Предчувствие сказки

Где эти сейчас Чубчик, Гитарист, гадина, и Золотой Зуб? Может, по дороге наш авиатор, муж Зойкин, Зеан, влупил хорошенько крупным, самым крупным калибром. Надо ж, она Зойка, он – Зеан.

Ну а Чубчик уже тогда свое отхватил, ладно, его можно просто в плен взять, на лесоповал отправить в тайгу. Золотого Зуба, пожалуй, тоже. А вот Гитариста – в расход, без прениев.

Видение самолета, проходящего на бреющем над немецкой колонной, так захватило, что Колька уже забыл, с чего началось это рассуждение.

Он пробирался по залитому лесу, объезжая завалы, нагибаясь и получая иногда мягкие тычки еловыми шишками. И ему уже начинало казаться, что лес никогда не кончится, что как-то уж вот так он попал в тот Оковский лес. Но Наташка, кикимора, и толкует, что здесь у них южный предел летописного леса. Граница, короче. Летописный лес. Как будто написанный? И кто ж его написал? Какой писарь? Летописец. То бишь – писец лет, ну писарь лет. Сидел в каморке, в самой глуби леса, а лета текли сквозь его гусиное перо.

А хотел бы я туды залезть. Туды-сюды, с оттудова-с отсюдова… Тьфу, тьфу, тьфу, мы не дремучая деревня, а передовое краснознаменное колхозное село под управлением ВарДмитры. Варвары Дмитриевны Прасоловой.

Про краснознаменное он приврал немного. Хотя, а какое же еще? Как праздник, Седьмое ноября или Первое мая, так на сельсовете кумач под ветром горит. Но так вроде кличут… прозывают… именуют там дивизии и полки или ансамбль песни и пляски. А петь на селе есть кому – тетке Варе, остальные бабы подхватят. Плясать способен ее сынок Витька Шахматист. Его еще кличут Витькой Лыжней, он бегает на лыжах, как лось, и орет: «Лыжню!» – так, что все собаки в Барщевщине и Флёнове перебесятся, срываясь с цепей. Глотка луженая. Раньше отплясывал Никита Ланин, да вишь… Колька ни петь, ни плясать не мастак, но умеет солнышко крутить на турнике. Девчонки уже и не Колькой Раком его величают, а Колькой Солнышком… ну не все, а одна там есть… во Флёнове, Катька. Афанасий Самойлович им восхищается, правда, тут же и срезает: «Ах, если бы таким же виртуозом был и по русскому, математике и другим предметам!»

Виртуозом… Не всё сразу, Фанасий Самойлович. Как говаривал дед Ехим, валяй, кургузка, недалече до Курска: семь верст отъехали, семьсот ехать.

Все еще впереди.

Не спеши, корова, конь воровей. А это уже присказка Лебядки.

Раз он, Тараска, коневод, туманным вечером скакал от кладбища на Лире, а они сидели на завалинке, семечки лузгали, и Нэлка говорит: ой, гляньте, прям лебедушка летает. Ну да, кобылка-то Лира белая. Тараска, откликнулась Любка. Лебядка, уточнил Колька. И тут как будто что произошло. С Тараской. Или с Колькой. Тараска и взаправду будто бы вздынул в высь туманную… И опустился. Колька быстро посмотрел на сестер, те продолжали себе лузгать семечки, сплевывать шелуху, болтать ногами, переговариваться.

После того он к Тараске-Лебядке приглядывался. Оно ясно, что кличка произведена от травы, травяная и есть. Но в тот раз что-то как будто переменилось… Колька хмыкнул, подумав, что Тараска вздынул, как настоящий лебедь.

Да какой там! Лебядка, Тараска, коневод.

А Игнатий Звездочет указывал и на такое созвездие – Лебедя.

…Вроде голоса нанесло?

Почудилось?.. Колька дышать перестал, да Андромеда все вздыхала, как старая баба на печи, поводила боками, будто он ее галопом гнал али в аллюр пустил. Он тут же вспомнил, как Лебядка поучал, что аллюр такого бегу или шагу нету, аллюр есть вид шага или бега: галопа, иноходи, рыси. Как есть общее понятие: лошадь, а дальше классификация, упорядочивание по масти, породе: гнедой, соловый, орловский рысак, воронежский битюг, владимирский тяжеловоз.

А все из башки вылетает.

Больше ничего не было слышно, только в лесу птицы посвистывали, и вдруг дятел забарабанил, да так ладно, звучно, ну и ну. Колька озирал макушки деревьев. Казалось, и впрямь можно узреть барабанщика в кроне, пионера с барабаном и в красном галстуке.

Колька усмехался. Отправился на поиск, как за тридевять земель. Чего только не поблазнится.

Но снова голоса послышались. Колька еще немного проехал среди деревьев и оказался на опушке. На опушке. Лучше сказать на каком-то взморье. Впереди все золотилось: то ли пески, то ли волны. На самом деле солнечная рябь шла по воде от ветра. И по ней плыла плоскодонка с пацанами, остриженными наголо, как и Колька, только на третьем была большая кепка, сдвинутая набок, козырьком к уху. Двое – голые по пояс, на третьем майка.

Колька заставил Андромеду выехать дальше и окликнул ребят. Те враз примолкли и обернули лица к нему. Настороженно глядели. Небось, с бреднем, рыба-то на мелководье заходит охотно, икру мечет. Колька никого не узнал. Сразу определил, что старшому поменьше, чем ему, будет годков, ну может, и вровень, а остальные – мелюзга.

– Эй, – сказал он побасовитее, – я тут в розыске. – Он выдержал паузу. – За коровенкой колхозной. С неделю уже как сбежала. Не видали?

Пацаны слушали его внимательно. Переглянулись. Кольке показалось – замялись как-то? Один малой что-то пробормотал, но старшой цыкнул. Был он смугл, глазаст, плечи обгорели. Чувствовалось – ловкач, жилистый.

– Не-а! – отозвался он сипловато, и Колька подумал, что он даже и постарше его чуть будет.

И остальные поводили головами из стороны в сторону.

– Черно-белая такая, – на всякий случай уточнил Колька.

– Не-а! – снова крикнул старшой.

И те двое опять закрутили головами, как китайские болванчики, только китайчики качают утвердительно, Спиридонову Мишке батя привез такого, то ли трофейного, то ли купленного где-то по дороге с Берлина.

– Ну-ну, ага, – покровительственно молвил Колька. – А вы сами с, – хотел, как обычно, ввернуть «откудова», но вовремя вывернулся: – откуда?

Вопрос явно привел всех в замешательство. Они снова стали переглядываться.

Наконец старшой откликнулся:

– Мы-то?

Как будто здесь кто-то еще был. Колька повел головой влево, потом вправо и снова уставился на них, скривив губы.

– Да-а… – протянул старшой.

– С речки, – сказал другой, помладше, востроносенький.

– Ну, коли на лодочке, – заметил Колька, усмехаясь.

Помолчали.

– Так далёко заплыли, – сказал Колька, – в наши владения.

– В чьи? – тревожно зыркнув белками, спросил старшой.

Вот сейчас бы Кольке закурить, неторопливо раскрыть коробку, постучать мундштуком папироски, сплющить его гармошкой, встряхнуть коробком, чиркнуть спичкой и, гася ее, пустить дымок, щурясь, – все, как то делал дед Ехим, если разговор принимал интересный оборот и собеседник ожидал ответа.

Но курить было нечего, и Колька только сощурился как будто сквозь дым и переспросил:

– В чьих вы владениях? – Он огляделся и сам ответил: – В наших.

Востроносенький передернул худыми плечиками.

– А какое прозвание? – уточнил старшой.

И тут Кольку стукнуло ответить:

– «Туманность Андромеды», коллективное хозяйство. – Он помолчал и быстро добавил: – Краснознаменное.

Сказанное не произвело никакого впечатления на ребят в лодке. Каких только колхозов не бывало: «Смелый шаг», «Путь к рассвету», «Герой на страже», «Новый строй», «Перелом», «Зеленая роща» и «Ясное солнце», а еще совхоз-завод «Цыганка», правда, не здесь, а в Молдавии, куда войной занесло одного деревенского, Матвея, он там осел было, поступил на этот завод, но быстро с катушек сошел, как говорится: в окрестностях виноград выращивали, а на заводе гнали вино, ну не гнали… а как это называется? Не самогонка же из картошки, а всякие такие вина, красные да белые. Деревенские недоумевали: так чего там, цыганы работают? Да не, село такое наименование имеет, отвечал Матвей, весь бронзовый от молдавского солнца, с кругами и мешками под глазами от молдавских цыганских вин. Когда-то помещица там обитала, вот, а шла мимо цыганка с тремя детками, ну и расчистила и укрепила большой родник; помещица, как померла, все отписала той цыганке, и цыганская баба распорядилась с умом богатством: под холмом открыла кабак. Так оно и пошло-поехало. В конце концов коммуна образовалась.

Матвей тяжко вздыхал: но в том коммунизме не каждый способен выжить.

– Так тут колхозные поля? – спросил деловито старшой, кивая на воды, бликующие солнечными зайчиками.

Колька уже и сам не знал, что тут под водой, луга или поля, а может, кустарники, – там и сям верхушки кустов и торчали из воды, где больше, где меньше. И чьи именно эти земли, ихнего колхоза или соседнего, неизвестно. Куда он вообще заехал? Все-таки воды преобразили местность до неузнаваемости. И как далеко он забрался? Сколько уже времени прошло? Часов не только у него не имелось, но даже у вернувшегося с Германии Исая, где он после победы еще год служил, да был отправлен на родину после того, как сошелся с немецкой бабенкой, – без бабенки и с пустым вещмешком, – даже у него, Исаева Володьки, бравого танкиста, горевшего в танке, часы были нарисованные на левой руке. Черной краской. И коричневой. Сперва Колька и внимания не обращал на его часы. Ну, то есть отмечал, что Исай Танкист при часах, как и положено ветерану, побывавшему и в Варшаве, и в Берлине. А потом как-то раз спросил время, чтоб к поезду не опоздать – ездил в город продавать самосад по воскресеньям, а Исай Танкист такое время назвал, что он и шел себе в Тычинино ни шатко ни валко – и опоздал. Потом уже на базаре его встренул… ну, повстречал и снова поинтересовался временем, а как пришел на вокзал, то и увидел, что шел аж целый час! Тогда как пути там – двадцать минут, не больше. Что такое? Часы неверно идут? При случае то и сказал Исаю Танкисту, мол, подгонка требуется или ремонт, а тот носище свой задрал и только обронил, что часы «Грана» Швейцария-Рейх никогда не спешат, не отстают и не выходят из строя. Колька подивился… А потом ему Нэлка под страшным секретом сказала, что часы у него – нарисованные. А ей эту тайну выдала сестренка Танкиста Зинка. Зачем? Часы нарисованные? Подобный вопрос может попасть в голову далекого от жизни, от земной жизни, короче – инопланетянину. Тут главное, рукава не засучивать, рубашку с короткими рукавами или, к примеру, майку не носить. И все. Из-под рукава что-то чернеется круглое и коричневеет – часы на ремешке, они разными красками были намалеваны. И всякому сразу вдомёк: хлопец при часах, серьезный, обстоятельный. И особенно вдомёк – девчатам.

А можно было бы и наколку вообще такую сделать: ни в бане не пропадет, ни под дождем, ни под солнцем. Только цвет диковинный у таких часов был бы – синий. Ну, может, заморские какие часы, из… из Австралии, допустим. Хотя как-то сомнительно. Там, небось, только пиро́ги мастерят и бумеранги, в набедренных повязках похаживают и в перьях с ожерельями из зубов крокодила.

Правда, то было до недавнего времени. Исай Танкист еще до разлива, по морозцу и снегу прогазовал через деревню на мотоцикле, настоящем, не нарисованном. Деревенские глазам не верили. Но скоро уже и марку все знали: ИЖ-350, копия немецкого ДКВ конструктора Вебера. И марку часов знали: «Кировские», пятнадцать камней. Что? Как? Откуда?

Уже и ответ явился: продал дом, корову. Корову эту его меньшой брат Ванечка из телки вырастил, бегал всюду за ней, траву косил, водил ее по лужкам. А в хате жила мамка с тем Ванечкой и еще слабоумным Данькой. И сам же там обитал. И что? Да ничего. Продал, и все. Сам переехал – на мотоцикле – к ВарДмитре, чего никто не ожидал. От ВарДмитры. Такая мудрая и грозная – ну как Екатерина-царица, и в мамки почти ему годится. А вот. А его мамка с Ванечкой и Данькой ушла в Знаменку к дочке Зинке, фельдшерицей только-только начавшей работать в медицинском пункте, ей там комнату выделили. Туда все и заселились. А Исай Танкист гоняет по деревне, тарахтит, дым столбом из папиросы, ну не то, что столбом, а так – летит. И вместо мотоциклетной каски у него шлем танкиста. И теперь он личный шофер ВарДмитры, чуть что куда надо, он ее и мчит. Только никак каску не приобретет для председательской головки, а его танкистский шлем она, видно, отказывается напяливать. И зря. Такой шлем каждый хотел бы. С завистью глядели, как летает Танкист на мотоцикле в шлеме своем, с погорелым лицом.

У Исая лицо немного поплавилось, как он в танке горел. Он это и называл главной причиной, почему его поперли с Германии, мол, чтобы общественность не пугать. Но бабы прознали истинное положение дел, – вот как? Видно, сам с хмелька какой подружке и проболтался. Закадрился с какой-то немкой. Но оно, может, и не так. А как обычно: шнапсу подпил и давай кого метелить, кулак-то у него как снаряд. И нос здоровенный, крепкий такой картофель.

В общем, кто его знает, все тут такое, словом, – старинная история, понимаешь, почти сказка.

Так вот Колька, как и другие, взрослые и юные, сверялся по солнцу. Но тут все же возможны были промахи, особенно в полдень, когда солнце светит и светит с одуревающей силой, и мозговое вещество начинает плавиться.

– Тебя как звать? – вместо ответа спросил Колька.

– Меня?.. Игорь. А чего?

– Игорь, так, значит, ты с малыми от реки тянешь? – продолжал Колька.

– Ну с реки, – подтвердил тот.

– Оттеля? – сказал Колька и махнул рукой в сторону от солнца.

– Это… Да.

– Не-э-т, – вдруг подал писклявый голос востроносенький. – Вона, где река.

И он указал на далекий лесистый холм.

– А ты помнишь? – с угрозой спросил старшой Игорь.

– Помню! – выпалил тот.

– Ага, – отозвался Колька. – И там моей нетели нема?

– Не видели, – буркнул Игорь. – Может, потонула.

– Коровы умеют плавать, – снова пропищал востроносенький.

– Ты видал?

– Видал! Как чрез Лостню стадо сигало.

Старшой отмахнулся.

– Ай, Лостня! Переплюнуть можно.

– Это где ж такая речка? – поинтересовался Колька.

– Да-а… Там. – Игорь мотнул головой в сторону.

– На верхотуре, – вдруг подал голос и третий, что был в кепке, сдвинутой козырьком к уху.

Колька воззрился на него.

– А тебя как звать?

Кепка помолчала и внезапно задала встречный вопрос:

– А тебя?

Колька распрямил плечи.

– Николаем.

– Ну а я Гавриил буду, – сказал тот в кепке.

И старшой не выдержал и рассмеялся. А второй, востроносенький, с удивлением произнес:

– Гаврик?..

– Так, выходит, вы с реки – с Высокого? Иль с Цыгановки? Маркатушина? С Колодни? – допытывался Колька.

– Не-а, не-а, не-а, – как заведенный отвечал Игорь. – Мы сами по себе.

– Это чего, как? – опешил Колька.

– А так.

– Погоди… так это… Беспризорники, что ли?

Игорь передернул обгорелыми облупленными плечами и ответил с легким возмущением:

– Чего?! У нас мамка.

– И папка! – выпалил востроносенький и осекся.

– Был… – хмуро подтвердил Игорь.

– Погиб? – догадался Колька.

Игорь молча кивнул.

– Мой тоже. Пулеметчик Петеч… Петр Ефимович. Под Вязьмой. – Он помолчал. – А ваш где?

Игорь развел руками.

– Пропащий без вести? – понял Колька, мгновенье мешкая, говорить ли, и сказал: – Так и мой то же самое.

Снова замолчали.

– Ладно, – проговорил Колька. – Пора мне. А то тары-бары развел тут. У меня задачка. Надо исполнять… Да, а рыбы-то много взяли?

И он тронул поводья, подъехал к ним ближе, глянул в лодку. Там на дне серебрилась мелочь: плотвицы, окушки, красноперки.

– Э-э, не густо, – определил он. – Ну! Все! Бывайте, Игорь, Гаврик… Гавриил! И…

– Васёк он, – назвал востроносенького Игорь.

– …и Васёк! Бывайте!

И с этими словами наддал пятками по теплым бокам Андромеды и поехал в противоположную от реки сторону. Раз мальцы сказали, что не видели, нечего там и искать.

Ехал и слышал за спиной какой-то спор в лодке. О чем это они вдруг? Чего разгорячились? Но Андромеда шибко шла, вода бурлила у самой ее груди, по колено Кольке, и разобрать слов нельзя было. Да и что ему эти спорщики? Ну поболтали чуток, да и ладно.

Колька насвистывал «Утомленное солнце».

5

Всегда это обстоятельство, бумага с извещением… была каким-то порогом, о который Колька спотыкался. Там говорилось: «Извещение. Ваш муж, рядовой Петр Ефимович Скоморохов такого-то года рождения, уроженец деревни, – и зачеркнуто вот это: – в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был, – а дальше не зачеркнуто: – находясь на фронте пропал б/вести в месяце таком-то и такого-то года».

Ну как же так? Как он мог сгинуть на фронте не в бою? И не проявив – пусть не геройство, – мужество? Колька слышал рассказы о беглецах с фронта… дезертирах. Хлоркой какой-то разит от словечка. Дезертир. Это абсолютно, да, абсолютно не имеет касательства до бати. Никакого. Сын Георгиевского пехотинца Ефима Скоморохова по природным данным и всем показателям, характеристикам не мог стать дезертиром. У него напрочь отсутствовало это самое дезертирство. В нем ни капли не было ничего двурушного, трусливого. Он был ясен. Вот Катька с Флёнова окрестила Кольку Солнышком, а таким и был его батька. Ясным, улыбчивым. Чистым.

Нет, этот вариант даже не рассматривается. Все. Баста. Точка.

А вот исчезновение… Ну, то есть как? Не мог же он испариться? Не капелька воды.

Итак, тут имеются такие возможности.

Первая – прямое попадание снаряда, мины с миномета, взрыв мины под сапогами, снова прямое попадание гранаты, авиабомбы. Еще фашист мог из огнемета испепелить. Да, фаустпатрон еще. Ну это та же граната.

И всё.

Кольке даже показалось, что он услышал тот взрыв роковой.

И увидел воронку.

А они пишут: находясь… тыры-пыры… не проявив…

Посмотрел бы я, как вы, военкомы хреновы, извещатели-писари, проявили бы геройство и мужество, когда б ганс ударил прямиком с фауста.

Колька задумался. Что-то его обеспокоило в этом названии, он не мог определить, что именно. Так и не уразумел.

…Или завыло б в верхотуре. Ага, посмотрел бы на писаря.

Колька слышал, как воют бомбы, что скидывали летчики вермахта где-то в районе Бубнова, там была оборона наших первым летом. Так это не близко. А казалось, весь мир вошел в штопор и несется с дурной силой, скоростью. А когда прямо над тобой?

Колька даже задрал голову, сидя на Андромеде. Вверху плыло лишь одно легкое облачко, казавшееся перламутровым, жемчужным. Он засмотрелся, позабыв свои мысли.

И поймал новую мысль – о Федорове, ну том мудреце, которого так превозносит Фанасий.

Мысль была о мертвецах.

Этот Федоров чего про космос все толковал? Зачем человеку, человечеству в целом, космические просторы? Иные планеты?

Это Фанасий вопрошал, потрясая одной рукой, взмахивая ею, и, казалось, что и другой – отсутствовавшей правой. Вопрошал, вылупляя и без того навыкате голубые глаза, так что они бы и выкатились, да шнобель не давал, громоздился орлино.

И сам же отвечал: для расселения.

Как будто земли мало. Вон ее сколько… Колька едет-едет и никак не доедет. Может и ночь ехать, и другой день, и целый год. Лариса Борисовна, второй учитель, а всего их и было два, которая ведет историю, географию, математику, говорит, что с Питера до Москвы ехать было на почтовых лошадях почти две недели. А из Питера в Илимский острог в Сибири, куда сослала Екатерина, заменив тем смертную казнь, Радищев ехал четыреста восемьдесят дней. Полтора года, чтобы одолеть почти семь тысяч верст. А это только – ну половина Сибири, наверное. Ну пусть чуть побольше. Илимск где-то возле Байкала.

Но Федорову Сибири было мало. Байкала мало. Дальнего Востока мало. Он хотел расселить там мертвецов. Оживленных мертвецов. Всех, которые когда-нибудь да жили здесь. Вот вошло ему это в мозг, пропахало извилины какие-то новые в сером веществе, и всё. Воскресенье устроить. Не день, а восстановление трупов. То есть воскре-шение. Колька никак не мог понять, в чем разница между воскресеньем и воскрешением. Фанасий жевал-толковал, а без толку. Или бестолку? Русский язык как сибирские дебри, острог какой-то, и нас заперли в нем, сиди, разбирайся. Правильно, неправильно – ведь все это, все правила, кто-то выдумал. Мог выдумать так, а мог этак.

А ты заучивай, талдычь, получай двойки.

Да, Сибири им будет мало. И Дальнего Востока. И всей планеты. Во, сколько мертвецов произвела жизнь. Фанасий говорит, миллиарды мертвецов. Как звезд. И их все требуется воск… в общем, оживить. К Фанасию было прицепились, стали выявлять, зачем он церковными идеями агитирует детей? А он на то отвечал, что нет, тут большая разница. Церковники уповают на своего боженьку, мол, он, как врач всех и вылечит от смерти в назначенный час. Но мы-то воспитаны по-другому, наша истина такая: нельзя ждать милостыни от природы, взять всё – первостепенная задача пролетариата и передового крестьянства. И Федоров, хотя в другом во всем ошибался, но в этом, а еще в вопросе выравнивания города и деревни, стоял крепко: самим и надо, засучив рукава, оживлять всех предков. А для этого требуется выход в космос, а значит, научный прогресс. Знания. Он и сам знания распространял, был библиотекарем. Подвергал беспощадной критике буржуазный Запад. Так в боженьку же веровал? Это было его заблуждение. Но, к примеру, Циолковский не обратил на это внимания, ему это обстоятельство не помешало позаимствовать главное в учении библиотекаря: призыв к покорению и освоению космических пространств. Нельзя с водой выплескивать ребеночка. Вера в боженьку – водица и есть, а ребенок – космос и предки.

От Фанасия пока отстали. Все ж таки башковит и длань утерял за Родину и Сталина. Учителей и так нема. Но рекомендовали не запугивать детей миллиардами мертвецов. Космос можно покорять и так, ради знаний и возможных полезных веществ и вообще в целях распространения коммунизма.

Фанасий сразу и подхватил: да, космос должен стать коммунистическим, и нам необходимо в этом обогнать Америку и капиталистический мир в целом.

Это понравилось.

Но вдруг там уже все заселено? Живыми, а не мертвыми? Никто ж еще туда не летал. Есть там жизнь, нет там жизни – кто знает? Самолеты только в нашем небе курсируют.

Глядишь, еще воевать придется с жителями… Туманности Андромеды.

Колька посмотрел на уши и гриву своей лошади, протянул руку и погладил ее по теплой коже, даже почти горячей от солнца небесного да еще и отраженного водяного.

За установление советской власти.

А если там у них свой Владимир Ильич Ленин имелся? Где-нибудь на Марсе в мавзолее тоже лежит. В столице марсианской. Называется столица как-нибудь так: Марсква. Что-то лягушачье. А в «Москве» этого нет.

Или там городов вообще нету? Одни деревни высокоразвитые, про которые тоже поучал Федоров. И марсизм-федоризм торжествует.

Может, туда сам Федоров и улетел. Смог самооживиться. Да и приступил к захвату космоса, начал подготовку к нашествию мертвяков.

Колька невольно посмотрел в небеса.

Эх, тезка, прислал бы сообщение, где мне искать нашу нетель Ночку, едрит-тить, как ругался дедушка Ехим.

А то под этим солнцем и сделаешься новым кандидатом на оживление. И жрать уже охота.

Колька заоглядывался. Лучше бы сойти на сушу с этого корабля космического. Размяться. Поссать снова. И подкрепиться.

И он направил Андромеду к ближайшему склону холма, заросшего кустами. Да и правильно: что по низинам блуждать? Может, нетель на другой стороне холма, как на обратной стороне Луны.

Андромеда с трудом взбиралась по осклизлой земле.

– Давай, давай, Андро, – подбадривал Колька, – опа, опа!

Наверху холма он соскочил, блаженно сощурился, почувствовав стопами горячую жухлую прошлогоднюю траву. В это время неподалеку зажурчал жаворонок. Колька посмотрел на него, взвившегося в небеса. Вот он достиг предельной точки, затрепетал там в вышине, радостно журча и ринулся камнем вниз. В настоящий штопор сорвался! Ух ты! У Кольки аж дыхание перехватило, будто это он сам и ринулся-низринулся – головой стриженой вниз, полной всяких размышлений о космосе, хлебе, Катьке, нетели, батьке и Сибири с Илимским острогом. И когда до земли уже оставались какие-то сантиметры, жаворонок плавно вырулил и приземлился. Вот это ас! Фигуры высшего пилотажа так и выписывает! Птичий Кожедуб, Покрышкин, Лавриненков… земеля. И – Скоморохов! Тоже Николай, а то как же. Ас всем асам ас. За один бой сшибал до трех немецких летунов. И когда поднимался в небо, фашисты всех своих об этом оповещали как о серьезной угрозе, мол, собирается гроза, гром с молнией! Скоморохоф. Может, даже так: фон Скоморохофф. О нем писали газеты, радио заговорило. И ведь счастливчик-то: ни разу не горел, ни одной царапины. Вот те и Скоморох, говаривал дед Ехим. А у Скоморохова такой позывной и был. Может, ты, Колюня, тоже в летчики пойдешь?

Да что летчик… Вот забраться бы в космос.

Имеются сведения, что на других планетах, на Луне нет земного притяжения… Ну да, откуда ему быть, если Земля далеко? Короче, нет того планетного притяжения, точнее, оно есть, но не такое сильное, и потому инопланетные те жители прыгают, как здоровенные такие кузнечики, – метров на пять. А может, на десять. И вверх тоже. Метров на… Колька прикинул, глядя вверх. Ну, метров на… Да вон береза стоит, на ее высоту бы взлетать – и ого.