугольники, словно картины недавно сняли. Из дальней комнаты льётся мягкий вечерний свет. Вера не помнит, как вошла. На ней длинная белая рубашка, слишком широкая в плечах. Мужская. Она делает шаг. Пол коротко скрипит. Вера знает, что за первой дверью находится ванная. За второй — спальня. В конце коридора будет кухня с большим окном и круглым столом. Она никогда здесь не была.

Но знает. На стене висит фотография. Вера подходит ближе. На снимке женщина стоит на берегу моря. Ветер прижимает платье к ногам, волосы закрывают половину лица. Рядом мужчина, снятый со спины. Вера узнаёт себя. Не помнит моря. Не помнит платья. Не помнит этого дня. Из кухни доносится звон фарфора. Там кто-то есть. Вместо страха приходит узнавание, настолько глубокое, что становится больно дышать. Вера идёт по коридору. На кухне открыто окно. Лёгкая занавеска движется от ветра. На столе стоят две чашки. Над одной поднимается пар.

Мужчина находится у окна. Он стоит к ней спиной и смотрит на город, которого Вера не узнаёт. Тёмные крыши. Река. Мост, обозначенный редкими огнями. Чёрная футболка. Знакомая линия плеч. В волосах появилась едва заметная седина. Вера не видит его лица. Но уже знает, кто это. Мужчина медленно поворачивается. Двенадцать лет исчезают. И остаются между ними. Артём смотрит на неё так, будто ждал не годы, а несколько минут. В его взгляде нет удивления.

Только усталость человека, который слишком долго сидел в комнате с двумя чашками.

— Ты всё-таки пришла, — говорит он.

Вера хочет ответить. Сказать, что не знала дороги. Что не получала ключа. Что она не могла прийти раньше. Но Артём подходит к столу и касается второй чашки.

— Кофе остыл, — произносит он.

Так просто, будто они живут здесь давно. Будто утром спорили, кто купит хлеб. Будто она задержалась на работе и не предупредила. Будто двенадцати лет не было. Именно от этой простоты Вере становится страшно. Она смотрит на свои руки. На безымянном пальце нет кольца.

— Где мы? — спрашивает она.

Артём долго смотрит на неё. Потом отвечает:

— Дома.

***

Вера проснулась до рассвета.

В комнате было темно. Свет из прихожей ложился на пол узкой полосой. Несколько секунд она не понимала, где находится. Кухня с большим окном казалась реальнее гостиной матери. Она почти слышала шум реки и чувствовала запах кофе. Потом всё начало отступать. Вера села. Сердце билось быстро. Ей было не страшно — ей уже не хватало кухни с большим окном, хотя несколько минут назад она ещё стояла там. Она уже знала это чувство: короткий момент после пробуждения, когда мозг ещё не согласился, что человек, только что стоявший рядом, никогда не находился в этой комнате.

Вера опустила ноги на пол. Что-то лежало в её ладони. Она разжала пальцы. Латунный ключ. Вера смотрела на него, не двигаясь. Вечером она оставила его в кармане джинсов на стуле. Вероятно, достала ночью. Вероятно, не просыпаясь. Такое случалось: люди ходили, разговаривали, выполняли простые действия во сне. Она могла объяснить это. Почти всё можно было объяснить, если достаточно долго подбирать правильные слова. Вера подошла к окну.

На улице едва светало. Дом напротив был тёмным, кроме одного окна. На кухне женщина стояла у стола и наливала воду в две чашки. Вера сжала ключ. И впервые за двенадцать лет позволила себе произнести его имя вслух:

— Артём.

Город за стеклом ничего не ответил. Но ключ в её ладони уже не был холодным.

Глава 2

Дом, которого не должно быть

Дом на Знаменской собирались снести в июне.

Правильнее было бы сказать — разобрать, сохранив исторический фасад. Именно такая формулировка стояла в проектной документации: аккуратная, профессиональная, не вызывающая лишних чувств. Сохранить фасад. Заменить перекрытия. Демонтировать внутренние стены. Приспособить здание под современное использование.

После реконструкции здесь должны были появиться просторные квартиры, подземная парковка, стеклянный лифт и закрытый внутренний двор. От прежнего дома оставались наружные стены, парадная лестница и лепнина над окнами. Всё остальное признавалось не представляющим ценности. Артём стоял под холодным апрельским дождём и смотрел на третье окно слева. Когда-то там висела штора с жёлтыми цветами. Хозяйка комнаты запрещала её снимать, хотя ткань выгорела настолько, что рисунок едва различался. Зимой из щелей в раме дуло. На подоконнике замерзала вода, а Вера сидела рядом, завернувшись в его старый свитер, и готовилась к экзаменам.

Теперь стекла не было. Чёрный оконный проём казался пустым глазом.

— Артём Ильич!

Он обернулся. Прораб стоял возле распахнутой калитки, придерживая над головой папку с документами.

— Через двор заходить будем. Парадный вход опечатан.

Артём кивнул и пошёл к нему. Во дворе пахло мокрым кирпичом, железом и прошлогодними листьями. Возле стены стояли строительные контейнеры. Рядом лежали снятые двери, старые радиаторы и деревянные рамы. На одной двери сохранилась белая эмалированная табличка с цифрой девять. Табличка висела вверх ногами.

— Жильцов почти всех вывезли, — сказал прораб. — Осталась одна бабка на втором этаже. Не открывает, посылает всех к чёрту и пишет жалобы. Говорит, здесь родилась и отсюда только вперёд ногами.

— И что будете делать?

— Ждать. Или действительно вперёд ногами.

Прораба звали Виктор Михайлович, но на стройке его называли Михалычем. Он был невысоким, крепким и разговаривал так, будто заранее подозревал собеседника в некомпетентности.

— Дом плохой, — продолжил он. — Снаружи ещё ничего, а внутри труха. Перекрытия менять полностью. Коммуникации менять. Лестницу укреплять. Вы же заключение видели?

— Видел.

— Тогда зачем сами приехали?

— Посмотреть.

— На что?

Артём снова поднял голову к окну.

— На дом.

Михалыч проследил за его взглядом, но спрашивать больше не стал. Они вошли через боковую дверь. Внутри было темно. Артём включил фонарь на телефоне. Свет выхватил облупившуюся стену, старые почтовые ящики, свисающие провода и перевёрнутую детскую коляску. Под ногами хрустела штукатурка. Когда-то возле входа всегда пахло кошками и жареным луком. На первом этаже жила женщина, которая готовила еду на продажу. По вечерам в коридоре появлялись кастрюли, контейнеры, банки с солёными огурцами. Вера покупала у неё пирожки после дежурств.

Теперь пахло сыростью. Артём медленно поднялся на второй этаж. На стенах ещё сохранялась зелёная краска. Выше шла белая известь, покрытая тонкими трещинами. Вера ненавидела этот цвет. Говорила, что он напоминает ей больничный коридор. Артём однажды предложил перекрасить стены ночью, пока хозяйка спит. Вера ответила:

— Ты сначала научись не оставлять кисти в чашках.

Он не помнил, почему речь зашла о кистях. Но помнил её интонацию. Она умела произносить самые обычные слова так, что внутри них оставалось место для улыбки. Артём остановился на площадке.

— Осторожнее, — сказал Михалыч. — Ступень сверху треснула.

Артём пошёл дальше. Воспоминания никогда не возвращались полностью. Они приходили отдельными деталями, не связанными между собой: мокрые волосы Веры, чашка с отколотым краем, её пальцы на подоконнике, незастёгнутая пуговица пальто. Иногда он не был уверен, что всё это действительно происходило. Наверняка они ссорились чаще. Наверняка Вера не всегда улыбалась.

Наверняка их комната была не уютной, а просто тесной и холодной. Но память оставляла только то, что было поздно исправлять. На третьем этаже дверь комнаты отсутствовала. Проём перегородили двумя досками. Михалыч отодвинул одну из них.

— Обмерщики вчера вскрывали стену. Говорят, там ниша.

— Какая ниша?

— Обычная. Дом перестраивали столько раз, что внутри можно ещё один дом найти.

Они вошли. Комната оказалась меньше, чем помнил Артём. Наверное, потому, что тогда в ней помещалось гораздо больше, чем кровать, стол и шкаф: разговоры, прикосновения, ожидание Веры после дежурств. Обои сняли. Под ними открылась старая кирпичная кладка. В углу чернел след протечки. Возле окна лежала дверца от шкафа. Артём подошёл к подоконнику. Дерево было холодным и влажным.

Здесь Вера учила латынь, поджав под себя ноги. Когда уставала, закрывала книгу и начинала смотреть во двор. Артём спрашивал, о чём она думает.

— Ни о чём.

— Так не бывает.

— У тебя не бывает. У меня бывает.

Через минуту она принималась рассказывать — о преподавателе, пациенте, матери, случайной женщине в автобусе. Ни о чём у Веры всегда оказывалось длинным и подробным. Артём провёл ладонью по подоконнику. Комната принадлежала ему ещё до того, как появилась Вера. Но домом стала только после неё. До Веры здесь стояли кровать, стол и шкаф.

После неё появились две чашки, книги на полу, резинка для волос на дверной ручке, мокрые полотенца на батарее и записки, которые она оставляла ему на обратной стороне чертежей.

Купи хлеб.

Позвони хозяйке.