Багир. Под его защитой

Бетти Алая

Багир. Под его защитой

ГЛАВА 1

Мадина

Я сижу на краю кровати, закутавшись в тонкую шелковую ночнушку, и дрожу. Не от холода, в комнате душно.

Я дрожу изнутри, будто кто-то запустил в мою душу холодный, неумолимый страх.

Он вибрирует в каждой клеточке, отзывается ледяной дрожью в кончиках пальцев. Стоит тяжелым горячим комом в горле.

Сегодня день моей свадьбы.

Свадьба. Слово, которое должно звучать как музыка, начало сказки. Для меня это приговор.

Как стук молоточка судьи, оглашающего вердикт. Мой жених — Мустафа Газали. Мужчина, которого я видела лишь на фотографиях. Он богат, влиятелен и у него есть гарем.

Мне восемнадцать. Ему сорок шесть.

Я стану его новым приобретением. Живым товаром, которым мой отец расплатился за свои долги.

Разве это не цинично? Собственную дочь обменять на финансовое благополучие?

Смотрю на свои руки, бессильно лежащие на коленях. Ими я мечтала держать указку, писать формулы на школьной доске, ласково гладить по голове плачущего первоклашку.

Я так хотела стать учительницей! Поступила в университет, тайком от отца подав документы. Но он узнал. И все рухнуло в один день.

— Ты опозорила семью! Твое место в доме мужа! — его крик до сих пор стоит у меня в ушах.

Мой мир, едва успевший раскрыться, снова захлопнулся, как раковина. Теперь меня ждет золотая клетка на другом конце света, где нет места Мадине-студентке, Мадине-мечтательнице. Там будет только одна из жен Газали. Номер какой-то. Безымянная.

Горло сжимает новый спазм. Глотаю воздух, пытаюсь сдержать подступающие слезы. Они обжигают, но не приносят облегчения. Это слезы бессилия, смирения и горькой обиды на всю свою жизнь, которая оказалась не моей.

Внезапно дверь в спальню бесшумно приоткрывается. В щели показывается бледное, испуганное лицо матери. Она крадется в комнату, как вор, озираясь по сторонам.

Ее глаза полны такого ужаса и боли, что мое собственное горе на мгновение отступает, уступая место жалости. Мама тоже пленница в этом доме. Заложница традиций и воли моего отца.

— Доченька, моя птичка… — она падает передо мной на колени, хватает мои ледяные руки и прижимает их к своему влажному от слез лицу. — Прости меня, прости, что не смогла защитить…

Ее плечи трясутся. Я опускаю руку на ее покрытую платком голову, глажу. Мы обе жертвы этого варварского спектакля.

— Ты должна быть сильной, — она поднимает на меня умоляющий взгляд. — Сильнее, чем я. Сильнее всех нас.

Потом ее лицо искажается еще больше. Она снова оглядывается на дверь, будто за ней стоит сама смерть, и тянется ко мне, прижимаясь губами к самому уху. Ее шепот едва различим, но каждое слово врезается в мое сознание, как раскаленный гвоздь.

— Мурад… — она выдыхает имя моего изгнанного брата, и в ее голосе вдруг вспыхивает искра чего-то похожего на надежду. — Твой брат что-то задумал. Я не знаю, что, клянусь, не знаю деталей! Но он не оставит тебя. Он борется за тебя. Держись за эту мысль! Как бы страшно ни стало потом, помни, что он рядом.

Мурад. Мой старший брат, ставший для отца пустым местом, изгнанник. Для меня же он всегда оставался тихим героем, защитником из детства.

И та крошечная, почти безумная искра, которую мать заронила в мое сердце, вдруг становится маленьким огоньком. Брат не оставил меня. Он идет за мной.

Мама судорожно целует меня в лоб холодными губами. И так же бесшумно, как появилась, растворяется в темноте коридора, оставив меня наедине с бешено стучащим сердцем и этой новой, пугающей и прекрасной надеждой.

Я не успеваю осмыслить услышанное, как дверь распахивается настежь. Входят служанки. Их несколько, и ведет их Айше, старшая и самая невозмутимая из горничных матери. Их лица совершенно бесстрастны. Они несут огромную, нелепо роскошную коробку, перевязанную толстыми шелковыми лентами.

— Подарок от господина Газали для невесты, — голос Айше ровный, бархатный, в нем нет ни единой эмоции. — Приказ: вручить лично в руки. Для благословения перед церемонией.

Меня окружают. Чужие руки начинают поправлять складки моей ночнушки, касаются волос.

Замираю, превращаюсь в куклу, в манекен. Внутри все кричит, но я не показываю ни единой эмоции.

Одна из девушек, не глядя на меня, достает из коробки что-то стыдливо-белое, тонкое, как паутина. Нижнее белье. Для первой брачной ночи с нелюбимым чужим мужчиной. Горечь подкатывает к горлу.

Айше берет этот кусочек шелка и делает шаг ко мне. Ее глаза встречаются с моими. И в их темной глубине я вдруг вижу не безразличие служанки, а концентрированную стальную решимость.

— Подними руки, госпожа, — говорит она громко, четко, для невидимых ушей за дверью. — Помогу надеть. Неудобная эта штука.

Я как автомат поднимаю руки. Мое тело одеревенело. Айше наклоняется, холодный шелк касается моей кожи, и в этот миг…

Шепот, который она издает, резкий, отрывистый, без тени прежней бархатистости, пронзает меня насквозь:

— Слушайся меня и молчи. Делай все, что я скажу. Быстро и без вопросов. Твой брат прислал нас.

Мир сужается до точки. Звуки пропадают. Я не вижу ничего, кроме ее лица, горящих холодным огнем глаз.

Мурад. Это правда. Это не сон. Он здесь. Борется за меня до последнего.

И я киваю. Почти невидимое короткое движение подбородка. Я готова. Готова на все, лишь бы не выходить замуж за нелюбимого.

Я делаю свой выбор. И сердце, которое все утро сжималось от ужаса, вдруг замирает в тихом, отчаянном ожидании чуда…

ГЛАВА 2

Мадина

Время сжимается, превращаясь в сплошной быстрый и жесткий переполох.

Слово Айше «Сейчас!» действует на девушек, как удар кнута. Их действия превращаются в отлаженный механизм.

Мою шелковую ночнушку снимают одним плавным движением. Застываю, чувствуя холодный воздух на коже, но стыда нет — только напряжение и концентрация.

Мне вручают грубый комплект нижнего белья, затем такое же простое серое платье служанки. Ткань жесткая и непривычная.

Пока одна натягивает его на меня, другая уже распускает мои уложенные волосы и быстрыми движениями собирает их под темный невзрачный платок, закрывающий половину лица.

— Коробку! — резко прошипела Айше.

В этот момент дверь с грохотом распахивается. На пороге, как разъяренная фурия, застывает тетя Зухра. Ее маленькие злые глазки с ненавистью выхватывают меня из полумрака.

— Что это за безобразие?! Почему невеста не в свадебном наряде? Где платье? — ее визг режет слух.

Сердце проваливается в пятки. Все кончено. Но Айше разворачивается к ней с идеально спокойным лицом.

— Личный приказ господина Газали, — ее голос бархатный, медовый. — Сначала подарок. Для особого благословения. Мы как раз собираемся его примерить.

Она делает едва заметный жест рукой за спиной. Девушки мгновенно заслоняют меня от взора Зухры своими телами, пока я стою в этом жалком сером платье. Вижу, как тетя колеблется. Авторитет жениха оказывается явно сильнее ее подозрений.

— Ладно. Только быстрее. Опоздаем на церемонию, а это недопустимо, — ворчит она и, бросив на меня последний подозрительный взгляд, уходит, не закрывая до конца дверь.

В комнате повисает тяжелое молчание. Айше резко выдыхает.

— Быстро, — ее шепот срывается от напряжения. Девушка буквально впихивает меня в туфли служанки. — Пожалуйста, госпожа.

Я дрожащими руками поправляю платок. В это время из той самой коробки, будто фокусник из шкатулки, поднимается другая девушка.

На ней уже надета точная копия моего свадебного платья. Одна из девушек накидывает на нее тяжелую, расшитую золотом паранджу с плотной сеткой, скрывающей лицо. Теперь она невеста.

А я лишь безликая служанка.

— Выводим, — командует Айше и хватает меня за локоть. Ее пальцы холодные, как лед. — Все будет хорошо. Доверьтесь мне.

Мы выходим в коридор. Идем быстро, но не бежим. Опускаю голову, стараюсь идти походкой служанки, сгорбившись.

Сердце колотится так громко, что мне кажется, его стук слышен всему дому. Из-за угла доносится мужской смех. Охрана Газали, их я узнаю по акценту. Они проходят в нескольких метрах, и я замираю, ожидая вопросов, грубой руки на своем плече.

— Эй ты! — раздается окрик сзади.

Я не оборачиваюсь, ускоряя шаг. Это старшая служанка, краснолицая, вечно всем недовольная.

Айше притормаживает, блокируя ей дорогу.

— Мать невесты срочно требует ее в покои. Истерика, не может успокоить. Церемония под угрозой, — бросает она на ходу, и мы снова идем, почти бежим.

Черный ход. Холодный влажный воздух пахнет моющими средствами. Он кажется мне самым сладким ароматом на свете. Айше распахивает тяжелую дверь, и я выхожу на улицу, на утренний, еще прохладный воздух.

На обочине ждет серая неприметная машина. И мужчина. Огромный. Его плечи кажутся шириной с дверной проем. Лицо со шрамом, непроницаемое, каменное. Он стоит у открытой задней двери, его взгляд, быстрый и острый, как лезвие,

сканирует улицу, Он видит меня. Наши глаза встречаются на долю секунды. В них нет ни тепла, ни приветствия. Только сосредоточенность.

— Голову ниже. Быстро, — его голос низкий, твердый, уверенный. Это не просьба, а приказ.

Айше буквально вталкивает меня на заднее сиденье. Падаю на кожаную обивку, вся дрожу, словно в лихорадке.

И прежде чем я успеваю что-то понять или почувствовать, его рука - большая, сильная, с шершавыми костяшками пальцев, хватает меня за локоть.

Хватка железная, несокрушимая, но в ней нет грубости. Она быстрая, точная, почти... бережная. Мужчина просто направляет, помогает мне сесть удобнее, и в этом движении есть странная, неожиданная забота. Как будто он думает, что я хрупкая вещь, которую можно повредить.

Дверь захлопывается. Я слышу, как он что-то коротко говорит Айше. За рулем женщина с умными спокойными глазами.

— Всё в порядке, детка, — мягко говорит она, оборачиваясь. — Ты в безопасности. Сейчас отвезем тебя в тихое место. Больше никто не посмеет принудить тебя.

Машина еще не тронулась, но мотор работает. Водитель смотрит на мужчину, ожидая команды.

Тот делает шаг к моей двери, и я, повинуясь внезапному порыву, дрожащими пальцами нахожу кнопку и опускаю стекло.

Он смотрит на меня темными внимательными глазами.

— Мой брат... — начинаю я, и голос дрожит.

— Он ждет вас, — отвечает, и его низкий голос кажется удивительно спокойным после всего этого хаоса. — С ним все в порядке.

Киваю, глотая комок в горле. В голове проносится новая мысль. Этот человек только что спас меня, а я даже не знаю, как его зовут.

— Как... как ваше имя?» — спрашиваю почти шепотом, боясь показаться навязчивой.

— Багир, — представляется просто, без фамилии, без лишних слов.

Кивнув, он отступает на шаг.

— Пора.

Закрываю окно. Машина плавно трогается с места.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, глядя, как огромный силуэт на тротуаре становится все меньше и меньше.

Этот человек, Багир, был моим спасителем всего несколько минут, но в его присутствии я чувствовала такую надежность, как будто за каменной стеной.

Теперь я остаюсь одна с незнакомой женщиной за рулем, и новая робкая свобода пугает своей неизвестностью…

ГЛАВА 3

Мадина

Мотор урчит, город за окном мелькает быстрыми незнакомыми картинками. Высокие здания, рекламные щиты, чужие лица. Все кажется плоским, ненастоящим, как в кино, в котором я не хочу участвовать.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Меня трясет мелкой неконтролируемой дрожью, будто внутри лютый мороз, хотя на улице светит солнце.

Голос женщины за рулем доносится словно сквозь толщу воды, глухой и далекий.

— Меня зовут Лика. Я психолог. Ты в безопасности, Мадина. Все самое страшное позади.

Я киваю, потому что так надо, но не верю ни единому слову. Самое страшное только начинается.

Я сбежала. Опозорила семью.

Бросила мать одну в аду. Что с ней теперь будет?

Представляю лицо отца, искаженное яростью. Он найдет меня. Уничтожит.

— Ты в шоке, это нормально, — продолжает Лика, ее голос ровный и спокойный. — Дай себе время. Подыши.

Но я не могу дышать. Воздух обжигает легкие. Зажмуриваюсь и вижу маму. Ее испуганные глаза, влажные от слез щеки. Ее шепот: «Держись».

Прости меня, мама! Я держусь, но мне так страшно!

Лика везет меня за город и останавливается где-то на тихой улочке перед ничем не примечательным серым домом за высоким забором. Она ведет меня внутрь, ее рука на моей спине кажется легкой и тяжелой одновременно.

Она открывает дверь ключ-картой, мы заходим. Первое, что я вижу — это гостиная. Небольшая, строгая, безликая. Две коричневые кожаные кушетки, стеклянный стол, пустой телевизор на стене.

Ни картин, ни безделушек, ни намека на чью-то жизнь. Ничто не может порадовать глаз. Воздух пахнет чистотой и одиночеством.

На автомате двигаюсь дальше. Следующая дверь — кухня. Чистая, почти стерильная. Глянцевые белые фасады, хромированная ручка на холодильнике, на столешнице электрический чайник и две чашки.

Ни крошки, ни капли. Как будто здесь никто никогда не готовил и не ел.

Из кухни - дверь в уборную. Крошечную, с унитазом и маленькой раковиной. Ни коврика, ни полотенец. Голая лампочка под потолком отбрасывает резкие тени.

Лика наблюдает за мной молча, давая осмотреться.

— Ванная и спальня там, — она указывает на узкий коридор. — В этом крыле охранников не будет. Так распорядился твой брат. Камер нет в твоей спальне и ванной. Ради твоего комфорта. Но в остальных комнатах есть. Для твоей же безопасности.

Киваю, полностью осознавая свое положение. Я в клетке, просто прутья теперь невидимы.

Спальня чуть уютнее. Двуспальная кровать с простым бежевым покрывалом, прикроватная тумбочка, платяной шкаф. Я подхожу к шкафу и открываю его.

Дыхание застревает в горле. Внутри платья. Десятки платьев. Справа - привычные кавказские. Из бархата и шелка, расшитые тончайшими золотыми нитями, с высокими воротниками-стойками и длинными рукавами.

Нежные пастельные тона: персиковый, мятный, лавандовый. Платки из шифона и шелка, украшенные ручной вышивкой. Они такие красивые, родные... и такие чужие. Напоминают мне о доме, откуда я сбежала.

Слева висят «обычные» платья: короткое, черное, облегающее, сарафан в цветочек с открытыми плечами. Робко протягиваю руку и касаюсь кончиками пальцев ткани черного платья. Она мягкая, дорогая. Приятная на ощупь.

Но мне нельзя такое носить. Я мусульманка. Отдергиваю руку, будто обожглась, и отступаю назад. Сердце колотится в груди. Нет. Это не для меня. Это для другой Мадины, которой не существует.

Захлопываю дверцу шкафа и отворачиваюсь, чувствуя прилив стыда. За что? Я не знаю.

— Багир приедет чуть позже, — говорит Лика, стоя в дверях. — Привезет безопасный телефон, ноутбук. Сможешь связаться с братом. А мне нужно отлучиться по делам.

— А мама? — спрашиваю с надеждой. — Я могу позвонить маме?

Лика качает головой, и в ее глазах читается искреннее сожаление.

— Пока нет, Мадина. Сначала нужно, чтобы все улеглось. Это опасно. Для вас обеих.

Я снова киваю, глотая комок разочарования. Конечно. Всегда «пока нет». Всегда «опасно». Моя свобода отныне — это жизнь в четырех стенах, в тишине и ожидании.

Закрываюсь в ванной, умываюсь ледяной водой, пытаясь смыть с себя остатки этого утра. Того дома. Страха и отчаяния.

Вода стекает по лицу, смешиваясь с тихими горькими слезами. Я поднимаю взгляд на свое отражение в зеркале. Бледное лицо, огромные испуганные глаза. Я чужая самой себе.

И вдруг сквозь пелену отчаяния в памяти всплывает другое лицо: суровое, со шрамом через бровь.

Багир.

Его темные внимательные глаза. В них не было ни капли жестокости. Лишь сосредоточенность и сила. И в этой мысли есть странное, необъяснимое спокойствие. Он сдержал слово и вытащил меня. Ему можно доверять.

Острое чувство голода заставляет меня выйти из комнаты. Пустой желудок сводит спазмом. Я должна поесть. Должна заставить себя жить.

Спускаюсь на кухню, все еще ощущая дрожь в коленях. В голове перебираю список простых блюд, которые могу приготовить. Хотя бы чай или яичницу.

Но когда я переступаю порог кухни, воздух меняется, становится плотнее. Понимаю, что я здесь не одна.

Поднимаю взгляд.

И сердце совершает резкий болезненный кульбит в груди, замирая на самом краю пропасти.

Он стоит у окна, спиной к свету, огромный силуэт кажется еще более массивным в тесном пространстве кухни. Багир. Он здесь.

Замираю на месте, кровь стучит в висках. Взгляд прилипает к полу, к плитке под его мощными ботинками.

Я не смею поднять глаза. Каждая клеточка моего тела помнит низкий, хриплый, властный голос.

Багир оборачивается. Я чувствую на себе его тяжелый, изучающий взгляд. Стою, опустив голову, как провинившийся ребенок, сжимая влажные от волнения ладони.

Тишина в комнате становится оглушительной…

ГЛАВА 4

Мадина

Тишина становится густой, практически осязаемой. Я стою, не смея пошевелиться, чувствуя на себе тяжесть его взгляда. Он пронизывает меня насквозь, заставляет кровь стучать в висках все громче.

— Мадина.

Мое имя в его устах звучит непривычно, низко и немного хрипло. Оно не ласковое, как у матери, и не властное, как у отца. Другое.

Заставляю себя поднять взгляд, преодолевая робость и смущение. Багир стоит, скрестив руки на могучей груди. Он уже не в черном, как утром, а в темно-серой водолазке и простых штанах. Шрам через бровь резко белеет на смуглой коже.

— Ты должна понять правила, — начинает мужчина, и его голос холоден и четок, будто отточенный клинок. В нем нет ни капли тепла, которое я, глупая, возможно, надеялась услышать. — Это не рекомендации, а закон твоего выживания.

Молча киваю, сжимая влажные ладони в кулаки.

— Один шаг за порог без меня или Лики и тебя могут найти. Окна не открывать. На первом этаже решетки, на втором - сигнализация. О любом подозрительном шорохе за дверью или чужой машине под окнами сообщаешь сразу. Мне или Лике. Поняла?

— Поняла, — выдыхаю, и собственный голос кажется мне детским писком.

Его холодность слегка ранит. Багир смотрит на меня как на проблему. На объект, за который несет ответственность.

И это правильно. Единственно верное, что может быть между нами.

Он взрослый, опытный мужчина. Воин, принадлежащий к другому, жестокому миру. А я - невинная девушка, которую он спас по приказу моего брата Мурада. Не более того. Я должна быть благодарна и послушна. И только.

— Думай о нем только как о спасителе, — строго приказываю себе. Но что-то в глубине души: темное и непослушное, уже шевельнулось при виде его силы и звуке хриплого голоса.

— Хорошо, — резюмирует Багир, и его взгляд скользит по мне, быстрый, оценивающий. Он проходит в гостиную и берет маленький, до боли знакомый чемодан. — Твоя мать собрала вещи, рискуя всем.

Он ставит его передо мной. Сердце сжимается от щемящей боли. Мама...

Как же она рисковала! Опускаюсь на колени перед чемоданом, дрожащими пальцами расстегиваю застежки.

Поверх аккуратно сложенных платьев лежит коричневая папка. Открываю ее, и дыхание перехватывает. Мои заявления в университет. Мои учебники по математике и литературе, которые я прятала под матрасом. Она все нашла и сохранила это для меня.

Зная, что я сбегу. Веря, что у меня будет другая жизнь.

Слезы подступают, но на этот раз не от отчаяния. От силы, которую мне дала эта маленькая победа, тихий бунт моей матери.

— Спасибо, — шепчу, прижимая папку к груди и поднимая на Багира сияющий взгляд. — Большое спасибо.

В его темных глазах на мгновение мелькает что-то неуловимое. Не тепло, нет. Но, возможно, легкое одобрение. Кивнув, мужчина выпрямляется.

— Мне пора. Лика приедет к тебе после обеда, — он делает шаг к выходу, и пространство будто расширяется, становится пустым. — Я приеду завтра утром. Проверю, как ты. Ноутбук и мобильный на дне чемодана. Там забиты безопасные номера.

Багир уходит. Так же резко и бесшумно, как и появился. Дверь закрывается, и я остаюсь одна с чемоданом, папкой и гулкой тишиной, которая теперь кажется еще громче.

Вечер тянется мучительно долго. Пытаюсь читать учебники, но буквы плывут перед глазами. Я слышу каждый скрип, каждый шорох за окном.

Одиночество сжимает горло ледяными пальцами. Я в безопасности, но не свободна.

Ночь приносит с собой страх. Я не могу уснуть. Ветви дерева за окном отбрасывают на стену движущиеся тени, и в каждой мне чудится высокая фигура Газали, его пронизывающий взгляд. Вжимаюсь в подушку, зажмуриваюсь, пытаясь прогнать призраков.

Снова в памяти всплывает лицо: суровое, со шрамом. Багир. Его глаза, в которых нет жестокости, лишь стальная решимость и сила. Мысль о нем и его несокрушимой надежности приносит странное, необъяснимое спокойствие. Тревога понемногу отступает, уступая место истощению, и я проваливаюсь в тревожный сон.

Утром просыпаюсь разбитая, но с четким осознанием: я должна жить. Должна собраться.

В ванной я впервые за долгое время внимательно разглядываю свое тело в полный рост. Тощее. Почти мальчишеское. Груди совсем маленькие, бедра узкие. Только глаза: огромные и испуганные, смотрят на меня из зеркала. Во мне нет ни капли женской соблазнительности, о которой говорят в фильмах.

И почему-то на ум приходит он. Багир. Настоящий мужчина, сильный, взрослый. У него, наверное, были женщины. Много красивых раскрепощенных, опытных женщин. Они знают, как обращаться с такими мужчинами, как заставить их взгляд загореться желанием, а не холодной ответственностью.

Мысль обжигает изнутри, заставляет щеки залиться краской стыда. Это грех. Нечестивые, скверные мысли. Приличная девушка не должна так думать о мужчине, о котором она ничего не знает.

Быстро ополаскиваюсь, пытаясь смыть с себя этот стыд.

Торопливо вытираюсь и закутываюсь в халат, стараясь прогнать наваждение. Подхожу к шкафу. Выбираю самое закрытое строгое платье из темно-синего бархата с длинными рукавами и высоким воротником. Повязываю платок в тон, тщательно пряча каждую прядь волос.

Теперь я снова защищена. Я та, кем должна быть.

Спускаюсь на первый этаж на цыпочках, стараясь не шуметь. Из кухни доносится грохот посуды. Значит, Лика уже здесь и готовит завтрак. Делаю глубокий вдох, готовясь к новому дню в заточении.

Но, переступив порог кухни, замираю.

Возле раковины, спиной ко мне стоит не Лика. Широкая спина, мощные плечи, знакомые даже под простой одеждой, напряглись в движении. Он моет большую сковороду, и его движения точны и уверенны.

Багир.

Мужчина оборачивается, услышав мое дыхание. Темные глаза встречаются с моими. На его лице ни тени удивления, будто он знал, что я здесь, чувствовал мое приближение.

— Доброе утро, — говорит он.

Не могу вымолвить ни слова. Я смущена до глубины души. Опускаю взгляд.

Но сквозь смущение, страх и стыд пробивается крошечный теплый росток радости. Он здесь.

И я, против всякого здравого смысла и правил, рада его видеть…

ГЛАВА 5

Багир

Возвращаюсь к себе. Квартира встречает пустотой и тишиной. Так и должно быть. Снимаю куртку и вешаю ее на стул. Это единственная мебель, кроме матраса на полу. На кухне газовая плитка и небольшой холодильник.

Включаю ноутбук – источник света и информации. Открываю отчеты, сводки, но буквы плывут перед глазами.

Вместо цифр и планов вижу ее. Мадину.

Ее образ возникает передо мной, яркий и совершенно ненужный.

Как она стояла на кухне в том синем платье. Глаза испуганные, огромные. Взгляд дикого лесного зверька, попавшего в капкан. Но в них была не только покорность. Еще упрямая живая искра. Та, что не гаснет даже в полной тьме.

Чувствую странное копошение в груди. Теплое, давно забытое. Я привык к холоду в сердце. Там уже пятнадцать лет совершенно пусто.

А это новое тепло мешает. Напоминает, что я еще живой. Но мне нельзя быть живым. Нельзя чувствовать. Я этого не заслужил.

Вспоминаю, как вчера наблюдал за Мадиной по камерам в гостиной, когда она первый раз осматривала дом. Девушка двигалась неслышно, на цыпочках, словно боялась разбудить тишину.

Прикасалась к стенам, мебели, изучая свою новую клетку. А я сидел здесь, в этой берлоге и смотрел. Чувствовал себя бесстыдно подглядывающим сталкером. Это было неприлично. Но я не мог оторваться.

Она невероятно красива. Но ее красота не та яркая и наглая, что бросается в глаза. Она тихая, нежная и идет изнутри.