Первый ловец пустоты

В юности я любил читать разные научно-популярные журналы: «Техника молодёжи», «Юный техник», «Квант», «Юный натуралист». Старый для меня выписывал регулярно всё это добро в районном центре через почту. Да плюс у него была большая коллекция всевозможной литературы. Дедушка у нас в деревне считался очень начитанным человеком. К тому же среди односельчан он прослыл юридически подкованным гражданином, так как любил журнал «Человек и закон», что регулярно приносил почтальон с прочими книгами на подобную тематику. Из этих книг и журналов он выуживал всю необходимую информацию о новых законах или поправках к старым и прочие полезности в этом направлении. В результате чего начальство нашего района боялось деда как огня инквизиции. Если Василий Владимирович приезжал в район и направлялся в сторону муниципалитета, то нужно было либо срочно стелить красную ковровую дорожку, доставать хлеб-соль и дорогое бухло, либо хватать лопаты и рыть себе глубокие могилы, ибо пощады он не давал никому. Благодаря моему деду в нашем селе появились нормальная асфальтированная дорога, газ в домах, были проведены домашние телефоны, и прочие блага цивилизации стали чаще доезжать в нашу глубинку. Такой вот был мой дед — справедливый и напористый, что прививал с детства и мне. Его любили и боялись, но при этом всегда уважали. Для меня же он являлся кем-то вроде сэнсэя, гуру и наставника. Дед старался и меня подковать по максимуму, чтобы я в дальнейшей жизни смог одолеть интеллектом и знаниями любого неприятеля-бюрократа и совладать с любыми повседневными обстоятельствами, и не только. Вот потому для меня он тоже периодически приобретал разнообразную литературу: фантастику и приключения, иногда мистику и исторические романы, книги по науке и философии и многое-многое другое. Он искренне желал, чтобы внук вырос умным и эрудированным человеком и вырвался наконец-то из нашей нищеты. В детские и юношеские годы читал я много и взахлёб. Развлечений в те времена было мало. По телевизору только раз в неделю показывали в воскресенье долгожданные мультфильмы Диснея, периодически омрачая радость от встречи с любимыми героями бородатой мордой «Слова пастыря». Ну и ещё по будничным вечерам перед программой «Время» шла телепередача «Спокойной ночи, малыши». Однако там почти всегда транслировали какую-то психоделическую дичь, мультипликационные жертвы абортов советского кинематографа конца восьмидесятых и начала девяностых, что не особо было интересно, а уже в более старших юношеских годах так и подавно, так что вся доступная информация черпалась исключительно из разнообразного чтива. Население было более грамотным в те годы, потому что все много читали, не то что сейчас. Люди обменивались книгами, брали на время у друзей и родственников, и почти у всех были в библиотеке формуляры читателя. Увлечение чтением расширило мои понятия о мироустройстве: о законах физики, химических реакциях, психологии, биологии, религиях, истории, географии и так далее — и изрядно пополнило мой словарный запас. Но даже все эти знания оставляли меня в глухом тупике, когда я пытался понять то, что увидел в тот момент перед собой.

Понаблюдав немного за пульсирующим посреди дороги аномальным пузырём, я понял для себя следующее — меня, можно сказать, осенило: в округе повсюду произошли странные метаморфозы законов физики. Где-то, как у меня под домом, пиково в положительную сторону изменилась кислотность, и из почвы начал бить зелёный всеразъедающий родник. Где-то местами резко изменилась температура, вызвав моментальное воспламенение всего горючего, а где-то странный вихрь скрутил здание и вместе с ним исчез. Что находилось передо мной над дорогой, конечно же, нуждалось ещё в разъяснении, и я, недолго думая, изучил всё по-своему, так сказать, «методом тыка». Я поднял с земли валявшуюся под ногами палку и просто швырнул её в аномалию. Попав в пульсирующую сферу, она на долю секунды застыла на месте, затем съёжилась, затряслась, вибрируя, скрутилась винтом, как мокрая тряпка в руках умелой уборщицы, и тут же разлетелась в разные стороны мелкой пылью. Я дёрнулся.

— Ух, ё! Нихрена себе! Интэрэсно... Какой-то гравитационный выкрутас. — Почесал подбородок.

Конечно, это был опрометчивый поступок — бросать чем-то в неизвестное нечто, мало ли к чему это могло привести, но почти мальчишеское любопытство взяло верх над логикой, и к тому же, как ни странно, своеобразный эксперимент принёс свои плоды. Теперь я понял, к какому примерно роду, если так можно выразиться, принадлежало это странное «чудо».

«Воздушная гравитационная аномалия» — определение, которое я неожиданно сам для себя придумал, мне очень понравилось, и я продолжил свои размышления вслух.

— Лужа, съевшая мой дом, значит, будет «кислотной аномалией», а та штука, что спалила жильё соседей, – «температурная».

Эта новая игра в классифицирование разных необъяснимых смертельно опасных явлений меня даже стала забавлять. Я стоял посреди своего переулка с идиотской ухмылкой Незнайки на лице напротив пульсирующего пузыря и загибал пальцы на левой руке, пытаясь умничать вслух. Наверное, это выглядело очень глупо, но я продолжал.

— Та, что не оставила от дома ничего, кроме мусора, непонятно какая, поэтому я её пока никак называть не буду. А вот эти… м-да, очень даже ничего… Надо будет похвастаться наблюдениями деду-у-у…

Последний звук произнесённого слова завыл эхом в сознании. Леденящие мурашки побежали волнами по всему телу, и я застыл, словно манекен. Холод, ещё холод, волны катились по спине, рукам и ногам непрерывно одна за другой, а в голове гудело эхом: «У-у-у!» Глаза стали мокреть, как при сильном порыве зимнего ветра в лицо, когда выскакиваешь на улицу из тёплого помещения. Я рванул с места.

— Дед! Бабуля! — вырвалось из меня на бегу. — Я идиот! Что же это я тут?! Ёлки, блин! Надо же скорее! Боже, Господи, прошу, хоть бы они были… — Я мчался сломя голову. — Только бы они были живы!

Меня уже не волновало то, что произошло в других дворах, мимо которых я пробегал. Мне было плевать даже на то, что я мог вляпаться в какое-нибудь новое образование и погибнуть мгновенно, а может, и наоборот, умирать медленно и мучительно в аномальной ловушке, что могла оказаться на моём пути. Лишь одно меня заботило — дом с номером двадцать четыре по улице Школьной, а точнее, его жильцы. Я бежал, а глаза мои продолжали слезиться то ли действительно от холодного воздуха, то ли от переживаний, переполнявших все внутренности. Только не заметил я, как почти проскочил мимо небольшого пустыря, на месте которого должен был находиться знакомый с детства двор. Я остановился и, потирая мокрые от слёз и огромные от ужаса глаза, начал медленно пятиться назад, поворачивать голову в сторону, где, кроме странно перепаханной земли, не было ровным счётом ничего. Промелькнула доводящая до дрожи мысль: «Не должно здесь быть никакого пустыря».

— Нет, — шёпотом выдохнул я.

— Пожалуйста, не надо, только не они, — чуть дыша, произносили мои пересохшие губы.

— Боже, за что?! — понесло эхом по округе. — Этого не может быть! Это всё бред! Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты! Это всё какой-то кошмар! Чушь собачья! Херня! Неправда! Я не хочу! Не хочу! Дайте же мне проснуться! Не верю! Люди!

Я бегал по пустырю, что есть силы хлестал себя ладонями по щекам, царапал лицо ногтями, размахивал неизвестно кому руками и кричал, кричал очень громко и с надрывом: «Ба-бу-шка! Де-е-е-ед! Где вы? Отзовитесь!»

Я ругался матом, показывая непристойные жесты округе, и тут же снова молил Бога, затем вновь всё проклинал и опять матерился, и плакал, плакал, плакал. Валяясь на сырой земле, я уже охрипшим голосом что-то говорил бабуле, которая будила меня в школу, затем рассказывал деду новый анекдот и предлагал закурить сигаретку с «ниппелем», затем снова звал кого-то.

Некоторое время спустя опять приходил в себя и выл навзрыд, сидя с широко раздвинутыми ногами, загребая руками холодную грязь, пытаясь из неё что-то вылепить. Потом снова бредил, то лежал на боку, поджав колени, то спиной на земле, уставившись в небо.

Не знаю, сколько часов прошло тогда во время моего помешательства. Ощущение времени смешалось и размазалось на палитре сознания бурой грязью пустыря. В голове мелькали картинки, как при перемотке видеокассеты, то в одну сторону, то в другую. Лишь когда открыл опухшие от слёз глаза, которым уже нечем было плакать, а голова гудела от боли так сильно, что совершенно отказывалась трезво мыслить, в груди образовалась леденящая пустота, я наконец-то успокоился. Рассудок мой окончательно обессилел, устав барахтаться в омуте абсурдности, цепляясь за спасительную солому логики. Интеллект просто пошёл ко дну, захлебнувшись коктейлем из грязи бывшей усадьбы моих стариков и вонючей жижи растворившегося в небытии подвала. Разум сдался на милость безумца-победителя.

Солнце, плывшее в голубой воде неба средь пены облаков, собралось уже продолжить свой заплыв в сторону запада, в надежде добраться, пока ещё есть силы, до желанной им земли, что ждала его в свои объятия где-то там далеко, за сосновой щетиной древнего земляного чудовища, уснувшего однажды в этих краях. Следовательно, было уже далеко за полдень. Вот и я, последовав примеру нашего светила — всё время двигаться — медленно встал, поднял сумку с респиратором и побрёл, сам не понимая, куда и зачем. Возле дороги машинально поднял брошенный в приступе истерического припадка топор и, закинув его на плечо, окончательно стал похожим на бессердечного железного дровосека из сказки, что читала мне в детстве бабушка, только в придачу ещё и очень грязного. Вот только в отличие от моего предшественника идти вслед за солнцем в «Изумрудный город» мне не очень-то и хотелось, так как хреновый из него получался, я вам скажу, проводник. Да и город ближайший был далеко не по пути светила и совсем не изумрудный, а очень даже наоборот. Чернобыль — название говорит само за себя. Тем более при сложившихся обстоятельствах вряд ли там меня ожидал радушный приём и благоустроенное убежище. И при более благоприятных условиях в этом городке не очень-то жаловали непрошеных гостей. Без специального разрешения чаще всего человека как минимум вывозили за пределы охраняемой территории со строгим предупреждением, а особо борзых могли и немалыми штрафами обложить. Правда, с дырами в нашей судебно-исполнительной системе мало кто платил эти штрафы, но по факту дело это всё равно неприятное. Теперь же там, судя по всему происходящему, и вовсе образовалась совсем не курортная зона. На восток тоже идти не было никакого смысла, так как, кроме сплошных лесов, рек и топи болот, меня там не ждало ничего интересного, да и всё вышеперечисленное в данной ситуации не особо вызывало желания для прогулки в восточном направлении. Я отправился на юг, единственная более-менее нормальная дорога вела к районному центру. Маршрут нарисовался, так сказать, самостоятельно — «ни вашим, ни нашим». Мною двигала, наверное, теплящаяся где-то глубоко в душе надежда найти хоть кого-нибудь, так как за последние часы я не видел ни одной живой души.

Глава 5. Скиталец

Чёрная мантия молчаливой колдуньи по имени Ночь накрыла небо своею звёздностью, запеленала землю темнотой и холодом плотной ткани, сотканной из тугих нитей человеческих страхов перед обречённостью и неизбежностью. Под этим мрачным магическим покровом ненадолго распростёрлось бескрайнее сонное царство. И лишь одинокое призрачное существо, по большей мере похожее на человека, нарушало апатично-мрачную любовную идиллию сонной земли и звёздного неба своим неприкаянным движением куда-то в осеннюю даль. Странный силуэт медленно шевелил по сырой земле. Он скорее напоминал заплутавшую в лабиринте мрака унылую тень, одурманенную и манимую светом звёзд, таких холодных и безразличных к делам земным. Двигаясь почти бесшумно по просёлочной дороге, обходя отблёскивающие в тусклом свете, пульсирующие «Воздушные пузыри», минуя булькающие, дурно пахнущие, как болото, лучезарно-зелёные «Мыльные лужи», продолжал он прокладывать свой нелёгкий путь в сторону далёкого юга. Иногда человекоподобный путник нехотя перепрыгивал через тонкие, почти невидимые нити «Чёртовых скакалок», всё время норовивших вцепиться своей когтистостью в усталые ноги, желая с остервенением зачем-то отнять их себе. Время от времени тень наклонялась, чтобы подобрать светящийся разноцветными огоньками камушек или прыгающий, как детский мячик, тёплый и мягкий комочек «Резиновой слизи». Подбирал, чтобы наворчать и забросить ненавистный предмет куда-то обратно во тьму. Бормоча себе что-то под нос, мрачный некто периодически резким движением рассекал воздух скрюченным предметом, напоминающим очертаниями топор с длинным топорищем. После чего из воздуха, из того места, куда наносил он яростный удар, в разные стороны летели искры и маленькие молнии. И вновь, закинув своё орудие на плечо, теневое существо продолжало свой путь в никуда, ведомое лишь единым инстинктом — инстинктом самосохранения.

Этим существом был я, считавший себя единственным выжившим после странной грозы.

После того как я покинул свою разрушенную деревню, прошло несколько дней; по крайней мере, я два раза наблюдал, как солнце пересекало небо с востока на запад. Но я могу и ошибаться, память может сыграть злую шутку. Я старался, насколько это было возможным, постоянно двигаться в изначально выбранном направлении. Хотя порою приходилось возвращаться далеко назад по своим же собственным следам, чтобы обойти места огромных и непроходимых скоплений аномалий, которым я продолжал просто ради забавы, а может, и в качестве тренировки рассудка придумывать смешные и по-детски наивные определения. Находясь постоянно в состоянии стресса, я практически потерял чувство времени и почти не ощущал голода, да к тому же мне чертовски трудно было сосредоточиться на чём-либо серьёзном, вот и выдумывал всякую ересь, чтобы окончательно не свихнуться. Хотя кто может наверняка определить, где грань между истинным здравомыслием и полным безумием? Но несмотря на психоэмоциональное состояние, время от времени в голове всплывали иного рода мысли. Мне никак не давало покоя: куда исчез дом моих родных, кто или что разрушает всё вокруг, превращая мою родину в дьявольский полигон, куда идти и как теперь жить дальше? Порою меня посещали фантазии и о том, что, возможно, я умер и попал в ад, и в наказание за свои прегрешения буду вечно скитаться по такому странному и забытому всеми измерению, слоняться по огромной одиночной камере, пока не вляпаюсь в одну из расставленных ловушек. А когда влипну, то какой-нибудь рогатый бес сожрёт мою несчастную душонку, как сладкую конфетку на закуску, и даже не подавится. Одолевали чаще и чаще мысли, что я действительно сошёл с ума и бегаю, как чумазый бомж, по окрестным полям и лесам, сутки напролёт размахивая топором, прыгаю бешеным кенгуру и ползаю в грязи, как дождевой червяк. А не поймали меня до сих пор «добрые медбратья» только по одной причине: просто потому что я научился хорошо убегать и прятаться в Зоне от ментов, когда тырил цветняк. А может, потому, что часто ходил в Зону, хапнул я там приличную дозу радиации, и теперь развивается рак не только костного, но и головного мозга, от чего и глючит диким образом, снося окончательно и без того «дырявую крышу». Бредилось, что это всё долгий и очень страшный сон, и я никак не могу проснуться. Были мысли и о том, что я просто потерял сознание, упал в свой подвал и лежу там, коченею, так и не придя в чувство. И тогда садился я на землю и начинал тереть грязными руками усталые веки, стараясь стереть пелену всего этого вздора. А когда открывал глаза, то по-прежнему видел вокруг всё то же самое: поле, лес и дорогу, проклятую дорогу в никуда через бесконечное разнообразие аномалий, что были рассыпаны неизвестно кем по всей округе, словно зёрна, брошенные пригоршней во время кормёжки птиц. И снова, как в деревне у пропавшего дома стариков, начинал плакать, горько плакать по поводу потери драгоценной бабули и безмерно любимого деда. Страдал и от утраты жилья и всего дорогого, что было раньше в моей жизни до злосчастной грозы, которая с жестокой лёгкостью перекроила в лоскуты всю мою реальность, оставив одни рваные лохмотья. Но чаще не думал я ни о чём, а просто плёлся подобно безмозглому зомби из кино, брёл бесцельно куда глаза глядят, особо не задумываясь над тем, что ждёт впереди. Шлёпая по грязи, инстинктивно старался просто выжить, а, чтобы окончательно не сбрендить, бывало, напевал гнусаво себе под нос слова какой-нибудь старой популярной песни:

«Вот новый поворот,

И мотор ревёт.

Что он нам несёт?

Пропасть или взлёт?

Омут или брод?

И не разберёшь,

Пока не повернёшь,

За поворот …»2

И тогда почти забывалось всё плохое и страшное, притуплялись тяжёлые мысли, а на душе становилось немножечко легче. Я шёл и пел, пел и шёл, преодолевая новые и новые образования и преграды. Прыгая, как ребёнок-переросток, через «Чёртовы скакалки», наклоняясь и проходя под «Гильотинками», словно бессмертный приговорённый, временами поддаваясь волне истерического веселья, я лавировал, точно двуногий самолёт с широко расставленными крыльями-руками, между прочими разношёрстными аттракционами, дырча дряхлым мопедом на экзамене по вождению. И бредилось в те минуты мне, что не было ничего другого в моей жизни, кроме этой новой Зоны, и живу я так уже целую вечность, и нет этому ни начала, ни конца, а иного мне не дано. Наутро очередного дня моих одиноких странствий в лабиринте смерти проснулся в канаве у обочины асфальтированной дороги. Судя по видневшемуся неподалёку знаку «Ивановка 15», дорога по-прежнему вела в наш районный центр. В такой вот импровизированной постели из сырых листьев и жухлой травы, с топором в обнимку, я и провёл остаток недавней ночи, весь дрожа от сырости и холода. Как здесь оказался, припоминалось смутно. Несмотря на то, что мне удалось провалиться в болезненную дрёму, тело моё сильно ломило от усталости, накопившейся тяжким грузом за последние дни. Стресс и постоянное чувство опасности каким-то чудесным образом ещё подстёгивали организм, но даже они уже не справлялись с такой нагрузкой. И теперь мой желудок оповещал громозвучным урчанием о своей пустоте не только меня, но и всю аномальную округу, а суставы оглушительно хрустели при каждом новом движении конечностей.

— Жрать охота, аж переночевать негде… — мямлил спросонья. — Где это я есть и чего бы мне поесть? О, стихами уже заговорил. Так глядишь, и дифирамбы аномалиям петь начну скоро, — зевая и потягиваясь, бурчал я. Отряхивая гниль листьев с грязной одежды, попытался сесть. Чавкая липким языком, продолжил бубнить, обращаясь к топору: — Чего молчишь? Взял бы и поохотился, пока я тут… лежал. Ага, хренушки. Дождёшься от тебя помощи. Щаз, разбежался он резвым кабанчиком гонять зайчиков по лесу. Ну чего… чего разлёгся, как собака на сене? У, гад тупорылый, только зря тебя спасал, надо было там на чердаке оставить. Топор молча лежал на сырой земле, явно не желая разговаривать с грязным безумцем.

— Ладно, так и быть, я тебя прощаю, — кряхтя, как старик, начал подниматься на ноги. — Это же ты меня спас от «Мыльной лужи». Если б не ты, не было бы меня сейчас здесь, такого злого и голодного, назло всем врагам живучего. Что-то я совсем уже чердаком протекаю, раз с топорами разговоры разговариваю. Есть как охота, — погладил ладонью булькающий живот, — Так ведь нечего. Беда…

— Кар! Кар! Кар! — послышалось откуда-то сверху, и я поднял голову. Два чёрных, как сама ночь, ворона летели в сторону юго-востока.

— О, и эти туда же. Выжившие подтягиваются. Значит, не я один выбрал это направление.

Чёрный во-о-рон, что ж ты вьё-о-шься?

Над мое-е-ю голово-о-ой!

Ты добы-ы-чи не дождё-о-шься!

Чёрный во-о-рон, я не тво-о-о-й!3 — протяжно затянул вслед улетающим птицам.

Как вдруг там, куда двигались мои крылатые попутчики, что-то привлекло моё внимание.

— Стой! Там же впереди… Куда?! Ты что, не видишь?! Да вправо давай! Вправо! Ну, куда тебя несёт, тупая ты курица! Поворачивай! — хрипло кричал я, размахивая руками в надежде спасти пернатых от их неминуемой гибели. Но они, естественно, меня игнорировали и продолжали упрямо махать крыльями, двигаясь по небу всё ближе и ближе к какой-то штуке, напоминавшей «Воздушный пузырь», отличаясь от первого лишь высотой своего полёта. — Да стойте же, дурачьё! Ну, куда вас прёт, глаза повылазили?! — птицы стали вроде бы даже лавировать и уходить от опасности немного в сторону. — Ай, ёлки-палки… — после этих слов одну из птиц начало неестественно заносить вбок, на что она ответила пронзительным криком и стала яростно размахивать крыльями, пытаясь вырваться из турбулентного потока, втягивающего её куда-то, как гигантский пылесос или полупрозрачный смерч. Вторая крылатая «подруга», испугавшись, дёрнулась в противоположном направлении и попыталась облететь воздушную аномалию, но к своему и моему изумлению вляпалась чуть левее во что-то другое, похоже, электрическое. Раздался хлопок, а затем треск, и пернатое создание, расставшись с частью своего оперения, рухнуло камнем вниз. А другая в это время чёрным комком разгонялась по круговой траектории всё быстрее и быстрее. «Ничего себе „Птичья карусель“ и „Небесное замыкание“. А ничё, нормально. Прикольные названия получились. Мне нравится. Надо будет запомнить», — размышляя, наблюдал за птичьей подготовкой в космонавты. — Блин! Вот это я олень! Это ж мясо! Какое-никакое, а птичье мясо. Ура! Еда! Чёрный во-о-орон, весь ты мой! — заорал я. Схватив топор, рванул ближе к птичьей трагедии и моей возможной трапезе, где чуть было сам не стал завтраком для голубоватой лужицы, в которую едва ли на радостях не влетел. Среагировав практически молниеносно, отскокнул вбок и выругался: — Мля! Чёрт тебя дери. Чуть не попал, ну! Вот за малым, блин. Зараза! — плюнул в направлении голубой глади. На что лужица ответила ехидным кошачьим шипением и движением лёгкой ряби: «Ф-ш-ш-шь!»

«Надо быть поаккуратнее, а то, глядишь, и мною полакомятся», — мысленно ворчал сам на себя. После неожиданного происшествия сбавил темп и продолжил движение уже обыкновенно осторожным шагом. В небе ещё некоторое время кружила с бешеной скоростью чёрная птица, почти потерявшая все свои перья. Затем её метко выплюнуло из «Карусели» в направлении «Замыкания», и снова раздался хлопок, и послышался электрический треск. — Ого! Совсем охренели? Они уже птичками в бадминтон играют! Это вообще ни в какие ворота! Складывается у меня впечатление, что вы, подружки, ума-разума набираетесь! В тандеме работаете? Не нравятся мне такие приколы! — ругался я, подходя к примерному месту падения жертв аномального тенниса. Пришлось обойти ещё три «Мыльных лужи» и перепрыгнуть две длиннющие «Чёртовы скакалки», прежде чем я увидел первую птичью тушку. Подойдя поближе, заметил, что перья на бедном тельце практически отсутствуют, и это свидетельствовало о том, что пташку изрядно ощипало, когда покружило в «Карусели» и шарахнуло в «Замыкании». Цветом она была, как курица на мясном прилавке советского гастронома, но это нисколько не омрачало моей радости. — Птичку жалко, — ехидно выдавил я. — А и хрен с ней! Тем лучше, не надо скубать. Та-ак, где же вторая? А! Вот она, родимая! — Метрах в пяти от первой жертвы виднелась чуть менее ободранная тушка другой вороны; я направился туда и подобрал её. Предвкушая сравнительно неплохой в данных условиях завтрак, начал оглядываться по сторонам. Недалеко от дороги, метрах в пятидесяти, виднелась маленькая посадка, и я, смекнув, что там может оказаться пара сухих веток для костра, отправился к ней. Потребовалось полчаса на то, чтобы смог наконец-то преодолеть аномальную полосу препятствий, разделявшую меня и желанные дрова. Подойдя к посадке, заметил довольно большой клочок земли, на котором пока что не поселилась никакая всеядная гадость. — Отлично! Здесь и разведу костёр. Надо только хвороста насобирать побольше, — чем я и занялся. Занятие это оказалось не из лёгких, так как осенний пейзаж не изобилует сухостью, но, к счастью, мне удалось отыскать несколько засохших небольших кустиков, что годились для розжига костра, и несколько веток покрупнее для поддержки огня в дальнейшем. Надёргав то тут, то там охапок подсохшей на ветру травы, сложил всё это дело кучкой и поджёг. Едкий дымок прослезил мои и без того покрасневшие глаза, когда я встал на колени и наклонился, чтобы раздуть огонь, не желавший разгораться в сыроватом костре. Но мне повезло: медленно, но верно «Кальцифер» принялся жевать приготовленное для него яство, и весёлый треск оживил тишь и уныние округи. Ещё около получаса спустя на безопасном клочке земли уже вовсю трещал, поднимая искры к небу, мой задорный костёр, и я с довольной ухмылкой сушил одежду на растыканных вокруг палках, сам же, несмотря на временное оголение, согревался у желанного огня. А ещё некоторое время спустя уже уплетал горячее, слегка резиновое и подгорелое, но в те мгновения такое вкусное воронье мясо. Ел, причмокивая и не стесняясь, чавкал с блаженной улыбкой и переполнявшим душу наслаждением. Доедая практически вместе с костями жареных «воронов табака», я почувствовал прилив сил и поднятие настроения. Воистину, человек — странная тварь, может приспособиться ко всему, даже в чрезмерно тяжёлых условиях способен радоваться всяким мелочам и глупостям, например завтраку из палёного полусырого вороньего мяса, и всё это у костра посреди бескрайних полей смертельных ловушек, при этом издавая оптимистичные реплики: «Горячее сырым не бывает!» Догрызая последнюю косточку, я вспомнил, что где-то во внутреннем кармане куртки у меня оставалось ещё несколько сигарет. Благо, я не курил и раньше одну за одной. И счастью моему в тот момент не было предела. И тут, как говорится, «Остапа понесло». — Отлично! За-ме-ча-тель-но! Ве-ли-ко-ле-пно! А что надо сказать аномалиям, дети, а? Правильно, Машенька, умничка! А теперь давайте дружно вместе скажем: Спа-си-бо! — после произнесённой пародии на воспитательницу моего детского сада принялся ржать. Чуть успокоившись и отдышавшись, продолжил веселить сам себя уже фразою школьного времени: — А после вкусного обеда по закону Архимеда, чтобы жиром не заплыть, надо смачно, что? Правильно, дети! По-ку-рить! — повалившись набок в приступе второй волны хохота, продолжил тешиться мыслью о такой очень сейчас кстати приятной сигаретной находке. Смеясь, достал пачку из кармана куртки. Выбил из неё одним ловким движением желтоголовую и такую вожделенную красавицу и, зажав потрескавшимися губами, стал напевать слова одной услышанной когда-то приятной песенки, тыкая тоненькой веточкой в костёр, чтобы, когда она загорится, от неё прикурить.