Колючка для кумира

Артём изучающе посмотрел на меня, но, увидев, что я не напрягаюсь, позволил себе лёгкую улыбку.

— Ладно. Просто проверяю. Если он тебе хоть слово скажет лишнее, я с ним поговорю. Клиент он или нет. — В его голосе прозвучала неподдельная твёрдость.

— Спасибо, — я снова улыбнулась, на этот раз с искренней благодарностью. — Но я, вроде, сама могу за себя постоять. Пока что справляюсь.

— В этом я не сомневаюсь, — он кивнул, и его взгляд снова стал тёплым, но без прежнего подтекста. — Ладно, иди к друзьям. И просто знай — я рядом.

Он развернулся и ушёл, оставив меня с кружкой кофе и смешанными чувствами.

С одной стороны — надёжный, адекватный, заботливый Артём.

С другой — наглый, непредсказуемый, невыносимый Марат, который даже своим отсутствием умудрялся вносить разлад в мою жизнь.

И самое дурацкое было то, что в этой тишине, в этом его отсутствии, было куда больше напряжения, чем в любых словах Артёма.

Глава 16.

Я ещё немного поболтала с ребятами, и они ушли за час до закрытия. Я уже смирилась с мыслью, что Воронов так и не явится, и, закончив все дела, с чувством странной пустоты вышла на улицу, открывая приложение такси.

И чуть не споткнулась, когда увидела его. Он стоял, облокотившись на свою темную BMW, прямо перед входом в бар. Смотрел куда-то в ночное небо, и в его позе, в опущенных плечах, читалась такая непривычная, почти человеческая усталость, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Что, — выдохнула я, подходя ближе и стараясь, чтобы голос звучал как обычно, — доходов от концертов рок-звезды не хватает? Пришлось подрабатывать в такси?

Но колкость вышла какая-то сдувшаяся, без привычного жала. Внутри что-то глупое и радостное встрепенулось от того, что он здесь. Что он всё-таки приехал.

Но показать ему это? Да ни за что на свете.

Он медленно перевёл на меня взгляд, и по его лицу скользнула знакомая ухмылка, но какая-то приглушённая.

—Ну, знаешь ли, у меня тут эксклюзивный контракт, — парировал он, отталкиваясь от машины и открывая передо мной пассажирскую дверь. — Только для одной раздражительной барменши с комплексом королевы.

Я фыркнула, пробираясь в салон. Машина тронулась, и несколько минут мы ехали в тишине. Он нарушил её первым, и в его голосе прозвучало что-то среднее между искренним недоумением и наигранной обидой.

— И что, даже не поинтересуешься, где я пропадал и почему осчастливил тебя своим присутствием только к закрытию? — спросил он с наигранно-оскорблённым видом.

— А зачем? — пожала я плечами, глядя на мелькающие огни. — Ревнивая жена не отпускала? Или график выступлений такой напряжённый?

— Жены нет. А график... был концерт. Два часа выкладывался на сцене, а потом ещё час улыбался спонсорам, которые жали руку и рассказывали, как их шестнадцатилетние дочери обожают нашу музыку. — Он провёл рукой по волосам, и в этом жесте было столько усталого раздражения, что стало почти жаль. Почти. — Убедился, что искусство — это когда тебя любят не за талант, а за возможность сфоткаться для соц. сетей.

— О, бедный, страдающий гений, — не удержалась я, но в голосе уже не было прежней едкости. — Тебя окружают фанатки с папиными деньгами. Ужасные условия. Надо срочно менять профессию, например, идти в бармены. Предупреждаю, конкуренция высокая.

Он коротко рассмеялся.

— Сомневаюсь, что кто-то сможет составить тебе конкуренцию. В этом баре ты — главная достопримечательность. Гораздо интереснее, чем любой концерт.

— Потому что я единственная, кто не просит автограф на груди?

— Потому что ты единственная, кто может заставить меня забыть, как кто-то кричал «женись на мне!» из третьего ряда, — парировал он, и в его глазах мелькнула искорка. — Это дорогого стоит.

Мы подъехали к смотровой площадке. Вид и правда был захватывающим.

— Ну? — он выключил двигатель. — Как тебе моё такси? Гораздо лучше, чем любое другое, правда?

— Смотря что считать критериями, — сделала я вид, что оцениваю. — Во-первых, маршрут. Я заказала поездку домой, а не на смотровую площадку. Хороший таксист не сворачивает в неизвестном направлении без спроса. Во-вторых, в обычном такси не приходится отбиваться от назойливого водителя, который считает себя богом рок-н-ролла. Минусы.

— Зато в обычном такси тебе не предложат круассаны из лучшей кондитерской в городе, — он достал термос и пакет. — Так что перевес на моей стороне.

Я открыла пакет. Пахло просто волшебно.

— Завтрак, — пояснил он. — И встреча рассвета. Если, конечно, не сбежишь, испугавшись моего божественного величия.

— Знаешь, после того как я видела тебя без футболки в подсобке, твоё величие как-то померкло, — фыркнула я, отламывая кусочек круассана с сёмгой. Он таял во рту. — Хотя за круассаны спасибо. Они почти искупают твою невыносимость.

— «Почти» — это уже прогресс, — он налил кофе в крышку термоса и протянул мне. — Я доволен.

— Не зазнавайся. Моё мнение переменчиво, как погода в Москве.

— О, я это уже понял. Днём — шипы, вечером — лёгкая ирония, ночью — тайна. Надеюсь, однажды доберусь до стадии «объятия».

— Мечтать не вредно, — отпила я кофе. Он был идеальной крепости и температуры. — Почему именно это место? Прячешься от фанаток и здесь?

— Здесь я прячусь от себя того, — он облокотился на руль, глядя на огни. — Того, кто должен улыбаться, когда хочется зевать, и говорить умные вещи, когда в голове пустота. А здесь можно просто быть. Молчать. С тобой.

От этих слов стало на удивление тепло. Я смотрела на его профиль, освещённый неоном приборной панели, и видела в нём не звезду, а просто уставшего парня.

— А ты? — он повернулся ко мне. — Что чувствует королева хаоса, когда остаётся одна? После того, как затихает музыка и гаснет свет?

Вопрос застал врасплох. Я не ожидала такой... внимательности.

— Иногда кайфую от тишины, — сказала я, отломив ещё кусочек круассана. — А иногда эта тишина начинает давить. Слишком громко становятся слышны все глупые мысли, которые я старательно заглушаю работой. Вроде мыслей о том, что я здесь чужая.

— Знаешь, я тебе открою страшную тайну, — он ухмыльнулся. — Все мы в какой-то степени чужаки. Просто некоторые лучше других научились это скрывать. Вот смотри, — он указал рукой на город. — Миллионы людей. И каждый притворяется, что у него есть ответы на все вопросы. А на самом деле все просто импровизируют. Как я на сцене. Только без гитары.

— Жаль, — улыбнулась я. — С гитарой ты, наверное, хоть что-то контролируешь.

— С гитарой — да. А вот с барменшами, которые сыплют колкостями вместо сахарной пудры, — полный провал.

— О, так значит, я твоё слабое место? — подняла я бровь.

— Не слабое, — поправил он, и его взгляд стал серьёзным. — Интересное.

Вдруг я почувствовала лёгкий озноб. Он заметил это мгновенно — этот человек словно видел всё — и, не говоря ни слова, вышел из машины. Достал с заднего сиденья плед, вернулся и накинул его на мои плечи. Движение было быстрым и деловым.

— Что это? — удивилась я. — Новая услуга в твоём такси? Плед за дополнительную плату?

— Нет, — он сел на своё место. — Это услуга «не дать замерзнуть единственному человеку, с которым мне не скучно». Бесплатно.

Ведь он мог просто завести машину и включить печку, но словно он хотел именно этого. Более "живого" контакта и проявления заботы.

Мы просидели так до самого рассвета, болтая обо всём на свете.

Он рассказывал закулисные смешные истории с концертов, а я — самые нелепые заказы из «Молота».

Мы спорили о музыке, и я обнаружила, что он может говорить о ней часами, без пафоса, с настоящей страстью.

В какой-то момент мы замолчали, наблюдая, как первые лучи солнца разливают золото по крышам. Тишина между нами была уже не неловкой, а уютной, наполненной тем теплом, что осталось от разговоров. Но внутри у меня всё ещё что-то ёрзало — та самая глупая радость от его присутствия, которую так хотелось спрятать за очередной колкостью.

— Знаешь, что меня больше всего бесит? — неожиданно для себя я нарушила тишину. — Что ты, оказывается, можешь быть... нормальным. А не только невыносимым.

Он повернул голову, уголок его рта дрогнул.

— О, ужас. Это начало конца. Следующий шаг — признание, что я хоть чуть-чуть тебе нравлюсь.

— Не торопись, — я стянула плед плотнее, хотя озноба уже не было. — «Нормальный» — это не комплимент. Это как... констатация факта. Вроде «погода сегодня не дождливая».

— Самый мой любимый вид фактов, — он усмехнулся. — А почему бесит-то? Ты ждала монстра, а получила парня с пледами и круассанами?

— Ждала очередную пошлую звезду, которая думает, что мир вращается вокруг него, — поправила я, глядя на свои руки, обернувшиеся вокруг чашки.

Он словно задумался, его пальцы постукивали по рулю.

— Именно так я себя и веду с остальными. Они ведь...этого и ждут от меня. Но вот ты... как диссонанс в слишком сладкой мелодии, — наконец сказал он. — Все вокруг улыбаются, кивают, говорят правильные слова. А ты — нет. Ты как честный, резкий аккорд, который выбивает из фальши. С тобой не нужно притворяться. Это... роскошь.

Я посмотрела на него. На его усталое, в предрассветных сумерках, лицо. На ту искренность, которую он уже не пытался прикрыть шуткой.

— И ты правда не притворяешься сейчас? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Он медленно покачал головой.

— Нет. Сейчас — нет. Сейчас я просто хочу сидеть здесь, с тобой, и слушать, как ты говоришь что-нибудь едкое про мой последний сингл.

— Он и правда был так себе. Хоть я его и не слышала...— не раздумывая, выпалила я, и мы оба рассмеялись. Смех наш сплелся воедино, лёгкий и свободный.

— Вот видишь, — он сказал, когда смех стих. — Никто больше так со мной не разговаривает. Все боятся задеть, обидеть. А ты... ты словно не боишься.

— Я много чего не боюсь, — пробормотала я, но мой голос потерял всю свою броню.

Он повернулся ко мне всем корпусом, откинувшись на дверцу. Пространство между нами в салоне вдруг стало очень маленьким, очень ощутимым.

Где-то внизу город окончательно проснулся, загудев двигателями. Но здесь, наверху, время будто замедлилось. Он не отводил взгляда, и в его глазах я наконец-то не увидела ни рок-звезды, ни того надменного хама с первых встреч. Я увидела того же уставшего одинокого человека, что и он, наверное, видел во мне. Два сапога пара.

— Яна, — произнёс он моё имя так, будто пробовал его на вкус. Без насмешки. Впервые.

— Что, Марат? — отозвалась я, и это тоже прозвучало по-новому. Без вызова.

Он улыбнулся — не ухмыльнулся, а именно улыбнулся, уголками глаз.

— Рассвет. Посмотри.

Я повернулась к лобовому стеклу. Солнце, ярко-оранжевое, уже вырвалось из-за горизонта, заливая город тёплым, живым светом. Оно разом прогнало и ночную синеву, и тени, и странное ощущение нереальности происходящего. Всё стало простым и ясным.

— Красиво, — прошептала я.

— Да, — согласился он, но я почувствовала, что он смотрит не на город, а на меня.

Я не стала оборачиваться. Позволила этому чувству — этому тихому, тёплому и пугающему пониманию — накрыть себя с головой.

Наша война закончилась?

Не было победителей и побеждённых. Было только это хрупкое, новое пространство между нами, освещённое утренним солнцем.

Глава 17.

Марат не дал мне опомниться.

Воскресенье прошло в нервном ожидании, из-за которого я сама перед собой стыдилась.

Что он сделает после этой ночи с круассанами и рассветом? Пришлёт сообщение? Появится под окном?

Но было тихо. Слишком тихо. И от этой тишины внутри всё сильнее сжималось в тугой, тревожный комок.

Под вечер зазвонил мой новый, недавно сменившийся после выходок Аллы, телефон. Неизвестный номер. Но я знала, кто это, ещё до того, как поднесла трубку к уху.

— Алло, — сказала я, и голос прозвучал неестественно ровно.

— Собирайся, — его голос, низкий и без всяких прелюдий, прозвучал прямо в ухо, будто он стоял рядом. — Через сорок минут я буду у твоего подъезда.

— Я что, вчера выглядела так, словно дала тебе карт-бланш на моё расписание? — попыталась я вернуть привычную колкость, но получилось слабо. Внутри всё уже обмякло и поддалось. — Я не буду создавать планы под твою диктовку.

— Это не диктат, — парировал он, и в его тоне не было насмешки. Была плоская, уставшая серьёзность. — Это приглашение. Ты хочешь понять, кто я, когда не пытаюсь быть занозой в твоём боку? Увидишь. Сегодня. Это предложение действует только один раз.

Он играл грязно. Играл на том самом любопытстве, которое грызло меня изнутри с этой ночи. На том странном, тихом доверии, что повисло между нами на смотровой площадке. Он предлагал ответ. Ценой моего смирения.

— Я не люблю, когда мной командуют, — прошипела я в трубку. — Знаю, — ответил он, и я почти услышала, как дрогнул уголок его губ. — И всё равно звоню. Потому что иногда это единственный способ достучаться. Сорок минут, Яна. Не заставляй меня звонить снова. Или подниматься за тобой на этаж.

Он положил трубку, оставив меня наедине с гулом в ушах и дилеммой. Я проиграла. Ещё до начала битвы. Потому что он был прав. Я дико, до боли, хотела увидеть. Кто он там, на сцене и за кулисами своего сценического величия. Что стоит за этой маской циника и самоуверенного балагура, которая на рассвете вдруг дала трещину.

Ровно через тридцать девять минут я вышла из подъезда в своём зелёном худи, синих джинсах и кроссовках — моей привычной, удобной броне. Его чёрный автомобиль уже стоял у тротуара. Он вышел, открыл передо мной пассажирскую дверь, молча кивнув в знак приветствия.

Всю дорогу сначала царило тяжёлое молчание. Он не включал музыку. Его пальцы нервно постукивали по рулю, а взгляд был прикован к дороге с такой напряжённой концентрацией, будто он вёл нас по минному полю. Это нервное, почти болезненное напряжение, исходящее от него, было заразительным.

— Что, твои фанатки наконец-то объявили бойкот, и ты решил развеять скуку с провинциальной диковинкой? — попробовала я проткнуть эту тишину старым, острым лезвием колкости. Но фраза вышла плоской, без привычного яда. Больше для галочки.

Он коротко, беззвучно выдохнул, похожий на смех, но без радости.

— Фанатки как раз требуют крови после вчерашнего отсутствия в соцсетях, — ответил он, не отрывая глаз от дороги. — А я… Я не развлекаюсь. Я показываю. Есть разница.

— Огромная, — парировала я, глядя в боковое окно. — В первом случае я могла бы просто сказать «нет» и уйти. Во втором… похоже, у меня уже нет выбора.

— Выбор есть всегда, — он на секунду перевёл на меня взгляд, и в его тёмных глазах мелькнуло что-то сложное. — Ты могла не выйти из подъезда. Могла послать меня к чёрту по телефону. Но ты здесь. Значит, твой выбор уже сделан. Просто ты боишься в этом признаться.

Он снова попал в яблочко. Я отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Он был каким-то другим. Натянутым, как струна, и… уязвимым. И это сбивало все мои защитные настройки.

— Куда мы едем? — спросила я наконец, когда напряжение стало совсем невыносимым.

— Покажу, — коротко бросил он, не отрывая взгляда от дороги.

— Очень информативно. Может, ещё и шифр дашь, чтобы я угадала?

— На концерт, — тяжело выдохнул он, словно делая над собой усилие. — Мой.

Это было настолько неожиданно, что я на секунду онемела.

— Зачем?

— Чтобы ты увидела, — он на мгновение перевёл на меня взгляд. В его глазах мелькнуло что-то хрупкое, почти беззащитное. — Увидела, кто я, когда на меня смотришь не ты. И кто я… когда смотрю в твою сторону.

От этих слов у меня внутри всё ёкнуло. Исчезла последняя злость, осталась только тревожная, щемящая тяжесть. Он не вёз меня на свидание-противостояние. Он вёл меня на свою территорию, чтобы… чтобы открыться. Чтобы дать ключ.

— Ты нервничаешь, — констатировала я, глядя, как его челюсть напрягается.

— Гениальное наблюдение, — он фыркнул, но в звуке не было насмешки. Была усталость. — Я всегда нервничаю. Просто… сегодня больше обычного.

Больше не было слов. Мы ехали в давящем молчании, которое уже не было неловким. Оно было насыщенным, полным невысказанного. Он нервничал из-за меня. Из-за того, что я увижу. А я… я боялась того, что увижу. И того, что почувствую.

Мы остановились у неприметного, похожего на бункер входа в промзоне. Он выключил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя в темноту за лобовым стеклом. Потом повернулся ко мне.

— Там будет громко. И людно. И, возможно, покажется… фальшиво. — Он говорил, глядя куда-то мимо моего плеча, как будто стесняясь прямого взгляда. — Но за всей этой мишурой… постарайся увидеть. Хорошо?

В его голосе звучала не просьба, а почти мольба. Та самая, что была в машине, когда он спрашивал про круассаны. И это обезоруживало сильнее любых приказов или колкостей. Он не командовал сейчас. Он просил. Впервые за всё наше знакомство — просил.

Я кивнула, не в силах выговорить ни слова. Он вышел, обошёл машину и открыл мою дверь.

Мы вошли.

Глава 18.

Мир за тяжёлой дверью оглушил меня. Не столько громкостью, сколько плотностью. Воздух был густым от запахов: краска, дерево, холодный металл, пыль и поднимающийся, как дрожжи, адреналин. Гул голосов, смех, резкие окрики, настройка инструментов — всё это сливалось в единый, живой гул.

Я застыла на пороге, чувствуя себя чужой на этом странном празднике. Его рука мягко легла мне на спину, протолкнув вперёд. Его тепло было неожиданным якорем в этом хаосе.

— Ну, — его голос прозвучал у самого уха, чтобы перекрыть шум. — Добро пожаловать в мой личный ад. Или рай. Зависит от дня недели.

Я фыркнула, оглядываясь по сторонам.

— Похоже на штаб-квартиру апокалипсиса, — огрызнулась я, оглядываясь. — Или на очень дорогую версию школьного гаража. Не уверена, что впечатлена.

Он тихо рассмеялся, и этот звук, такой искренний посреди всего этого хаоса, заставил моё сердце сделать глупый кульбит.

— Покажи мне хоть что-то, что может тебя впечатлить, и я это куплю, — парировал он, но в его тоне не было привычного бахвальства. Была… усталость. И что-то похожее на надежду. — А пока — пойдём. Театр, как говорится, начинается с вешалки. А у нас он начинается вот с той толпы маньяков.

Он взял меня за руку. Его пальцы осторожно переплелись с моими. И я почувствовала то самое — лёгкую, едва уловимую дрожь в его кончиках пальцев. Марат Воронов дрожал.От этого открытия у меня внутри всё перевернулось, и я даже забыла, что нужно посопротивляться для приличия.

Он повёл меня за кулисы, и нас тут же атаковали. Девушка с ирокезом цвета баклажана и парень, похожий на готического эльфа в чёрной коже и с десятком серёг в ухе.

— Мара, солнце, ты выглядишь как заглавный герой в кульминации греческой трагедии, после того как узнал всю правду, — затараторила девушка, тут же запустив руки ему в волосы. — Кто тебя так? Не дыши. Чай ему, чёрт побери!

Марат попытался отмахнуться, но стилистка была неумолима.

— Лера, позже, — буркнул он, но девушка уже ловко поправляла непокорную прядь у его виска, её пальцы двигались быстро и профессионально.

— Никакого «позже»! У тебя через сорок минут выход! — Лера отступила на шаг, критически оглядывая его, и её взгляд, наконец, упал на меня. Он был острым, профессиональным, сканирующим — от макушки до кроссовок. — А это кто?

Я почувствовала, как под этим взглядом съёживаюсь. Экспонат. Чужой артефакт, занесённый в священное пространство.Я выпрямила спину, подняв подбородок.

— Яна, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я чувствовала себя внутри.

— Новая бэк-вокалистка? Или сестра милосердия для твоего пошатнувшегося духа? — уточнила Лера, бровь ушла вверх.

Марат не ответил сразу. Он повернул голову и посмотрел на меня. Не быстрым взглядом, а долгим, изучающим. В его тёмных глазах плескалось что-то сложное: остатки нервного напряжения, тень усталости и… какая-то странная, тихая решимость.

Его рука, всё ещё держащая мою, не просто сжала её. Его большой палец провёл медленную, почти успокаивающую дугу по моей внутренней ладони. Этот скрытый от посторонних жест был таким интимным, таким неожиданно нежным, что у меня перехватило дыхание.

— Нет, — наконец произнёс он. Голос его был тихим, но чётким, он прозвучал как аккорд в наступившей внезапной тишине. Он сделал крошечную паузу, будто взвешивая следующее слово, и затем выдохнул: — Это… моя Яна.

Слова повисли в воздухе.Моя Яна.Не «девушка», не «подруга», не «знакомая».

Моя Яна.

Это было не заявление. Это было признание.Грубое, дерзкое, безо всяких намёков на вопросы или сомнения. И произнесённое с такой простой, обезоруживающей серьёзностью, что у меня по спине побежали волны мурашек — сначала холодных от шока, а затем жгучих от чего-то смутного и запретного.

Я не успела даже моргнуть, как почувствовала, как по щекам разливается жар. Я посмотрела на него, широко раскрыв глаза, ища в его взгляде привычную насмешку, игру. Но её не было. Была только эта оголённая, пугающая своей прямотой уверенность.

И тут я увидела реакцию Леры. Её брови, уже приподнятые, взлетели ещё выше, почти к линии ирокеза. Уголки её губ дрогнули, а затем растянулись в медленной, хитрой, до краёв наполненной пониманием улыбке. Её взгляд — теперь уже не оценивающий, а откровенно заинтересованный — метнулся от Марата ко мне и обратно. Она увидела его жест с рукой, заметила мою реакцию, услышала интонацию.

— О-хо-хо, — протянула она, и в её голосе зазвучали нотки чистого, неподдельного удовольствия от этого открытия. — «Моя Яна». Понятно-понятно. Значит, так. — Она сложила руки на груди, и её выражение из профессионально-озабоченного сменилось на почти матерински-умилённое (если такое вообще возможно для готической феи с фиолетовым ирокезом). — Ну что ж, «Его Яна», раз уж ты здесь, и раз уж он так тебя представил… мы не можем допустить, чтобы ты портила общую картину. Это уже вопрос репутации группы. Лёха!

Она обернулась к стилисту-эльфу, который уже сгорал от любопытства. В её глазах горел азарт охотника, нашедшего самую интересную дичь.

— Видишь это? — она кивнула в мою сторону. — Это наш новый… приоритетный проект. Сделай так, чтобы он, — она ткнула большим пальцем в Марата, который всё ещё смотрел на меня тем же невыносимо серьёзным взглядом, — когда увидит результат, вообще забыл, как дышать. Понял?

Лёха, получив такое ясное задание, просиял ещё ярче.

— Понял, шеф! — почти выкрикнул он и шагнул ко мне, потирая руки. — Детка, готовься к преображению. Для «его Яны» у меня припасено кое-что особенное.

А Марат в этот момент, наконец, оторвал от меня взгляд и встретился глазами с Лерой. Он ничего не сказал. Просто очень легко, почти незаметно, кивнул. И в этом кивке была благодарность. И разрешение.

— Десять минут, — сквозь зубы выдавила я, глядя Лёхе прямо в глаза. — И чтобы всё застёгивалось и расстёгивалось без посторонней помощи.

Эльф по имени Лёха просиял как ребёнок и увлёк меня в соседнюю гримёрку, а Марат крикнул мне вслед:

— Не слушай, если он начнёт предлагать татуировки!

Десять минут спустя я стояла перед зеркалом и не узнавала отражение. Вместо худи — обтягивающий чёрный топ на тонких завязках на шее, с длинными, струящимися, полупрозрачными рукавами из чёрного шифона, которые шевелились при каждом вздохе, как крылья ночной бабочки. Вместо джинсов — узкие, как вторая кожа, чёрные кожаные штаны.

Лицо… Золотистый смоки-айс, угольная подводка, тушь. Мои глаза, подчёркнутые золотом и тенью, казались огромными, ярко-зелёными, светящимися изнутри тем самым странным огнём, что витал в воздухе вокруг Марата.

— Шедевр, — прошептал Лёха, стоя сзади. — Он просто… с ума сойдёт.

Я не ответила. Сделала глубокий, дрожащий вдох и вышла.

Марат стоял, прислонившись к стойке с аппаратурой, и отпивал из бумажного стаканчика. Он увидел меня — и подавился. Чай брызнул ему на подбородок и серую майку. Он закашлялся, грубо вытирая лицо тыльной стороной ладони, но взгляд не отрывал. В его карих, почти чёрных глазах не осталось ничего от привычной насмешки или уверенности. Там было чистое, незащищённое потрясение. И что-то ещё… тёплое, почти нежное. И голодное. Такой смешанный взгляд, что мне стало трудно дышать.

Он медленно выпрямился, поставил стакан. Сделал шаг вперёд. Ещё один. Люди продолжали сновать вокруг нас, но для меня они растворились в фоновом шуме. Существовали только он, приближающийся ко мне, и я, застывшая на месте.

— Ну что? — я закинула голову, пытаясь вернуть контроль через язвительность. Голос, к счастью, не дрогнул. — Годится в массовку для вашего мрачного спектакля? Или в провинциальной выскочке всё ещё слишком много… провинциальности?