Доктор Разумов. Книга 1

Хотелось мне ему сказать, чего повидал я на собственном жизненном пути, но Кляйн не дал мне возможности вставить и слово:

— После такого начинаешь любить цепи.

Черт, а ведь он в каком-то смысле прав.

— Понимаю, — спокойно кивнул я, чем весьма удивил Кляйна — он явно ожидал совсем другой реакции от меня.

— Если понимаете, почему же смотрите на меня так?

— Как?

— Волком! Вы сейчас сдерживаетесь.

— Простите?

— Очень хотите назвать меня палачом.

— Я…

— Не спорьте, я прекрасно вас вижу. Эх, юность горячая! — Кляйн откинулся на спинку стула. — Вижу вас насквозь. Уверены, что можете лучше?

— Нет. Но хочу попробовать.

— Отлично. Тогда лечите. Весь второй этаж в вашем распоряжении. Изучите все истории болезни внимательней, обход сделайте. Подумайте, как быть со всеми ними. А потом еще раз встретимся, обсудим. Давайте, предложите что-то получше цепей! Через три дня расскажете мне, кого вы вылечили. А если не сумеете… будете работать по моим правилам.

Длинный, тонкий палец немца указал на дверь. Всем своим видом фон Кляйн дал понять, что аудиенция закончена.

Я пожал плечами и вышел.

— Dummheit und Stolz wachsen auf einem Holz, — вслед мне произнес доктор фон Кляйн.

Просить переводить не пришлось. Немец откашлялся и повторил, уже по-русски:

— Глупость и гордыня растут на одном дереве…

***

— Ну что, голубчик? — с тревогой в голосе спросила меня моя новая знакомая, едва я вновь очутился в коридоре. — Как прошло? Не сильно вас ругали? Досталось небось на орехи? За нашим доктором станется… Очень я за вас переживала.

— Прелестно, Людмила Павловна, — не вдаваясь в подробности, ответил я. — Прелестно. Не досталось. Не стоит переживать. А сейчас пойдемте-ка! Доктор фон Кляйн велел мне вместе с вами провести обход второго этажа.

За работу — так за работу.

Думаю, Людмиле Павловне можно ничего не рассказывать. Готов был поспорить: она и так, прижавшись к дверьи ухом, все прекрасно подслушала.

Меня, на самом деле интересовал этот момент со сроками. Кляйн дал три дня. Что же они означают, если принять теорию о галлюцинации за правду? Что мой разум таким образом намекнул мне на то, что у меня не так много времени? Возможно, мне и в самом деле осталось три дня… Комы бывают разные, и некоторые порой погружают людей…

Я тряхнул головой. Так, не думать о плохом.

— Хорошо-хорошо, Андрей Геннадьевич, — Людмила Павловна послушно засуетилась. — Пойдемте, голубчик! Сначала мужское отделение посмотрим, а потом и женское. Или вот что, — Людмила задумалась. — Давайте сразу в женское.

Я пожал плечами.

Мы прошли главный коридор второго этажа, остановились у двери палаты номер четыре. Людмила Павловна замерла, приложила палец к губам, прислушиваясь. Из-за двери не доносилось ни звука.

— Здесь у нас особенная, — шепнула Людмила. — Осмотр через окошко сделаем, Андрей Геннадьевич. Не открывайте. Доктор строжайше запретил.

— Это еще почему?

— Буйная. Она уже троих санитаров покалечила. На одного с кулаками набросилась, второму руку потянула. А третьего… — Людмила перекрестилась мелко, часто. — Третьего она заговорила, голубчик.

— Что сделала? — переспросил я, думая, что мне послышалось.

— Заговорила. Он потом неделю бредил, а как пришёл в себя — подал в отставку и уехал куда глаза глядят.

Я глянул на неё с любопытством.

— Заговорила значит?

— Она словами так действует, Андрей Геннадьевич, — в голосе Людмилы сквозила искренняя убеждённость. — Смотрит на тебя — и будто внутрь заглядывает. И говорит такое… такое, о чём ты и сам не знал. Или знал, да прятал. А она — вытаскивает. И становится страшно. Не от боли даже, а от… — она запнулась, — от правды, что ли. Она одержимая, голубчик. Бес в ней сидит. Доктор Кляйн так и говорит.

— Нет такого диагноза! — с трудом сдерживая гнев, произнес я. — Открывайте! Немедленно!

Людмила схватила меня за рукав, когда я потянулся к двери.

— Не ходите, Андрей Геннадьевич! Я вас прошу. Мы через окошко. Глянем — и все. Не померла — и то хорошо. Она же ведь молчит днями, а как заговорит — беда. С ней даже сам фон Кляйн не разговаривает. Назначает лечение через меня.

— Какое лечение?

— Молитвы. Рвотный камень. И холодную воду. И иногда… — она сглотнула, — ремни.

Я вырвал рукав. В груди закипала уже знакомая, злая энергия. Тридцать лет я учился лечить людей. Но каждая минута в этой богадельне напоминает мне, что человечество дважды изобрело психиатрию: один раз как науку, а второй — как оправдание жестокости.

— Откройте, — сказал я.

Людмила не двинулась.

— Не могу, Андрей Геннадьевич. Боюсь.

— Тогда я сам.

Я дёрнул ручку. Заперто.

— Ключ.

Людмила нехотя протянула. Я отпер дверь и замер на пороге.

В палате было темно. Единственное окно — маленькое, под самым потолком — пропускало мутный луч света, в котором танцевали пылинки. Пахло сыростью.

Женщина сидела на кровати, на тонком тюфяке, подобрав ноги, обхватив колени руками.

«Не на цепи, и то хорошо», — хмуро подумал я, заходя вглубь комнаты.

Обычное серое платье, как у Людмилы, только рваное на плече. Светлые волосы — когда-то, видимо, красивые — спутаны в колтун. Лицо бледное, почти прозрачное, с синевой под глазами. Пустой отрешенный взгляд.

«Ага, а вот это уже мне знакомо».

— Добрый день! — произнес я.

Людмила Павловна за моей спиной зашептала, часто крестясь:

— Не разговаривайте с ней! Андрей Геннадьевич, Христом Богом прошу! Зачем вам это? Она в глаза посмотрит — и всё! Она на вас дурь напустит!

— Людмила Павловна, — не оборачиваясь, сказал я, — не существует «дури», которую можно напустить взглядом. Вы верите во всякую… ерунду! — с трудом удалось не сказать, что покрепче. — Она просто женщина. Больная женщина.

Палата оказалась меньше, чем я думал. Три шага от двери до кровати. Я сделал один. Второй.

Женщина не пошевелилась.

— Здравствуйте, — сказал я ровным голосом. — Меня зовут Андрей Геннадьевич. Я врач. Я пришёл вас осмотреть.

Молчание.

Я присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с ней.

— Я хочу вам помочь. Правда. Но для этого мне нужно понять, что с вами происходит. Вы слышите меня?

Она моргнула. И чуть качнула головой — то ли согласие, то ли просто движение.

В палате повисла та особенная тишина, которую я знал по тяжёлым пациентам. Когда человек внутри себя — в мире, куда нам, врачам, нет входа без приглашения.

— Как вас зовут?

Женщина не ответила.

— Мария, — подсказала Людмила Павловна.

— Мария, расскажите мне что-нибудь о себе, — сказал я. — Может быть, что-то, что вы помните хорошее.

Тишина длилась секунд десять.

— Я из Орла… — вдруг произнесла девушка. Голос у неё был тихий, почти шёпот.

— Из Орла. Уже хорошо. Это красивый город. У вас там семья?

Вновь кивок.

— Ну что же, уже хорошо. Теперь мы знаем, что вы из Орла и у вас там есть семья.

Мария едва заметно вздрогнула. Ага, сыграл какой-то триггер — это видно и по чуть нахмуренным бровям.

— Что такое? Вас что-то беспокоит? Семья? Дело в ней? Не бойтесь, я помогу вам. Просто расскажите.

— У меня была семья.

«Была…» — это о многом говорит.

— Муж? Дети?

— Сын, — почти одними губами прошептала она.

— Что случилось, Мария?

Она посмотрела на свои руки. Длинные, тонкие пальцы сжимали ткань платья. И впервые на её лице мелькнула эмоция. Горе. Такое глубокое, бездонное, что у меня самого сжалось сердце.

— Он умер, — сказала она просто. — Восемь месяцев назад. Скарлатина. Его не стало за два дня. А я… — она подняла глаза на меня. — Я не смогла его спасти.

Девушка вся сжалась, её плечи пошли вниз, взгляд ушёл внутрь себя, туда, где была боль, с которой она не могла справиться.

«Одержимость? — злобно подумал я, украдкой кинув взгляд на Людмилу. — Никакая это к черту не одержимость. И не безумие. Не кататония, хотя симптомы внешне похожи — застылость, мутизм, отрешённость. Это посттравматическая депрессия. Тяжелейшая форма, с элементами диссоциации, когда сознание отказывается принимать реальность и укрывается за стеной апатии. Да где этим олухам вместе с Кляйном знать о таком?».

Я узнал этот клинический портрет. Видел его сотни раз.

— Мария, — сказал я, чуть подавшись вперёд. — Расскажи мне про сына. Как его звали?

Её лицо исказилось, но она сдержала слёзы.

— Миша, — прошептала она. — Его звали Миша.

— Миша… красивое имя, — кивнул я.

А потом вдруг случилось удивительное. Мария начала говорить, сначала по одному слову, по два, словно пытаясь удержать поток. Но тот оказался слишком большим и рассказала все. Каким был Миша: светловолосый, с ямочками на щеках. Любил бегать босиком по утренней росе. Боялся собак, но очень любил лошадей. Знал наизусть «Бородино», хотя ему было всего шесть.

Голос её дрожал. Слёзы текли по щекам, но она говорила, и в каждом слове жила любовь. С такой любовью говорят только о мёртвых, которых не перестали любить.

Я слушал, не перебивая. Потому что это и было лечением. Единственным доступным мне в этом аду. Таким пациентам надо напомнить, что кроме боли есть и еще что-то.

Через полчаса Мария замолчала. Её лицо было мокрым от слёз, но плечи расправились. Она смотрела на меня уже не пустым взглядом, а усталым, но живым.

— Вам легче? — спросил я.

Она кивнула.

— Я не могу забрать вашу боль, Мария, — шепнул я. — И не могу вернуть Мишу. Но я могу помочь вам жить дальше. И я буду это делать. Договорились?

Она долго смотрела на меня. А потом — впервые за долгие месяцы — едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

— Договорились. Скажите… — совсем робко произнесла она.

— Что такое?

— А можно мне книги? Я люблю читать…

Я поднялся, чувствуя, как затекли колени. Обернулся к Людмиле.

— Людмила Павловна, принесите пациенту книгу. Чтение очень хорошо лечит.

— Но ведь не положено!

— Не спорьте. И приберитесь тут пожалуйста. Пациент должен находится в чистоте. И переодеться ей дайте.

— Так она сама… — начала Людмила Павловна. Но увидев мой строгий взгляд, согласно кивнула. — Сделаем, Андрей Геннадьевич.

Я попрощался с Марией, мы вышли в коридор. Людмила Павловна закрыла дверь, перекрестилась.

— Господи…

— Что?

— Да просто она, — медсестра кивнула на дверь, — за четыре месяца не произнесла столько слов… И ведь… впервые улыбнулась… И ведь сам Кляйн ее лечил, а вышло только у вас. Простите меня, Андрей Геннадьевич.

— За что? — не понял я.

— Я думала… вы такой же… как остальные врачи… А вы… — голос Людмилы задрожал. — Как будто ключик к ней какой-то подобрали.

— Вот насчет ключика вы в какой-то степени правы, — кивнул я. — В этом и заключается наша задача — найти ключик к каждому пациенту.

— И что, можно каждого вот так? — удивлённо произнесла Людмила Павловна.

— У всех разные болезни, некоторые врожденные, лечению могут и не поддаваться, но это не значит что мы должны запирать таких людей на цепи. Нужно лечение и…

— Что это вы тут делаете?

Рядом с нами возник человек — видимо где-то прятался поблизости.

Я оглянулся. Матерый детина в белом халате, видимо кто-то из персонала больницы. Пудовые кулаки, квадратное лицо, глаза на выкате. На поясе болтается похожая связка ключей.

— Захар, чего тебе? — спросила Людмила Павловна, выступив вперед. — Чего тут?

— Вы нарушили указание доктора Кляйна — открыли четвертую палату.

— Да с чего ты так решил? Ничего мы не открывали…

— Я видел. Доктор Кляйн будет не доволен.

И с этими словами он быстро развернулся и ушел, гулко топая сапогами по каменному полу.

— Ой, — выдохнула едва слышно Людмила. — Ой, голубчик… Ой, беда-то какая…

Я повернулся к Людмиле Павловне.

— Кто это?

Она всё ещё смотрела в сторону, куда ушёл человек, и её лицо было белым, как меловая стена за её спиной.

— Это… — она сглотнула, и в горле у неё что-то булькнуло. — Это Захар Савельич. Старший санитар. Он здесь… он тут с самого открытия лечебницы. Доктор Кляйн ему доверяет, как самому себе. А этому и в радость, любит прислуживать, всё примечает и тут же докладывает главврачу.

— И что? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нам теперь точно не поздоровится. И вам, и мне. Он же меня заодно накажет! Скажет, что я не доглядела. Уволит… — она снова взглянула в сторону исчезнувшего старшего санитара, — Или…

— Или — что? — настороженно спросил я.

Людмила подняла на меня глаза.

— Иногда после разговора с доктором фон Кляйном люди… исчезают.

Глава 4

Как реагировать на эту фразу я не знал, поэтому промолчал. Исчезают — это значит он их увольняет? Ну это мне знакомо, много таких начальников я на своем веку повидал. Продолжили осмотр.

— Такой уж порядок у нас, привыкайте, — сказала Людмила Павловна. — Осмотр два раза в день, утром и вечером. Утром обычно мы сами справляемся. А вечером доктор ходит.

— Привыкну, — буркнул я. — Куда деваться?

Как будто есть какой-то другой вариант.

Я, по правде говоря, уже начинал сильно сомневаться, что все происходящее является галлюцинацией. Очень уж все реалистично выглядит. Попал в прошлое… Кажется, в 1870 год. М-да… и в самом деле психиатрией попахивает. Но ведь никто не знает, что там, после смерти…

Нет! Я тряхнул головой. Я не умер. Это просто галлюцинация. Вот и все.

Людмила Павловна, таща меня на буксире, миновала темный коридор и бодро зашагала вверх по лестнице.

Мы поднялись на второй этаж. И снова пошел коридор. А слева и справа — те же двери с небольшими окошками.

Из-за дверей доносились голоса.

— А-а-а… — бессвязно голосил кто-то. — Убивцы!

— То не ветер ветку клонит… — грустно выводил другой голос, тоненький…

— А я ведь знала… — бормотал третий голос… — я знала… Земля — плоская… Стоит на трех китах… А они мне не верят! Не верят!

Людмила Павловна стыдливо пожала плечами — мол, вот такие у нас пациенты.

— А Светлогорская больница… расскажите немного про нее, — чтобы решить свою самую главную проблему мне нужная информация. Любая. Возможно, где-то здесь прячется ключ от моего спасения.

— Да что рассказывать? — пожала та плечами. — Лечебнице этой лет сорок, не меньше. Основал её господин Белов. Евгений Иванович. Был он из местных помещиков, земли у него тут были знатные, за рекой. И построил он эту богадельню на свои деньги.

— Зачем? — спросил я.

— Говорят, у него самого жена с ума сошла. После того, как их единственный сын на охоте погиб. Молодой был, красивый такой, умненький мальчик. И вот… Белов, говорят, искал для неё лекарей по всей России, даже в Париж возил. Никто не помог. Она его в конце концов зарезала.

Я остановился.

— Кто?

— Жена его. Софья Петровна. — Людмила Павловна перекрестилась. — Вышла она ночью из спальни, взяла нож с кухни и перерезала мужу горло. А потом… — она понизила голос, — потом повесилась на дубе в саду. Не дотерпела до утра. Говорят, — голос совсем перешел на шепот, — ее призрак до сих пор тут ходит.

Я строго посмотрел на Людмилу. Та сразу потупила взор.

Из палаты донеслись какие-то странные, нечеловеческие звуки, походящие на хохот гиены.

Моя спутница на это никак не среагировала.

— Не обращайте внимания, голубчик Андрей Геннадьевич, — не оборачиваясь и не сбавляя шага, произнесла она. — Тут всегда так. Привыкнете. Кто-то поет, кто-то плачет. Вы не волнуйтесь. Буйных тут, в этом отделении, нет. Просто они от сна еще не отошли. С утра у них у всех такое настроение.

Конечно, привыкну. Я за годы практики и не такое видел. За исключением, конечно, людей, прикованных к полу цепью.

— Постойте, — сказал я. — А как же Белов основал лечебницу, если его зарезали? Не пойму что-то.

— Так она его потом зарезала, когда он уже построил все. Он усадьбу сделал, врачей позвал туда на постоянное проживание. Ну и водил жену свою, чтобы они лечили ее. А после того, как господина Белова не стало, — продолжила Людмила Павловна, — имение отошло его племяннику. Тот глянул на эту богадельню, махнул рукой и продал государству. За бесценок. Никому она была не нужна. А тут как раз министерство искало место, чтобы открыть лечебницу для душевнобольных. Вот и купили. Да повезло на самом деле.

— Что вы имеете ввиду?

— Ведь простую земскую больницу сначала хотели открыть. Ну кому нужны были эти убогие? Спасибо государю батюшке Александру II, лично распорядился по всем таким учреждениям. Дела призрения и лечения душевнобольных передались местным органам самоуправления. Ну вот и это здание тоже перешло.

— И сразу построили больницу, — я кивнул на каменные стены.

— Нет, что вы, — усмехнулась Людмила Павловна. — Больницы здесь не было. Была просто усадьба. Дом большой, барский. А в подвалах — винные погреба. Всю эту красоту и переделали под лечебницу.

— Переделали, — повторил я, оглядывая мрачные стены. — Идеальное место для лечения душевнобольных. Винные погреба.

— Не смейтесь, Андрей Геннадьевич, — беззлобно сказала Людмила. — Других-то не было. Потом, когда министерство прислало первых врачей, они уже начали делать перестройки. Второй этаж достроили, отдельные палаты. Первый врач тут был… как его… — она наморщила лоб, — Аркадий Николаевич. Смирнов, кажется. Хороший был врач. Добрый.

— Добрый — и что же? — спросил я.

— Ушёл, — коротко ответила Людмила. — Не выдержал. Потом на его место фон Кляйн пришел. Тут ведь особое дело, навык нужно иметь, выдержку, — она с интересом глянула на меня. — А вас в университете, наверное, мало учили психиатрии? Вы даже поди и не знаете, как связывать?

Я не нашёлся что ответить на такое.

Людмила Павловна остановилась у первой двери, поднялась на цыпочки и заглянула в окошко. А потом и я вслед за ней.

Внутри, на узкой кровати, сидела пожилая женщина в длинной холщовой рубахе. Она смотрела в стену и что-то тихо бормотала. Качалась из стороны в сторону, как маятник.

— Ага, — удовлетворенно кивнула моя спутница. — Спит. Все в порядке. Можно не заходить. Идем дальше.

— Как спит? — заметил я. — Людмила Павловна! Да вы посмотрите!

Что за ерунда?

— Говорю же, опыта у вас мало! — ласково улыбнулась женщина. — Это так говорить у нас принято, голубчик! Ежели пациент не кричит и не бьется, значит спит. Доктор так говорит. Ну а мы, само собой, от него научились. Пойдемте, пойдемте…

Мы остановились у второй двери. Я заглянул в окошко.

Металлическая кровать была пуста. На полу около нее сидела женщина лет сорока, худая, бледная.

— Это кухаркой когда-то была, — сказала Людмила Павловна, заметив мой взгляд. — Рассказова ее фамилия. Две недели уж как к нам ее привезли. Мать у нее скончалась. Очень уж она ее любила. Все время с ней жила. Отца отродясь не знала. Вот и случилось помутнение. Я вот что обратила внимание. У многих помутнение случается от смерти близких.

«Тонкое наблюдение», — с сарказмом подумал я.

— И что с ней делают? — я по давно устоявшейся привычке с ходу начал собирать анамнез.

— Как что? — пожала полными плечами спутница. — Пока ничего. Доктор сказал — пока наблюдать. Ну а если буйствовать начнет… в подвал. А что делать, голубчик…

Как же это было все омерзительно! У меня даже кулаки непроизвольно сжались. Бред какой-то!

«Спокойно, Андрей Геннадьевич! — сказал я себе. — Спокойно. Оценивай обстановку. Ты же опытный врач. Не стоит поддаваться эмоциональному воздействию».

Мы двинулись дальше.

— А вот еще пациент, — кивнула Людмила Павловна на третье окошко. — Прозорова Нина. Диагноз — расстройство воли.

— Расстройство воли? — переспросил я. Интересный диагноз. Весьма… несуществующий.

Людмила Павловна кивнула.

— Не есть, ни пить не хочет. Просто лежит и в стену смотрит.

Я заглянул в окошко. Та же печальная картина. Сгорбленный, отчаявшийся человек. Только не на полу, а на кровати. Съежившаяся одинокая фигурка лежит, свернувшись калачиком.

— Она действительно ничего не ест? — уточнил я. — А как же она живет?

— Так насильно кормим, — просто пояснила Людмила Павловна. — Один держит. Другой еду пихает.

— А прогулки как же? Или она тут круглые сутки сидит?

— Какие прогулки, голубчик? — рассмеялась спутница. — Она и умыться-то через силу встает… Только если заставишь. Наивный вы, Андрей Геннадьевич. А все потому, что молодой еще…

Мы обошли еще несколько палат. Хотя я, если честно, эти унылые комнатушки называл бы тоже камерами, а не палатами. Везде одна и та же картина. Печаль, тоска, отчаяние. Этими тремя словами можно было описать Светлогорскую лечебницу для душевнобольных.

Но это было только начало.

— А вот и мужское отделение! — возвестила Людмила Павловна, указывая на дверь с табличкой.

Едва мы зашли туда, как я увидел уже знакомого мне человека. У стены стоял Захар, перед ним выстроились несколько больных. И судя по их грустным глазам ничего хорошего сейчас не ожидалось. Топор в руках Захара только подтверждал мои плохие догадки.

***

Пациентов было пятеро. Мужчины в серых холщовых рубахах, босые. Стоят молча, не поднимая голов. Только один — высокий, худой, с длинной рыжей бородой — исподлобья зыркает на Захара. Во взгляде читается ненависть. Такая обжигающая, что даже я, стоя в трёх метрах, чувствовал её кожей.

Захар обернулся на наши шаги. Увидел меня. Губы его искривились в подобии улыбки. Такой улыбкой волк скалится перед тем, как броситься в атаку.

Впрочем, какого-то страха я не испытывал. А вот проходить мимо этого странного действа точно не намеревался, поэтому спросил:

— Что тут происходит?

— А вам какая разница? — сквозь зубы ответил тот.

— Захар Савелич, это же наш новый доктор, — с упреком произнесла Людмила Павловна.

— Новый доктор, который уже правила нарушает? — хмыкнул тот.

— Прошу соблюдать субординацию и отвечать на поставленный вопрос, — жестко ответил я. Не люблю, когда персонал начинает дерзить и в своей клинике я такого не позволял. Не позволю и тут.

Такое обращение удивило Захара, он явно не привык, чтобы ему такое говорили. Поэтому сразу же на его лице отразилось что-то похожее на ярость.

— Да ты…

— Захар Савелич, я задал вам вопрос, — тут же осек его я. — Почему у вас пациенты босиком выстроились? И зачем вы взяли топор?

Битва взглядом длилась долго — Захар явно не желал отступать. Но и я не собирался прогибаться. Тут только дай слабину — сразу же сожрут. Нет, не дождёшься.

— Захар Савелич, — совсем тихо произнесла Людмила Павловна. — Фон Кляйн сказал, что исполнение поручений доктора Разумова обязательно…

Санитар злобно зыркнул на нее, но спорить не стал — видимо упоминание главного врача подействовало, а идти против него он не решился.

— Полезным делом занимаемся, — зло ответил Захар. — Вам же доктор Кляйн велел лечить? Вот, смотрите, как мы тут лечим! Думаете, только примочки и микстуры лечат? Нет, доктор, ни черта вы не знаете! Труд — он лечит! — и рявкнул на стоящих пациентов: — Правильно я говорю?

— Правильно-правильно, — поспешно испуганно закивали те головам.

— Вон, у меня тут Иван, — он кивнул на рыжебородого, — две недели назад на санитара кинулся, еле отбили. А теперь, глядите, стоит смирно. Правда, Ваня?

Рыжебородый вздрогнул, когда Захар назвал его по имени. Он перевёл взгляд с санитара на меня.

— Правильно, — сам же на свой вопрос ответил санитар. — А ведь и вправду, когда помахаешь топором, да полную тележку дров нарубишь, аж вспотеешь, так потом уже никакого буйства творить не охота — сил не остается. Разве вас этому в университетах не обучали?

— Вы забываетесь…

— Не мельтеши, доктор, — совсем тихо прошипел санитар. — Ты тут новенький, еще порядков толком не знаешь.

— Порядки ваши все менять нужно, пока вы людей не угробили.

— А если и угробим что с того? Кому-то от этого больно будет? Тебе? Или мне? Нет. Они отбросы, доктор. Таких на каторгу сразу надо, на рудники, а не сюда отлёживаться и казённые харчи лопать.

— Тут, как я погляжу, тоже не отдых им. Вы об этом позаботились.

— Верно, — злобно оскалившись, ответил Захар. — Позаботился. Хоть какая-то польза с них. А из них из десятерых если двое смогут топор поднять или молоток — и то хорошо. А так все болезные, слабые. Кому они нужны? Какую пользу несут? Будь моя воля…

— Слава богу вы тут не главврач, — прервал его я. — Чтобы свои порядки устраивать и над людьми издеваться.

— Кто издевается? — глаза санитара вдруг налились кровью, он озверел. — Кто издевается?!

— Андрей Геннадьевич, Захар Савелич, ну что же вы, в самом деле, — подскочила к нам и встала между нами Людмила, чувствуя, что сейчас все может закончится потасовкой. — Люди же смотрят…