Доктор Разумов. Книга 1

— Да какие это люди? — сквозь зубы процедил санитар.

— Захар Савелич, я вас прошу, ведь если фон Кляйн узнает…

И вновь эта простая уловка Людмилы сработала, Захар, едва услышал знакомую немецкую фамилию, тут же хватку ослабил, отступил. Стало понятно, что боится он фон Кляйна хуже огня. Зыркнул на меня, шепнул:

— Потом договорим. — И повернувшись к рыжему пациенту, сказал: — Колоть будешь сегодня ты, Ваня.

И протянул тому топор.

У меня аж челюсть отвисла.

Твою же мать! Он что, дал топор больному человеку, у которого проблемы с психикой?! Топор!

— Захар, это же… — начал я, но не успел договорить.

— Сейчас все во двор! Живо! — рявкнул Захар, не дав мне договорить.

— Вы что делаете?! — теперь уже я схватил санитара за руку.

Тот словно бы и ждал этого, перехватил меня, схватив за локоть. Огромная ладонь сжала мою руку так, что я едва не закричал.

— Ну что доктор, давай, покажи какой ты есть на самом деле, — прошипел Захар, ухмыляясь. — Ну.

— Тебя самого в пору в одну из палат определять! — рявкнул я. — Ты топор — оружие! — пациенту дал. Да он же…

— Думаешь он меня ударить осмелиться? — довольный собой, улыбнулся Захар.

— Тебя может и нет, а вот кого-то из окружающих — легко. Впрочем, и тебя может огреть.

— Никого они не тронут, блаженные. Уйди, холера! — рявкнул Захар. — Мешаешь!

И подошел к пятерым.

— Пойдёмте, Андрей Геннадьевич, — шепнула Людмила Павловна, дёргая меня за рукав. — Нечего нам здесь делать. Всё равно он сейчас своих клиентов на работу поведёт. А нам ещё осмотр заканчивать.

Я ещё раз окинул взглядом картину, которая разворачивалась в мужском отделении. Захар прошёлся перед шеренгой, как офицер перед строем. Остановился перед молодым, заглянул ему в лицо и хмыкнул.

— Ты чего дрожишь, Шурка? Холодно? Словами не согреешься. А то вон доктор сколько намолол — а разве ты согрелся? Нет. Но ничего, сейчас поработаешь — согреешься! — Он хлопнул его по плечу так, что парень пошатнулся. — Идём! За мной!

Он повернулся и пошёл к двери, ведущей во двор. Пациенты, опустив головы, поплелись за ним, как овцы на бойню. Иван обернулся на ходу и встретился со мной взглядом. В его глазах была та же мольба. Я чуть заметно кивнул ему.

Иван отвернулся и скрылся за дверью.

— Пойдёмте же, голубчик! — снова потянула меня Людмила Павловна. — Вам завтракать пора, вы ведь с самого утра ничего не ели. Я приказала кухарке вам отдельно собрать.

Я перевёл дух и позволил ей увести себя прочь.

Мы спустились по лестнице на первый этаж и направились в северное крыло здания. Здесь запахи были уже не такими спёртыми — чувствовался дым от печей и, кажется, запах хлеба. Где-то внизу гремели кастрюлями — видимо, готовили обед для пациентов.

Людмила Павловна вела меня в комнату, которую назвала «столовой для врачей». На деле это была небольшая, но опрятная горница с длинным дубовым столом и несколькими стульями. На стенах висели гравюры с видами Санкт-Петербурга. Единственное окно выходило в маленький сад — там, за мутным стеклом, покачивались голые ветви деревьев. Судя по календарю, висящему тут же, на дворе был сентябрь.

На столе уже была накрыта посуда. Глиняные тарелки, оловянные ложки, стеклянные стаканы. В центре стоял самовар — тускло-медный, пузатый, с вытертым до блеска краном. От него шёл пар, и в комнате пахло заваркой и немного дымком.

— Садитесь, Андрей Геннадьевич, — сказала Людмила, указывая на стул с высокой спинкой. — Я сейчас всё принесу.

Она вышла, а я остался один. Я опустился на стул, чувствуя, как тело наливается тяжёлой усталостью. Ну и денек… предложение, которого я ждал всю жизнь, инфаркт, смерть, прошлое, Светлогорская лечебница… Голова гудела. Я потёр переносицу, пытаясь собраться с мыслями.

Дверь отворилась, и Людмила Павловна вошла с подносом.

— Вы у нас сколько? Первый день? Тот день приезда и размещения не считаем. Один день — а столько уже все случилось. По приезду всегда так — столько хопот!

Еда оказалась не хитрой: кусок ржаного хлеба, тарелка с кашей — густой, тёмной, сдобренной маслом. Рядом стояла маленькая плошка с мёдом. И ещё — глиняная чашка с парящим отваром.

— Вот, — сказала медсестра, ставя поднос передо мной. — Каша гречневая, с маслом. Хлеб сегодняшний, печённый на дровах. Мед — свой, с пасеки. А это, — она пододвинула ко мне чашку, — чай. На травах, сама делала.

Я взял ложку. Есть совсем не хотелось, но я заставил себя проглотить несколько ложек. Надо было держать силы. Кто знает, что ждёт меня впереди.

Людмила Павловна села напротив, сложила руки на столе и смотрела на меня с лёгкой тревогой.

— Андрей Геннадьевич, голубчик, — начала она тихо, — вы хороший врач. Я это вижу. Но с Захаром вам все же надо быть поаккуратнее.

— Почему?

— Он… — она оглянулась на дверь, проверяя, не подслушивает ли кто, — он человек опасный. И злопамятный. Сегодня вы его при всех осадили. Он это запомнит.

— Я не осаживал его, — ответил я спокойно.

— Он привык, что здесь все его боятся. Пациенты боятся, санитары боятся, даже я, — она перекрестилась, — признаюсь, боюсь. А вы пришли — и сразу показали, что он для вас — никто. Он такого не прощает.

Я отпил чай. Горьковатый, с терпким привкусом. Он разлился по телу теплом, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение.

— Мне плевать.

— Зря, — вздохнула Людмила. — Вы еще молоды, голубчик, горячий, не понимаете некоторых моментов.

Я хотел ей ответить, что опыта у меня предостаточно, но вовремя промолчал.

— Ешьте, — улыбнулась Людмила. — Вам силы нужны. Я пока схожу, проверю, как там закваска, поставила давеча. Завтрак у пациентов через час. Потом ещё обход. И будьте осторожнее, Андрей Геннадьевич. Я прошу вас ради Бога.

Людмила Павловна ушла, я остался один. Впрочем, ненадолго.

— Приятного аппетита, доктор! — произнес знакомый голос. — Или уже покушали? Ну что ж, хорошо. Значит можно и договорить. Ведь не договорили.

В комнату вошел Захар и закрыл за собой дверь.

Глава 5

Я не испугался, но напрягся. Санитар явно не отпускал ситуацию и решил разобраться со мной. Злопамятный, не соврала Людмила Павловна. Ну что ж, давай. Вряд ли я осилю его физической силой, поэтому придется пытаться все урегулировать словесно. Хотелось верить, что получится.

— И о чем же вы хотели со мной поговорить? — спросил я.

Захар неторопливо прошёлся по столовой, разглядывая гравюры на стенах, будто видел их впервые. Потом остановился у окна, спиной ко мне, и некоторое время молчал. Тишина затягивалась. Он намеренно давил. Впрочем, понимая этот психологический прием, я был спокоен и терпеливо ждал.

— Значит, так, доктор, — сказал наконец Захар, приближаясь к столу. Голос его был низким, вкрадчивым, будто он разговаривал с ребёнком. — Ты, видимо, не понял, куда попал. Разъяснить требуется. Думаешь, ты здесь главный? Думаешь, твои московские дипломы что-то значат?

Я поднял на него глаза, стараясь, чтобы взгляд оставался спокойным.

— Я здесь врач, Захар Савельич. И я буду выполнять свою работу.

— Свою работу, — усмехнулся он, садясь напротив меня. Огромное тело заняло весь стул, он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. — А ты знаешь, что было с теми, кто пытался выполнять свою работу до тебя?

Я молчал.

— Ты слышал про Корсакова?

— Слышал, — ответил я ровно. — Его порезал пациент.

Захар расхохотался. Громко, неестественно, так, что эхо разнеслось по столовой. Он смеялся долго, запрокинув голову, а потом резко оборвал смех и посмотрел на меня в упор.

— Пациент, говоришь? — он наклонился вперёд, и я почувствовал запах перегара и табака. — Пациент, который сидел в своей камере прикованный к стене? Доктор, ну ты же умный человек. Ты сам-то в это веришь?

Я посмотрел в его глаза. Чёрные, холодные, бездонные. В них не было ни капли сомнения. Только уверенность в своей безнаказанности.

— Что вы хотите сказать? — спросил я.

— А то, что в этой лечебнице никто никого не резал, — прошептал он, наклонившись ко мне. — Никаких буйных пациентов не было. Корсаков просто… перестал нравиться доктору Кляйну. И мне. Слишком много вопросов задавал. Выскочка такой. Как ты. Понимаешь? И вот однажды вечером так получилось, что его порезали. А кого винить? Больного, конечно. С них какой спрос? Они же сумасшедшие. Они на всё способны.

Он откинулся на спинку стула и развёл руками, изображая невинность.

Конечно же это все был дешевый треп, такое даже слушать не стоит. Попытка запугать меня не удалась.

— Вот так доктор, — все с той же интонацией продолжил санитар. — Ты думаешь, что ты тут главный, а на самом деле это не так. Я тут главный. Я. Одно мое слово — и любой юродивый тут накинется на тебя в тот самый момент, когда ты этого не ждешь.

Он посмотрел на меня, ожидая ответной реакции. Но я молчал.

— Так что, доктор, — продолжил он, — если ты хочешь остаться в живых, советую тебе не совать нос в мои дела. Не задавать лишних вопросов. А то, — он понизил голос до шёпота, — кто знает, что может случиться с новым врачом? Вдруг его тоже порежут? Вдруг на него кого-то набросится с ножом? — Захар улыбнулся. — Вот так вот.

Он поднялся, опёрся руками о стол и навис надо мной, загораживая свет.

— Понял меня, доктор? — спросил он.

Я смотрел на него. Внутри у меня всё кипело, но я заставил себя сохранять внешнее спокойствие. Я знал, что такие, как он, питаются страхом. Если ты боишься — ты проиграл.

— Все сказали? Хорошо, теперь я скажу. Точнее задам вопросы, а они у меня накопились.

Захар нахмурился, явно не ожидая такой реакции, но промолчал. Уже хорошо.

— Захар Савельич, — сказал я ровно. — Я правильно понял, вы хотите меня запугать? Если так, то у вас это плохо получается. Не потому, что я бесстрашный, а потому что я устал и голоден, и единственное, чего я сейчас хочу, — доесть кашу, пока она не остыла.

Он замер. Ага, почву из-под ног выбил, в растерянность ввел. Хорошо.

— Ты чего? — переспросил санитар. — Ты что, не понял, с кем говоришь?

— Я понял, — ответил я, продолжая смотреть на него спокойным, нейтральным взглядом. — Вы старший санитар. Вы здесь тринадцать лет. Вы знаете, где кто лежит, и у вас есть доступ к ключам. Я всё это знаю. Но я не понимаю, зачем вы рассказываете мне то, что я уже знаю. Какая цель вашего визита сюда?

Он нахмурился. Его привычный сценарий — «прийти, напугать, получить подчинение» — сейчас не сработал. Я не спорил, не боялся, и не защищался. А просто задавал вопросы. Мне даже стало весело смотреть на его смятение.

— Ты что, дурак? — спросил Захар, повышая голос. — Я тебе говорю: не лезь не в своё дело! Не суй нос! Или с тобой будет то же, что с Корсаковым! Понял?

Я спокойно положил ложку и посмотрел на него в упор.

— Захар Савельич, — сказал я, голос мой был тише, чем его, — я прекрасно понял вашу мысль. Зачем вы ее все время повторяете? Вы говорите, что если я буду лезть не в своё дело, меня могут убить. Я слышу вас. Теперь скажите: зачем вы мне это говорите? Вы предупреждаете меня? Угрожаете? Или проверяете, что я за человек?

Он открыл рот, чтобы ответить, и закрыл. Никто никогда не задавал ему таких вопросов. Он и сам не знал четкого ответа на него.

— Какая… какая разница? — выдавил он.

— Разница большая, — сказал я. — Если вы меня предупреждаете, значит, вы хотите, чтобы я был осторожен. Это похоже на заботу. Я могу это оценить. Если вы мне угрожаете, значит, я вам для чего-то нужен. Иначе зачем тратить время на угрозы? Если я не представляю для вас ценности, вы бы просто меня убрали, как Корсакова, и не стали бы предупреждать. Но вы говорите со мной. Значит, я вам зачем-то нужен.

Захар застыл. Его лицо побагровело. Я видел, как он пытается найти ответ, но не может — я сломал его привычную схему мышления. Мозг шевелил единственной извилиной и никак не мог обработать полученные данные. Он привык к тому, что ему либо подчиняются, либо боятся. Но чтобы с ним говорили как с равным, анализировали его поведение и просчитывали его мотивы — такого не было.

— Ты… ты совсем с ума сошёл? — прохрипел он. — Ты понимаешь, что я могу…

— Я понимаю, что вы можете, — перебил я, поднимаясь из-за стола. Я оказался с ним почти на одном уровне. — Вы можете меня ударить, посадить в подвал или убить. Я это знаю. Но вы этого не сделаете.

Он рассмеялся, но смех был нервным.

— Почему это?

— Потому что вы ещё не решили, кто я для вас, — сказал я спокойно. — Друг или враг. А убивать того, кого не понял, — это глупо. А вы не глупый, Захар Савельич. Вы умный. Иначе не продержались бы здесь тринадцать лет.

Я посмотрел ему в глаза, не отводя взгляда. Я видел, как в них борются гнев и любопытство. Он привык, что все делятся на «подчинённых» и «надзирателей». А я не вписывался ни в ту, ни в другую категорию.

— Так зачем вы здесь? — спросил я. — Если я никто, если я не представляю для вас никакой ценности, зачем вы закрыли дверь, сели напротив меня и потратили своё время? Вы могли бы просто меня не замечать. Но вы пришли. Значит, я для вас что-то значу.

Сказать это было сложно — рвался наружу смех.

Санитар молчал. Я видел, как его пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Он пытался найти аргумент, но не мог.

— Ты… — прошипел он.

И вдруг, издав звериный рык, Захар подскочил ко мне с неожиданной для его габаритов скоростью. Я даже не успел моргнуть — его рука уже оказалась у моего горла. В пальцах блеснул нож. Не кухонный, не тот, которым режут хлеб. Охотничий, с широким лезвием, с костяной рукояткой. Я успел заметить, что лезвие заточено до бритвенной остроты — наверное, он сам правил его каждое утро, как верный солдат свой штык.

Лезвие коснулось моей шеи. Холодное. Острое. Я чувствовал, как кожа под ним покрывается мурашками.

Я не испугался. Но напрягся. Каждая мышца тела застыла в ожидании. Санитар явно не собирался отпускать ситуацию. Психологические мои приёмы не сработали, и теперь он перешёл к тому, что знал лучше всего — к физическому давлению.

«Вот ведь черт, — отстраненно подумал я. — Еще совсем недавно Аню, медсестру свою выручал из подобного захвата наполеоновского, а теперь сам угодил в такую ловушку».

— Доктор, — прошептал санитар. — Не надо сейчас со мной играть, как с собачкой. Одно движение — и я тебе кровушку пущу. За пять минуть на тот свет отлетишь.

Я молчал, оценивая ситуацию. Даже если бы я был в своей лучшей физической форме, я бы не справился с ним. Он весил под центнер, и мышцы его были тверды, как камень. У меня не было шансов одолеть его силой.

«Перестарался, — с иронией подумал я. — Перемудрил, Андрей Геннадьевич. Надо было проще. А теперь он разозлился по-настоящему».

— Спокойно, Захар Савельич, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя голос чуть дрожал от напряжения. — Вы меня убедили. Я понял вашу мысль. Вы здесь главный. Не нервничайте.

— Ты меня еще успокаивать будешь?

Нож прижался к горлу.

— Я тебя сейчас… — договорить он не успел.

В комнату вошел… Кляйн. Удивились не только мы, но и он — когда увидел нас. Особенно его удивил нож в руках Захара.

— Что тут… Что здесь происходит? — спросил Кляйн. Голос его был ровным, спокойным, но я чувствовал под этой спокойной гладью холодную сталь.

Я замер. Захар тоже. В комнате повисла тишина. Только что нож был у моего горла. Только что я стоял на грани смерти. И теперь в эту игру входил новый игрок — самый опасный из всех.

Я лихорадочно соображал. Что я могу сказать Кляйну? Правду? Что его старший санитар только что угрожал мне ножом? А смысл? Кто из нас ему нужнее — я или Захар? Ответ был очевиден. Захар работал здесь тринадцать лет. Он был правой рукой Кляйна. Я был никем. Вчерашним днём я даже не существовал для этой лечебницы.

Если я скажу правду, Кляйн в лучшем случае не поверит мне. В худшем — Захар точно от меня избавится, подойдет на следующий день и пырнет в бок. И случится это гораздо быстрее, чем я успею сделать хоть что-то полезное.

— Захар Савельич, — сказал Кляйн, переводя взгляд на санитара. — Я жду ответа.

Захар открыл рот, но я перебил его.

— Ничего особенного, доктор фон Кляйн. Мы просто разговаривали. Захар Савельич пришёл узнать, как прошёл мой первый осмотр. Я делился впечатлениями. Всё в порядке.

Кляйн перевёл на меня свой холодный взгляд.

— Поговорить? С ножом в руке?

— Так я… — протянул Захар, растерявшись. Захват он ослабил, выпуская меня.

— Помог хлеб порезать, — подсказал я.

— Хлеб порезать? Ну… допустим, — Кляйн подошел ближе. — Вы выглядите взволнованным, Андрей Геннадьевич. И у вас кровь на шее.

Я машинально прикоснулся к ране. Пальцы были в крови. Чёрт.

— Порезался, — быстро сказал я. — Случайно. Наверное, когда брился. Неловко вышло.

Кляйн посмотрел на меня. На Захара. Снова на меня. Он не верил ни единому моему слову. И я понимал, что он не верит. Но он не мог доказать обратное.

— Захар Савельич, — сказал он, не отводя взгляда от меня, — вы подтверждаете, что здесь ничего не произошло?

Захар кашлянул. Я видел, как он мнётся, как его толстые пальцы сжимаются и разжимаются. Он был в тупике. Если он скажет правду, он подставит себя. Если он скажет, что ничего не было, он уступит мне — человеку, которого он только что хотел убить. Но другого выхода у него не было.

— Ничего, — выдавил он наконец. — Мы… мы говорили. Доктор рассказывал про осмотр. Всё как он сказал.

Кляйн перевёл взгляд с меня на Захара. На его тонких губах заиграла едва заметная улыбка.

— Ну что ж, раз никто никому не угрожал, то мне не придется никого наказывать. Я рад, что вы нашли общий язык, — с иронией сказал он. — Андрей Геннадьевич, у вас всё хорошо? Вы уверены, что вам не нужна помощь?

— Всё хорошо, — ответил я. — Спасибо, я в порядке.

Он кивнул, медленно, будто что-то взвешивая в уме. Потом повернулся к Захару.

— Захар Савельич, я жду вас через десять минут в моём кабинете. У меня есть для вас поручение. Мы обсудим его лично.

— Будет сделано, — ответил тот.

— А теперь идите. Дрова уже покололи?

— Так это… мы… ага, сейчас… — Захар быстро вышел, даже не взглянув на меня. Остались только мы с Кляйном.

— Андрей Геннадьевич, — сказал он, — я вижу, вы уже влились в наш коллектив. Это похвально. Но я бы посоветовал вам быть осторожнее в выборе собеседников. Не все люди здесь так… доброжелательны, как Захар Савельич.

— Я учту ваш совет, доктор, — ответил я.

Кляйн кивнул и вышел, закрыв за собой дверь.

Я стоял посреди столовой и считал про себя. Один. Два. Три. Десять. Только когда шаги главного врача затихли в коридоре, я позволил себе выдохнуть.

Я прислонился спиной к стене, чувствуя, как ноги подкашиваются. Адреналин уходил, оставляя после себя дрожь. Руки тряслись, я сжал их в кулаки, чтобы унять эту предательскую дрожь, и прикрыл глаза.

Что я только что пережил? Угрозы Захара. Нож у горла. Кровь. Появление Кляйна. И эта нелепая ложь — «мы просто говорили», «я порезался»… Боже, какой же я дурак. Перестарался. Перемудрил. Захар не был готов к психологическим играм, он просто хотел запугать, а я превратил всё в шахматную партию. И он ответил единственным, что умел — силой.

«В следующий раз он не будет угрожать, — подумал я. — В следующий раз он просто убьёт меня. А Кляйн сделает вид, что ничего не знает».

Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Молодые. Сильные. Но такие же дрожащие, как мои старые руки в двадцать первом веке. Внутри я всё ещё был тем профессором, который знал, как вести переговоры с агрессивными пациентами и их родственниками. Но здесь, в этой странной временной ловушке, мои привычные приёмы работали против меня. Здесь не было психотерапии. Здесь была только власть. И страх.

«Нужно менять тактику, — решил я. — Меньше логики. Больше… чего? Выживания? Да, чего-то такого».

Я медленно отошёл от стены и сделал шаг к двери. Надо было найти Людмилу. Перевязать шею. И подумать, что делать дальше.

Бум. Бум.

Глухой звук раздался откуда-то слева. Что за черт? Захар и его подчинённые дрова рубят? Нет. Звук совсем не такой.

Бум.

Он был тихим, почти незаметным — наверное, я бы его и не услышал, если бы не тишина, воцарившаяся в столовой после ухода Кляйна. Словно бы кто-то бьет молоточком через подушку.

Бум.

Я замер, прислушиваясь. Откуда он идет?

Бум. Бум.

Я нахмурился. Что это? Где-то в коридоре? Нет, звук доносился из другого места. Из соседней комнаты? Надо бы проверить. Вдруг что-то случилось и кому-то нужна помощь?

Бум.

Я шагнул к двери, приоткрыл её и выглянул в коридор. Пусто. Никого. Только масляные лампы тускло мерцали на стенах. А звук стал глуше.

Бум.

Я прислонился к стене и вдруг явственно почувствовал вибрацию от звука. Источник где-то был недалеко, и доносился откуда-то слева, из того крыла, куда мы не заходили во время обхода. Там был лестничный пролёт, ведущий вниз.

Бум.

Долго не раздумывая, я пошёл на звук. Вышел из столовой в коридор. Старался ступать осторожно и бесшумно, чтобы не привлекать внимания. Несколько ступеней вниз, небольшая темная комнатка и узкий коридор, подходящий сбоку.

«Лабиринты какие-то!»

Бум.

Звук был громче. Я приложил ладонь к стене — и почувствовал, как камень вибрирует. Слабо, едва заметно. Будто где-то глубоко внутри стены что-то пульсировало.

Я пошёл дальше по коридору, иногда останавливаясь, прижимаясь ухом к холодным камням, чтобы определить источник звука.

Бум.

Коридор закончился узкой, каменной лестницы, уходящей