Доктор Разумов. Книга 1

Мысли начали путаться.

Я хрипло рассмеялся — сухим, каркающим смехом, от которого заныло в груди.

Инфаркт. Блестящий диагноз, доктор. Поставлен вовремя. Лечение… не назначено. Прогноз — неблагоприятный.

За мгновение до того, как закрыть глаза и окунуться во мрак, я увидел, как над дверь лифта замигала аварийная лампа. Табло этажей отобразило «1870». Что за черт? Замыкание?

Где-то в коридоре раздавались шаги — санитары бежали на поиски пропавшего профессора.

Но было уже поздно.

Глава 2

Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия.

Такой бы я себе поставил диагноз. Об этом я думал последние тридцать минут. Картина достаточно похожая. Тут тебе и наличие триггеров в виде стресса и недосыпания, и стремительное и внезапное начало нарушений, и ярко выраженные галлюцинации. С галлюцинациями — вообще попадание в яблочко.

Я некоторое время сидел с открытыми глазами, держался за сердце и глазел по сторонам.

Сердце… у меня же инфаркт… хотя постой-ка! Да, пульс учащенный, но никаких намеков на инфаркт. Все в порядке. Тогда какого…

— Андрей Геннадьевич, проснитесь же! — меня кто-то вновь потряс.

— Что?

Я только сейчас смог сфокусировать зрение и разглядеть странную женщину.

— Вы… что?

— Доктор ждет. Опоздаете — худо будет.

Передо мной стояла дама лет пятидесяти. Полная, мягкая, будто сдобная булочка. Одета странно, в грубое серое платье и белый чепец, из-под которого выбивается седая прядь. На поясе — связка больших ключей. Такими, наверное, только в темницах замки открывать.

Незнакомка посмотрела на меня с легким беспокойством.

— Не приболели ли Вы часом, Андрей Геннадьевич? Бледный вы какой-то.

— Я… все нормально.

Про «все нормально» я, прямо скажем, соврал. Ничего не было нормально. Где лифт? Где все? Откачали получается?

Я принялся похлопывать себя по карманам. Так, мой телефон. Мне вернули же мою сотку? Так, вот она…

Я достал из кармана что-то круглое, металлическое. Что? Часы?! Механические серебряные часы, раритетные, какие еще, наверное, мой прадед таскал. На крышке гравировка: «Андрей Геннадьевич Разумов». Ага, это я. А чуть ниже: «Выпускник Московского университета. 1870 год». Пораженный прочитанным, я вновь положил часы в карман.

— Слава Богу, — выдохнула женщина. — А то я уж думала, не приведи Господь, померли Вы во сне.

— Помер?

— Ну да… — спокойно кивнула женщина, будто говорила о погоде. И снова стала меня тормошить: — Вставайте, вставайте, батюшка, поспали и будет. Доктор фон Кляйн приказал Вас к нему доставить сразу, немедля.

— Где это я?

Место и в самом деле незнакомое.

Больница? Нет.

Чья-то квартира? Тоже не похоже. Больше смахивает на монастырскую келью.

— Как где? В Светлогорской лечебнице, — женщина посмотрела на меня пристальнее. — Ну точно притомились! После дороги-то… Нате-ка, выпейте.

Она протянула мне глиняную кружку с мутной жидкостью.

— Выпейте… Водичка с медом. Согревает и силу дает.

Но мне было не до питья.

Светлогорская лечебница? Первый раз о такой слышу! Ближе не могли определить в стационар? Зачем везти через весь город не пойми куда… Светлогорская…

— Это где такая? — начал я и вдруг осекся.

С каждой новой секундой взгляд мой фиксировал все более странные вещи. Вон кровать, больше похожая на лежанку, с соломенным матрасом. Соломенным, Карл! Вон вместо лампочки — огарок сальной свечи в железной плошке. На столе — гусиное перо с чернильницей…

— Шутки шутить вздумали, голубчик? — взмолилась женщина. — Да пойдемте же скорее! Ведь фон Кляйн взбучку устроит, и мне и Вам!

Она взяла меня под локоть, подняла со стула, на котором я, видимо, и уснул.

— Пойдемте!

Я бы и рад. Да ноги не держат. Шатало меня так, что пришлось ухватиться за спинку колченогого стула.

— Андрей Геннадьевич, фон Кляйн строго-настрого запретил пить медицинский спирт! — с укором в голосе пробормотала женщина, хмуро глядя на меня.

Спирт? С чего бы мне его пить? Я ж вообще непьющий. Кардиолог уж год как запретил.

— Я… я не пил! — точно школьник, зачем-то начал оправдываться я. — Просто… со сна еще не отошел. Притомился. У меня же ведь… в лифте…

— Где?

— В лифте же… Вам не сказали?

Женщина еще больше подозрительно посмотрела на меня, но ничего не ответив, направилась к двери. Я последовал за ней. Но у зеркала остановился как вкопанный…

Из мутного стекла на меня смотрел совсем незнакомый мне человек.

«Вот и приплыли, Андрей Геннадьевич, под старость-то лет…» — подумалось мне.

Я даже глаза зажмурил. А потом головой помотал. А вдруг показалось?

Нет, не показалось. На меня по-прежнему взирал какой-то незнакомец. Я его отродясь не видывал. Бледное лицо, серые глаза с темными кругами… Выглядел он так, будто не спал несколько суток. Светло-русые волосы. Нос прямой, с небольшой горбинкой, придающей лицу что-то почти аристократичное. А еще он был очень молод. Лет двадцать, не больше. И весь какой-то истощенный. А левая бровь слегка приподнята, будто паренек удивлялся чему-то.

Впрочем, и я сам удивлен был не меньше. Даже рот открыл от изумления.

И тут произошло невероятное. Парень в зеркале сделал то же самое. Я пошевелил бровью — и отражение не замедлило сделать так же. Вот так номер…

Я поднес руку к лицу. И мальчишка в отражении тоже вздел тонкую, бледную руку. Я нервно улыбнулся — и увидел в ответ улыбку. Странно это как-то, неестественно. Будто я смотрю на какого-то актера, который невесть почему взялся пародировать мои движения.

— Острый полиморфный психотический эпизод с нарушениями восприятия, — совсем тихо пробормотал я. — С ярко выраженными галлюцинациями…

— Чего-чего изволили сказать? — удивлено переспросила женщина, тоже глянув в зеркало.

«Так, Андрей Геннадьевич. Дышим. Спокойно. Ты врач. Ты знаешь, что бывает с мозгом после гипоксии и после инфаркта. Это обычная галлюцинация. Галлюцинация в сочетании с деперсонализацией и дереализацией. Да, мудрено, но ничего, и не такое бывает! Ты ж сам недавно об этом студентам в Сеченовке рассказывал! Не дрейфь. Главное сейчас — разобраться… Видимо шарахнуло меня знатно, с последствиями».

— Догоняйте, — кинула вслед женщина, уходя далеко вперед.

Так, если это сон или галлюцинация, то мы сейчас проверим…

Я со всей силы врезал по стене. Уу-ух! Больно то как!

— Постой… — окликнул я девушку.

Следуя за незнакомкой, я вышел в длинный и просторный коридор с каменными стенами и высоким сводчатым потолком. Никакого электрического освещения не было. Только редкие масляные лампы в железных подсвечниках.

— Пу-пу-пу… — выдохнул я.

Вот это меня нахлобучило!

Да, такое бывает. Мозг — штука необычная, сложная. И порой он может такое вообразить, что от реальности не отличишь.

Мы прошли чуть дальше по коридору. По обе стороны потянулись одинаковые двери.

— Прибавьте-ка шагу, Андрей Геннадьевич, — кинув на одну из дверей испуганный взгляд, попросила моя спутница. И сама засеменила как можно быстрее.

— Зачем? — вяло поинтересовался я.

Да… Вот это галлюцинации! Будет что в статье написать.

— Как зачем? — удивилась, быстро шагая, новая знакомая. Он чуть ли не волоком меня тащила. — Тут у нас буйные и тяжкие обретаются. Доктор не велит без охраны близко подходить. Там и вовсе не люди, а звери… Так он говорит. Могут и накинуться. Я, по правде говоря, на них даже смотреть боюсь. Сторож наш говорит, они взглядом могут одурманить, как цыгане! Те тоже могут глазами так.

Я не понимал ровным счетом ничего из того, что говорила моя спутница. Но перебивать не спешил.

— Прошлого-то доктора, на чье место вы пришли, ведь порезали! — вздохнула женщина.

— Чего? — я чуть не споткнулся.

— Порезали, говорю, голубчик! — прошептала женщина, снова опасливо оборачиваясь на дверь. — Представляете?! Один местный умелец, и ведь не из буйных даже, раздобыл где-то тут лучину. Заточил о пол деревяшку крохотную и припрятал, паршивец этакий. И у двери притаился. А тут доктор, как на грех, мимо проходил. Так умалишенный этот его за ворот — хвать! И давай тыкать!

— И что? — поинтересовался я.

— Еле оторвали! — сообщила спутница. — Глаз доктору повредил, и лицу знатно досталось. Ну, тому, ясно дело, жить-то хочется. Подписал все бумаги нужные, и на следующий день отбыл восвояси. Больше мы его, болезного, и не видали…

Вот это страсти!

Хоть меня и предупреждали, а все ж таки я не удержался и тайком быстренько заглянул в узкое решетчатое окошко на двери.

Маленькая, темная… Нет, не палата. Скорее, камера. Да и камерой-то не назовешь. Там хотя бы нары имеются. А тут — голый пол. А на полу — человек в каких-то драных лохмотьях.

Ничего себе! Цепью прямо к стене прикован! Как в фильме ужасов! Я такого за все годы работы не видел. Человек лежал совсем неподвижно. Я бы подумал, что он умер, если б иногда тело его не сотрясала мелкая дрожь.

«Светлогорская лечебница» — кажется, так это место назвала моя спутница. Лечебница… нет, это точно не лечебница, скорее, тюрьма какая-то. Боюсь даже представить, как они тут лечат.

— Идемте, голубчик! — женщина снова потянула меня за рукав. — Тут лучше вящую осмотрительность соблюдать. Не отставайте, Андрей Геннадьевич. Фон Кляйн не любит, когда его заставляют ждать.

— А кто он? — спросил я. — Фон Кляйн?

Людмила остановилась, обернулась и посмотрела на меня с искренним недоумением.

— Господь с вами, батюшка. Вы что, забыли? Главный врач. Из Санкт-Петербурга прислан. — Она нахмурилась. — Вы точно больны. Вас как будто подменили.

— Ага, — буркнул я. — Словно и в самом деле… впрочем, неважно. Идёмте.

Она покачала головой, но ничего не сказала и снова двинулась вперёд.

Мы прошли мимо очередной двери. За ней кто-то жутко и тоскливо выл. Потом вой резко оборвался и сквозь хрип раздалось:

— Помогите…

Я тут же остановился.

— Помогите, — повторилось из-за двери. — Пожалуйста…

Людмила Павловна даже не замедлила шаг.

— Не обращайте внимания, — сказала она равнодушно. — Это буйный. Третью неделю тут. Припадки у него. Фон Кляйн сказал, что бесноватый. Велел не подходить.

Я гляну на зарешёченное окошко. Изнутри доносился прерывистый, клокочущий звук.

— Он что, один там? — спросил я.

— А вы думали, с ним нянька сидит? — усмехнулась Людмила. — В лечебнице сорок пациентов, а нас всего четверо. Идёмте, батюшка, не задерживайтесь.

Звук за дверью изменился. Теперь это было не просто хриплое дыхание. Я узнал эти звуки — я слышал их тысячи раз в своей практике. Судорожный вдох. Спазм мышц. Клокочущий выдох.

— Откройте! — сказал я резко.

— Нельзя! — Людмила Павловна подскочила ко мне и схватила за рукав. — Доктор фон Кляйн запретил открывать эту камеру без его разрешения. Пациент опасен!

— Он не опасен! — рявкнул я, вырывая руку. — Он задыхается! У него приступ! Ещё минута-две — и он задохнётся!

Я подошёл к двери, дёрнул за ручку. Заперто.

— Ключ! — потребовал я, оборачиваясь к Людмиле. — Давайте ключ!

— Я не могу! — в голосе женщины послышался испуг. — Фон Кляйн велел не подходить! Он сказал, что он — бесноватый! Что бесы его душат, и это к лучшему!

— Какие к черту бесы?! — закричал я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Это эпилептический приступ! Аспирация! Язык западает! Он сейчас просто захлебнётся собственной слюной!

Людмила Павловна зыркнула на меня вытаращенными глазами. Слов моих она не понимала, но интонацию очень хорошо улавливала и поэтому без лишних вопросов сама того не желая, протянула связку ключей.

— Только быстрее, — пробормотала она. — Только ради Бога, быстрее.

Я схватил связку. Принялся перебирать старые чугунные ключи.

— Да какой?! — закричал я.

— Большой! Вон тот, с крестом!

Я вставил ключ, провернул, и замок с грохотом открылся. Я распахнул дверь, и из камеры ударило вонью — резкий, кислый запах, смесь мочи и пота.

Человек лежал на полу. Прямо на голом камне, без подстилки. Мужчина лет сорока, одетый в грязную рубаху, был скрючен в судороге. Его голова была запрокинута, челюсти судорожно сжаты, лицо приобрело синюшный оттенок. Глаза закатились так, что виднелись только белки. Губы посинели.

— Господи, он в самом деле умирает! — выдохнула Людмила. — Синий весь! Боже, боже…

Я сел на колени рядом с ним.

Дышит? Так, пульс частый, нитевидный, но прощупывается.

Началась острая фаза. Пациент вдруг дернулся. А потом одним хлестким замахов отшвырнул меня к стене. У-у-х! Какая сила! В глазах у меня все заискрилось. Я почувствовал во рту медный привкус.

Пришлось некоторое время мотать головой, чтобы привести в порядок мысли. Потом я подскочил к мужчине, перевернул его на бок — это было первое правило, которое вбивали в голову каждому студенту-медику. При эпилептическом приступе нельзя дать языку запасть в гортань. Теперь раздвинуть челюсть, попытаться нащупать запавших язык и вывести его в правильное положение. Опасно. Можно и самому без пальцев остаться, поэтому действовал я предельно осторожно.

— Держи его, — сказал я Людмиле, которая стояла на пороге, прижав руки к груди. — Держи голову, чтобы не бился об пол!

— Я… я не могу… — прошептала она.

— Можешь! — рявкнул я. — Быстро!

Она переступила порог и опустилась на колени с другой стороны, неуклюже придерживая голову мужчины. Её руки дрожали, но она делала то, что я сказал.

Судороги продолжались. Мужчина бился в конвульсиях, изо рта шла пена с примесью крови — он прикусил язык.

— Сейчас, — бормотал я, — сейчас, потерпи. Сейчас закончится.

Прошло ещё полминуты. Судороги стали слабее. Мышцы расслабились. Мужчина обмяк, и из груди его вырвался глубокий, хриплый выдох.

А потом он затих.

— Дышит? — шепнула Людмила.

Руки мои дрожали, все трясло от адреналина, поэтому я едва ли мог сейчас хоть что-то понять.

— Эй, парень… — я потряс его.

Тот не ответил.

— Парень, слышишь?

Вновь тишина. Он как будто стал еще бледнее. Неужели умер? Если пациент умирает в палате — у врача появляется много проблем. Это старая истина. Если пациент умрет в этой… камере? Что ждет тогда врача? Этот загадочный фон Кляйн доктора на цепь посадит вместо бедолаги, чтобы общее количество пациентов не поменялось?

— Эй…

Резкий вдох. Бедолага задышал. Неровно, прерывисто, но задышал. Его лицо начало розоветь — кровь снова прилила к коже.

— Всё… — выдохнул я, вытирая лицо рукавом. — Прошло.

Мужчина открыл глаза.

— Где… — прошептал он, оглядываясь. — Где я…

— Тихо, — сказал я, кладя руку ему на плечо. — Отдыхайте. Всё позади.

Людмила Павловна стояла на коленях рядом, прижав руки к губам. Она смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать. Страх? Уважение? Изумление?

— Андрей Геннадьевич, — прошептала она. — Откуда вы… как вы…

— Я врач. И я знаю, что делаю. Странно, что вы этого не знаете.

— Андрей Геннадьевич… — голос её дрожал, женщина схватила меня за рукав. — Если доктор фон Кляйн узнает… если он узнает, что вы открыли камеру… что вы прикасались к нему… — она кивнула на мужчину. — Он запретил. Строго-настрого запретил. Сказал, что это бесноватый, что прикасаться к нему — грех. Если фон Кляйн узнает, он… он вас уволит. Или хуже. Он же немец, он с нами не церемонится. Да неужели вас в академиях ваших не учили, что нужно исполнять приказы? Этому везде учат в институтах.

Я поднялся. Ноги тряслись, но я заставил себя стоять прямо. Чего так все боятся этого Кляйна?

— Тогда не говорите ему ничего.

Людмила с ужасом посмотрела на меня с ужасом. Такое явно не укладывалось в ее голове.

— Андрей Геннадьевич, вы очень странный. У вас хорошие знания. Кажется, вы действительно умеете лечить но…

— Лечить умею, — без лишней скромности ответил я. — И кое-что понимаю в этой жизни. Поэтому и говорю — не надо ничего докладывать.

Людмила посмотрела на меня уже без ужаса, с каким-то уважением.

— Кляйну я скажу… скажу, что пациент сам успокоился. Но только один раз, Андрей Геннадьевич. Я не смогу врать постоянно.

— Хорошо, — сказал я. — Как вам будет угодно.

Я посмотрел на мужчину, который уже лежал спокойно, прикрыв глаза. Его дыхание стало ровным.

— Пойдёмте, — сказала она, в голосе её уже не было прежней равнодушной строгости. — Фон Кляйн ждёт. Но… — она помедлила. — Спасибо вам. За него.

Я послушался. Мы пошли дальше. Шли очень долго. Я считал повороты, пытаясь на всякий случай запомнить дорогу. Но довольно быстро сбился. Левый поворот. Потом правый. Опять правый. Еще один лестничный пролет…

— Скажите, — осмелился я спросить. — А сколько здесь пациентов?

Женщина повернулась ко мне.

— Болезных-то? — она понизила голос. — Да душ сорок, может, пятьдесят. А ежели тех, кто в подвале, считать, то еще больше.

— И все они… прикованы?

— Нет, конечно, голубь вы мой сизокрылый… Как можно? Те, кто потише, в палатах живут. А вы, я вижу, — спутница глянула на меня с удивлением, — пожалели их? Ну это вы зря! Жалеть их не нужно. Для доктора это даже вредно. Их лечить надобно. Всякую болезнь лечить надобно по правилам своим.

— Такими варварскими методами? — не удержался я.

— А как иначе? — будничным тоном произнесла спутница, снова поворачивая. — Доктор Кляйн верно говорит: буйных смирять следует. Для их же пользы. Они ведь и порешить могут. И себя, и других. Слушайте доктора, голубчик Андрей Геннадьевич. Он плохого не посоветует. Человек ученый, из самой Германии, между прочим, прибыл.

Так-с… Анамнез понятен. Диагноз тоже.

Картина начала немного проясняться.

Значит, мозг мой, после пережитого удара и гипоксии, дал сбой. И выдал мне красивую сказку про переселение в прошлое. Судя по обстановке, на дворе век эдак девятнадцатый, середина. А может, и позже… Местечко смахивает на психушку — их тогда и заведениями-то толком не считали, так, первые попытки. А я, стало быть, вселился в тело молодого лекаря, приехавшего на замену сбежавшему предшественнику.

Забавно.

Да уж. Тут целое непаханое поле для научной диссертации!

— А вот и кабинет доктора фон Кляйна, — совсем другим, кротким, даже подобострастным тоном произнесла моя спутница.

Я заметил, что, подойдя к кабинету начальства, она даже преобразилась. Будто съежилась и ростом стала ниже. Может, у них тут так принято?

— Андрей Геннадьевич! — горячо зашептала новая знакомая. — Я понимаю, вы у нас человек новый, прибыли недавно… Порядков наших многих не знаете. Поэтому прошу вас, яхонтовый вы мой: не перечьте доктору! Он у нас человек, хоть и ученый, но гордый. А то он Вас, чего доброго, тоже к буйным направит. И не посмотрит, что вы медикус.

Меня? В камеру?

— Что?! — у меня глаза на лоб полезли. — Посадит в камеру?! Врача?

Женщина виновато улыбнулась. В уголках ее выцветших глаз мгновенно собрались лучики морщинок.

— Да вы не переживайте, — она робко тронула меня за руку. — Это я так, страху нагнала. Кто же посмеет медикуса из Москвы в подвал посадить? Ну все, идите. Идите, голубчик!

Она открыла дверь. И я, зайдя, сразу же зажмурился.

В отличие от полутемного длиннющего коридора, который я только что благополучно прошел, кабинет главного врача утопал в солнечном свете. Свет падал всюду: и на стены, и на паркет, и на массивный дубовый стол. Вдоль стен аккуратными рядами шли полки с книгами. Сплошь пухлые фолианты в кожаных переплетах с золотым тиснением. В углу красовался стеклянный шкаф. За его дверцами поблескивали склянки с препаратами всех цветов и оттенков.

А за столом сидел еще один незнакомый мне человек, высокий, сухощавый, с четко очерченными скулами и прямым носом. Серебристо-седые волосы были аккуратно зачесаны назад.

Доктор зыркнул на меня рыбьими глазами. А потом сказал с едва уловимым акцентом, даже не дав мне поздороваться:

— Андрей Геннадьевич, с прибытием! Надеюсь, Вас не зарежут так же быстро, как предыдущего врача.

Глава 3

Вот так приветствие… И вам не хворать, доктор!

Фон Кляйн встал из-за массивного стола и медленно подошел ко мне. А я, глядя на его высокую фигуру, все еще не мог понять, как мне себя вести. Ну то есть часть моего разума, не смотря на какие-то явные нестыковки — боль при падении, яркие образы, работа всех чувств, — говорила о том, что всё галлюцинация. Но как быть, когда она всё не заканчивается?

А может, как в терапии? Чтобы избавиться от навязчивого образа, нужно его принять, прожить и проанализировать. Нужно сыграть по предложенным правилам, понять механику галлюцинации. Узнать ее слабые места. И ударить туда. И тогда, возможно, она рассыплется.

Пожалуй, я так и сделаю. А что еще остается? Выбора у меня особого нет. Не кричать же, что я прилетел из 2026-го года. Меня тут же запрут в подвале, прикуют цепями, как того парня, который просил о помощи. И кто его знает, что со мной будет? Останусь взаперти собственного разума?

А вот если я подыграю… Глядишь, и закончится вскоре моя галлюцинация!

Ну тогда, как говорится, мне и карты в руки!

— Где же вы это так губу разбили? — спросил Кляйн, приглядываясь ко мне.

— Да так, случайность, — осторожно ответил я.

— Случайность? — задумчиво повторил тот. — Велю этой случайности сократить дневную пайку, чтобы руками меньше размахивал.

— Откуда… вы знаете? — удивился я. Неужели уже Людмила доложила? Нет, не могла — просто бы не успела. Тогда кто?

— В этой лечебнице от меня ничего не скроешь, — словно прочитав мои мысли, Кляйн хитро улыбнулся. — Мы с вами до этого времени не успели познакомиться лично. Признаться, я был занят со всеми этими делами… Думаю, время наступило, Андрей Геннадьевич.

Я чуть кивнул.

— Меня, как вам уже, наверное, сообщили, зовут Дитрих фон Кляйн. Я главный врач этой лечебницы.

— Очень приятно.

— И мне приятно, Андрей Геннадьевич. Да вы садитесь.

Немец жестом указал мне на стул, стоящий у его стола. А сам снова уселся на привычное место и кинул на меня оценивающий взгляд. Холодные рыбьи глаза скользнули по моему лицу, по одежде… Задержались почему-то на узких, тщательно вычищенных ботинках. Видать, этот фон Кляйн — большой любитель чистоты. Оценивает меня так же, как оценивал бы пациента.

Я почувствовал себя экспонатом на анатомическом столе.

Малоприятный тип.

— Я просмотрел ваши документы, — фон Кляйн взял со стола несколько исписанных листов и пролистал их. — Вы проходили обучение в Московском университете. Зарекомендовали себя отлично. Ваш батюшка, Геннадий Степанович, много о Вас в письме рассказывал — и о вашем прилежании, и о вашей тяге к науке. Он просил за Вас. Очень сильно просил. Я пошел ему навстречу.

Мой батюшка? Это уже какое-то новое ответвление в моей галлюцинации. Отца у меня не было с самого рождения — ушел в другую семью.

— Надеюсь, вы оправдаете надежды своего родителя. Не опозорите род и фамилию.

Был бы я молод в самом деле, возможно бы уже вспылил — этот хрен с рыбьими глазам явно пытался выбить из-под ног почву и откровенно раздражал. Но я был уже профессор в солидном возрасте, и опыт бесед с такими вот перцами имелся. Тут нельзя выдавать эмоции. По Кляйну сразу видно, что он не простой тип. Хитрый, скользкий. И умный. А таких стоит опасаться.

— Так значит Московский университет? — спросил Кляйн. — Раньше там хорошо учили.

— Сейчас не хуже.

— Это мы еще посмотрим, — Кляйн вновь хитро ухмыльнулся. — Профессор Куприн до сих пор читает лекции? Старый шарлатан! Расскажите-ка, Андрей Геннадьевич, что вы думаете о душевных болезнях?

— Думаю, что многие болезни мы пока понимаем хуже, чем хотелось бы, — очень осторожно ответил я.

— Ну что ж, согласен. Вы видели наших пациентов?

— Видел.

— И что думаете?

Хотелось бы мне воскликнуть, что это настоящее варварство, но я сдержался — понял, что это что-то вроде провокации со стороны главного врача и он только этого и ждет.

— Думаю, они страдают, — обтекаемо ответил я, не уточняя от чего именно идут эти страдания — от их болезни или от содержания в жутких условиях.

— Разумеется, — кивнул Кляйн.

— Только вот не припомню я, чтобы нам в институте рассказывали про такие интересные способы лечения больных, как цепи, — уколол я, внимательно глядя на реакцию главврача.

Кляйн отреагировал спокойно, на провокацию не поддался.

— Что же вы можете предложить вместо них? Цепи спасают жизни, молодой человек… Вы когда-нибудь видели человека, который собственными зубами откусил себе язык? — и не дождавшись моего ответа, тут же продолжил: — Я видел. А мать, которая задушила собственного сына? А ребенка, которому отец в припадке раскроил голову? Я видел все это.