Предчувствие сказки

Колька представил, как он подпрыгнул бы и постоял на ее макушке.

А жаворонок, будто в насмешку, снова пошел набирать высоту. Уже здесь и сейчас. Взлетел дугой высоко, аж шею у Кольки заломило, – метров на… на… тридцать… нет, пятьдесят… нет, еще выше… И Колька совсем потерял его из виду. Протер глаза. Да где ж он? А сверху уже полилась трель – и тоже как будто насмешливая. Колька вспомнил о бинокле, схватился за него и принялся шарить окулярами в небе. Но жаворонка и не увидел.

…И тут ринулось что-то в небе, справа, тень. По окулярам как будто крылом махнуло. Колька даже оторвался от них и так посмотрел. И увидел крупную птицу в пестринах, со скоростью снаряда она мчалась, сложив крыла, но не плотно, а слегка приподняв их в плечах, – мчалась, выставив когтистые светло-коричневые, почти желтые длинные лапы. Колька снова прилип к окулярам, стараясь поймать, захватить эту новую птицу, да куда там! Он опять отнял бинокль. И углядел маленький серый комочек, тоже устремленный вниз, – ас Жаворонок! А гналась за ним, кажись, пустельга, да, рыжеватая, в пестринах, с серебристой головой. Сокол! Кольке почудилось, что он слышит даже свист в крылах сокола. И сокол уже выкинул свои костлявые лапы, чтобы сцапать Жаворонка, но тот, видно, наддал, выжал все из своего моторчика – и внезапно ушел в сторону, к кустам, но не сел на них, а завернул в прошлогоднюю траву. Сокол и не стал разбираться, гоняться, высматривать, – сразу затормозил над самой землей, сильно бия узкими крылами, так что трава закачалась, – и взмыл ввысь. Колька поймал-таки его в окуляры и повел, приближая. А, а! Вот какой!.. Быстрый, легкий, весь какой-то из металла, да, как будто перья отлиты из металла, с окалиной. Ишь, ишь… Па-а-шел, п-а-а-шел!..

Когда сокол почти растворился, Колька обернулся к кустам и травам, пошарил там и сям, но Жаворонка не увидал. Еще бы. После такого боя надо в себя прийти.

Но как все устроено, думал он, усевшись на теплую землю и развязав рубаху, бережно взяв краюху, а прежде ссыпав крошки в ладонь и разом отправив их в рот; откусывал хлеб, хрустел едкой луковицей, жалея, что соли не прихватил.

…Как все устроено, ага. Соколы-ястребы, жаворонки-соловушки. То ж и у людей. Только жаворонок у нас вдруг и обернется сам соколом.

Борьба. До хруста. За что?

Да-а, и живущим маловата эта земелька. Все дай больше. Нет, Фанасий с Тёзкой еще как правы. Надоть осваивать-покорять космос. Правда, Наташка все свою волынку тянет: обустраиваться надо, леса разводить, Оковский лес возрождать, пустыни обводнять, Сахару, Гоби, эту… Такла-Макану. Да и поближе, мол, Каракумы в Узбекистане-Туркмении и пустоши под носом преобразовывать.

Колька перестал есть и вслух произнес это слово:

– Пре-об-ра-зо-вы-вать.

Да ну, рой каналы, перезапускай реки, пыль да копоть. Другое дело – на старт, внимание, один, два… девять… пуск! И погнал на таком дирижабле… ну снаряде катюши, только большом и не для взрыва, чай, не япошка-самосожженец, на ракете, короче. Игнатий Звездочет рассказывал, что Циолковский уже ее разработал, ракету, прочертил. Осталось только построить и запустить. И – вперед, на завоевание новых планет с лесами и полями. Вот тебе, Наташка, и Оковский твой лес. Может, существует такая планета, лесистая, лесная, один только лес и произрастает: дуб, ясень, береза, сосна, ель, – и никаких осин там, никакого хмызника всяко-разного. Да, думал, воодушевляясь, Колька, надо же мыслить ши́роко, по-коммунистически. Что нам какой-то лес с истоками Волги, Двины. Даешь Лес всех лесов и всех рек, имеющихся в наличии в космическом масштабе.

Колька осекся в своих рассуждениях. То есть как? На одной-то планете такой лесище не поместится. А как же он может там существовать? В каком таком виде? На чем? Только один лес, одни деревья? Да на чем-то они обязаны произрастать? Ну не как в сказке же! Да и в сказках такого нету, чтобы деревья так парили, как птицы. Там все стоит на земле. Хотя царевичи и летают на Сером Волке и на Сивке-Бурке. Но приземляются опять же на землю. Как вот и я… приземлился тута. Здесь, на данном месте. Кольку разморило, и он, сунув руки под затылок, лежал и задремывал. Съеденный лук, правда, горчил во рту, подпекал чуток. А смочить горло и нечем было… Хотя – вон сколько воды кругом. Но попробуй испей… продрищешься… или козленком станешь.

6

Приснилась ему Наташка в очках и с указкой – чистая училка. Ты чего, говорит, дрыхнешь?! А чего такого? Это он ей. А того, она ему, смотри. И начинает указкой чего-то вычерчивать по земле. Какую-то схему. Колька смотрит, смотрит, ничего не разберет. И Наташка уже злючая, белки глазьев так и сверкают. Колька еще шибче смотрит. И вдруг видит, что рисует она деревья. И даже просто одно дерево, а потом и говорит, что по нему Кольке предстоит – «Тебе предстоит!» – взбираться. Вот потеха. По нарисованному-то? Да что он… да что она… да за кого она его принимает? «А за того», – слышится прокуренный голос. Колька смотрит: тот мужик сидит и снова курит, тот, который к батьке однажды приходил да и сболтнул кличку. Тут уже Кольку в жар бросило. Страшно сделалось не на шутку. Мигом все обернулось настоящим деревом. А под ним рак с клешнями, горячечными бусинами глаз – как жемчужины в бусах Наташки, что ей задарил Никита, и ему, этому неповоротливому созданию с жемчугами, и предстояло по дереву взбираться. Вот он ими и вращал вне себя от страха. Так-то у них глаза индейские, не разберешь, чего на уме, плавают, ползают, добычу высматривают – вот чего на уме.

Колька враз очнулся, как будто его ледяной водой обдало:

– Фуй!

Сел, глядит очумело. Чего это? В каком таком он месте? На… какой планете в космических пространствах?

Озирается. Солнце, небо, кусты, береза. Лошадь туманной окраски бродит, выщипывает средь жухлой прошлогодней травы свеженькую, зелененькую. Андромеда!

Колька точно уже проснулся. В глотке – сушь, как в тех Каракумах. Вот какую сушь-то и надо обводнить срочно-срочно. Ну что делать, а?

Он побрел вниз, к воде. Постоял перед водой, наклонился, потрогал. Теплая, зараза. И какие-то черненькие жучки водяные снуют туда-сюда. Ох, едрит-тить. Ну и чего? Снова наклонился, зачерпнул, поднес ко рту, помедлил и не стал пить, ополоснул лицо. Потом быстро скинул портки, да и пошел в воду, пошел-пошел и поплыл, окунулся с головой, унимая пожар обгорелых плеч и хоть так напитываясь водой. Ага, пущай… пускай… пусть через кожу проникает в организм.

Вылез на склон, чувствуя себя освеженным, поновевшим. Посмотрел на солнце, прикидывая, сколько оно показывает времени? Да кто его разберет. Ну… вроде… того… Обеденную точку оно точно перевалило. А с ним и я на Андро. Вмиг ему представилось, как он верхом на Андромеде переваливает эту обеденную точку где-то в небесах вослед за солнцем. Тогда… тогда на наших золотых – дело к вечеру.

Колька хохотнул. Часы: чайка, заяц, пацаны в лодке, обед, сокол гонится за жаворонком, дело к вечеру. И это все изобразить на циферблате. И подарить такие часы Исаю Танкисту. Махнуться с ним на его «Кировские» с пятнадцатью камнями.

Колька натянул рубаху. Ткань, касаясь обгоревших плеч, заставляла его слегка морщиться. И Кольке представилось лицо отца, носившего эту рубашку. Потом лицо деда Ехима с лютыми скулами, которых и не было. Мужики рода Скомороховых глядели с требовательностью, он это понял. Да, да, сейчас уже. Он пошел было к Андромеде, да вдруг посмотрел на березу, еще посмотрел, подумал, подумал…

– Андро-о!

Лошадь подняла голову и повернула блестевшую на солнце шею. Глаза ее были темны и, как обычно, задумчивы. Вот о чем она помышляет, а? Видит стриженого паренька, босого, в белой рубахе и портках, с биноклем… Стоп! Ё-моё! А где бинокль? Колька спохватился и заспешил назад. Бинокль лежал на том месте, где он прикорнул давеча.

Хм, давеча. Да-веча. До веча? До общего собрания?

Ох, несдобровать ему на собрании-то. Где ты шлялся?! Напустятся на него. Где нетель? Или уже корова с теленком? Вынь да положь, предоставь… или представь общему колхозному собранию.

По-ложь. Ложь какая-то. Да, ложь какая-то в ваших речах, товарищи! У нас потоп случился. Натурально, как у церковников в ихней истории, которая вовсе и не история, не наука. А – старинная, понимаешь, история. И тот мужик, предок Ной на корабле спасся и потом искал землю, голубка пускал, ворона, – тот ему и помог. Ворон – птица вещая и мудрейшая. А Колька, Николай, Скоморохов видел только чайку да жаворонка с пустельгой. Да и кобыла его Андромеда совсем не корабль товарища Ноя.

Такую речь кто-то произнесет на будущем собрании… Голосом деда Ехима.

Но пока, чтобы не погибнуть от засухи до общего собрания, хотя уж лучше бы и погибнуть, – надо напиться. И вот как. Он вынул из-под седла штык-нож в ножнах и быстро пошел к березе. Да, листья на ней уже зеленели клейко, блестели, как глазья девчонок. И некоторых баб, ну не пожилых, там, всяких сорокалетних, а молодух.

– Белую березу залома-а-ти, – пропел гнусаво Колька, приблизившись к ней и сразу сделал надрез, примерился и приник губами.

Ранка березы медленно засочилась. Колька сморщился, но не отрывался. Да знал он, что сок после роспуска листвы уже гадость, мутный, горький, быстро забродит. Ну и пусть бродит в брюхе. А что же ему делать?

Вот бы увидала его Наташка. Точно крикнула бы: «Фашист!» Дура набитая, лесоводка. Какой же русский фашист? А у нее так, чуть что не по ней, не по ее посадочкам-листочкам, так и сразу: «фашист, эсэсовец, эсэсовка». То немцы. Ну, там, еще румынцы. А был один испанец. Худой, длинношеий, глазастый Мигель, нос – как у Фанасия, шнобелище, только у Фанасия как брюква, а у этого вороний клюв.

Колька уже ехал по холму на Андромеде, оглядывая дали. Напиться березового сока он толком не напился. Даже и хуже стало, горькота сводила скулы лютые.

Да, дед Ехим спас бы его от порицаний и позора. А так – кто удружит? Никто. И потому – держи бучку, внучек, ищи нетель Ночку!

Колька встряхнул головой. Ну скупнулся уже, а все как будто спит. Речи всякие мерещатся.

Да где же эта нетель или корова Ночка?

Вот найти бы. Глядишь, грамоту вручат. Сама ВарДмитра. На общем собрании. Может, и в газету напишет Наташка. Она в районке уже два раза выступала, один раз с предложением возрождать Оковский летописный лес по Днепру, высаживать саженцы ценных пород, дуба, сосны, – как лес поднимется, пойдет в дело, на строительство коммунизма. Другой раз написала про тетку Варю, как она хорошо поет песни, развивает культуру. Только, правда, подоврала: тетка Варя никаких революционных песен и не пеёт. Поет. Она сама так и говорит, что пеёт. Да, так вот пеёт она все про старопрежнее какое-то, про Ваньку-ключника, злого разлучника, да карету, что коло церквы стояла. Да чудный месяц плывет над рекою… та-та-та, как цветок ароматный весною, для тебя одного расцвела-а…[3] пам-пам. Ну, может, еще «Синий платочек» да «Ой, туманы мои, растуманы». Хотя, да, Некрасова стихи, про тяготу-долю крестьянскую – мол, вот, как трудно жили будущие колхозники. В этом, конечно, содержится агитация. Или, лучше сказать, прокламация. Или нет? В общем, и то и другое: прокламация и агитация. Но все больше у нее с бабами прокламаций и агитаций за любовь, мол, для тебя я росла и ай любила, а ты надсмеялся, злодей, а ты, злой мучитель, надсмеялся, всю жизнь загубил.

Колька гнусаво под нос начал напевать:

Потеряла я колечко,Потеряла я любовь…Где тот миленький дружочек,Что словами улещал…

Колька кривлялся, играл голосом, делая его по-бабьи плаксивым. Последнее слово ему нравилось. Оно плескалось и крутилось, как лещ в бредне. Било хвостом.

И надо же, спустившись по другую сторону холма к воде, он обнаружил такое небольшое озерко, да лужу большую, а не озерко, отделенную от остальной воды буграми, – и как глянул в воду, сразу увидал рыбину.

– Тпру! – осадил Андро и соскочил на землю, вошел в воду, вглядываясь.

Точно!

Посредине лужищи стояла рыба, крупная, остроносая, он вздумал было, что осетр, да нет, осетров всех переловили давным-давно в Днепре.

То была щука. Зеленовато-медная.

Почувствовав движение воды, она заволновалась, взяла вправо. Колька соображал. Стащил рубаху и двинулся вперед. Щука стояла в воде, шевеля пятнистыми плавниками. И, казалось, следила внимательно за приближающимся Колькой. И только он подошел совсем близко и уже готовился набросить на нее сверху рубаху, извернулась и рванула в сторону. Надо, наверное, пригнуться, решил Колька. Выждав, пока осядет муть, он быстро сыскал щуку и, пригибаясь, начал подкрадываться. Андромеда вопреки обыкновению не занялась выщипыванием свежей травы, а стояла у воды и, помахивая хвостом, наблюдала за действиями своего временного хозяина. Возможно, он казался ей окончательно спятившим. То заставлял ее бродить по водам туда-сюда, блуждать среди затопленных деревьев, то валялся на склоне… На этот раз Колька метнулся с рубахой прямо в воду, пал всем телом на щуку, но в рубахе было пусто.

Взвесь оседала дольше.

Колька оглядывался. Ну, где она? Ага.

Зашагал к ней, держа впереди мокрую рубаху, как сеть. Снова рухнул в теплую воду. И снова в рубахе не было щуки. Он почувствовал, как ее упругое тело скользнуло по боку. Она почти под ним была. Да точно была. Но ушла. Колька вытирал мокрое лицо, стряхивал с пальцев прошлогоднюю траву, грязь. Еще несколько раз пытался накрыть щуку рубахой, но ничего не получалось. Умаялся. Что же делать? Он оглянулся на Андро, словно она могла ему подсказать. Но Андро уже занялась своим любимым делом, устав наблюдать за бесцельной колготней в луже. Не-ет, Андро, не бесцельной. Цель имеется. Щука. Колька мимолетно подумал, а есть ли такое созвездие? Рыбы в наличии. Дельфин, кажется. Гидра. Кит. Паруса… При чем тут паруса?

Колька решительно побрел к берегу, приблизился к Андромеде, вытащил из-под седла немецкий штык в ножнах. Андро даже не посмотрела на него.

– Кому трава, а мне рыба.

Андро в ответ тихо фыркнула. Мели, Емеля…

Колька пошел к кустам, выбрал самый длинный прут… Нет, этот слишком хлипкий. Он озирался. Подальше тоже росли кусты, но рядом трепетали ярко-зеленой листвой молодые осинки. О, то, что надо. Вскоре у него было готово настоящее копье: древко осины с прикрученным штык-ножом. Веревки не было под рукой и пришлось отрезать рукав у рубашки. А что же делать? Ну? Не упускать же такую добычу? Девчонки почистят, выпотрошат, мамка Поля порежет, в чугуне большом поставит в печь, заправив картошкой, луком, молодой крапивой, перцем, солью, чесноком. У Кольки аж слюни потекли, наполняя рот.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Зачем снятся сны», рок-песня группы «Гражданская оборона», автор Олег Лищенко.

2

Песенки, потешки, прибаутки цитируются по изданиям: «Русский фольклор», «Русские народные сказки и былины», «Голубиная книга», «Сатира XI–XVII веков», а также по сборникиам русских народных песен.

3

Популярный романс на слова В. И. Немировича-Данченко, музыка народная.