Полная версия
Елена К.
Чёрная просека
Глава о совпадениях.
Дорогой читатель!
Прежде чем ты погрузишься в этуисторию, позволь мне сказать одну важную вещь: все совпадения в книге случайны.Абсолютно все. Серьёзно. Даже те, которые выглядят так, будто их выстраивали полинейке, сверяли с гороскопом и трижды перечитывали у гадалки.
Глава 1. «Мост, которыйне хотел, чтобы его чинили»
Игорь Костин ненавидел командировки. Особенно такие, где навигатор сначала бодро ведёт тебя по трассе, потом начинает сомневаться, а на сороковом километре вообще делает вид, что никогда не слышал про этот населённый пункт.
— «Маршрут перестроен», — пробормотал Игорь, глядя на экран телефона, который теперь настойчиво предлагал ему вернуться к цивилизации и «посетить уютный ресторанчик с домашней кухней». — Да я бы с радостью, — буркнул он, выжимая сцепление на очередном ухабе. — Но у меня тут семья пропала. А не ужин с комплиментом от шефповара.
Машина подпрыгнула, будто сама хотела сказать: «А может, ну его, этот мост? Давай развернёмся?»
Мост был. Или, точнее, то, что от него осталось: несколько гнилых балок, торчащих из воды, как сломанные зубы. Рядом валялся ржавый знак «Осторожно: аварийный участок», причём «осторожно» было наполовину стёрто, так что оставалось только «рожно» — будто сама местность не хотела пугать людей всерьёз, а предпочитала действовать исподтишка.
Игорь вышел из машины, вдохнул сырой воздух и тут же пожалел об этом. Пахло не лесом и не рекой, а чемто старым, забытым, будто ктото открыл чулан, который не проветривали лет пятьдесят.
На другом берегу виднелась деревня. Дома стояли плотно, будто жались друг к другу, чтобы не остаться в одиночестве. Крыши были покрыты потемневшей дранкой, окна — затянуты чемто вроде мутной плёнки, и даже издалека казалось, что дома не смотрят на приезжего, а старательно отводят взгляд.
«Ну да, — подумал Игорь. — Я тут чужой. А чужие тут, видимо, не в почёте».
Он достал блокнот, сделал пометку: «Мост разрушен. Доступ только пеший. Река глубокая, течение сильное». Потом добавил внизу, уже для себя: «И, судя по всему, местные не горят желанием нас спасать, если вдруг я туда свалюсь».
Тропа вдоль берега была узкой и скользкой. Камни под ногами будто нарочно выскальзывали изпод подошвы, как будто шептали: «Не ходи туда. Тут ничего хорошего». Игорь стиснул зубы и пошёл дальше.
Деревня встретила его тишиной. Не той уютной, когда все просто спят, а той, от которой волоски на затылке встают дыбом, потому что тишина эта слишком ровная, слишком правильная — будто её специально выстроили, как стену.
Ни лая собак. Ни крика петуха. Даже ветер, казалось, обходил деревню стороной, чтобы не нарушить эту зловещую гармонию.
У первого дома на заборе висел пучок сухих трав, перевязанный чёрной ниткой. На калитке — угольный крест, нарисованный так небрежно, будто его ставили в спешке, но при этом он был идеально ровным, как будто ктото провёл линию не рукой, а лезвием.
Игорь постучал. Три раза. Громко, официально, последовательски.
Тишина ответила ему эхом собственного стука, которое прокатилось по деревне и вернулось обратно, будто сказало: «Ты слышишь? Тут никто не откроет».
Но дверь всётаки скрипнула.
На пороге стоял старик. Высокий, сутулый, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, будто ктото пытался вывести на нём карту всех его грехов. Он смотрел не на Игоря, а кудато чуть левее, будто боялся встретиться с ним взглядом.
— Чего надо? — спросил старик без злости, скорее по привычке.
— Я следователь, — Игорь достал удостоверение, хотя и понимал, что в этом месте корочки МВД вряд ли когото впечатлят. — Прибыл по поводу исчезновения семьи Петровых. Отец, мать, трое детей.
Старик медленно кивнул, будто уже знал, что этот разговор случится.
— А… — протянул он. — Значит, город всётаки вспомнил, что мы тут есть.
— Мы не забываем, — сухо ответил Игорь.
— Да нет, — старик чуть наклонил голову, и в его голосе проскользнула странная, почти издевательская усмешка. — Просто вы вспоминаете только тогда, когда ктото пропадает. А пока все на месте — можно и забыть.
Игорь почувствовал, как по спине пробежал холодок, и это был не от сырости.
— Где мне найти старосту? — спросил он, стараясь говорить твёрдо.
— Он везде и нигде, — ответил старик, и на секунду Игорю показалось, что тот сейчас рассмеётся, но лицо старика осталось каменным. — Спроси у дороги. Она знает.
— У дороги? — переспросил Игорь, уже начиная подозревать, что сарказм тут не в моде, зато безумие — вполне себе местный диалект.
— Ага, — кивнул старик. — Или у реки. Или у просеки. Тут всё разговаривает. Просто не все умеют слушать.
И с этими словами он закрыл дверь. Щёлкнул засов, и дом будто выдохнул с облегчением: «Ну вот, теперь можно снова притворяться пустым».
Игорь постоял ещё минуту, глядя на тёмное окно, в котором не было ни намёка на свет, и вдруг заметил на подоконнике маленькую тряпичную куклу. Без лица. С руками, скрученными в тугие узлы.
«Сувенир?» — мелькнула мысль.
Но чтото подсказывало, что это не сувенир. Это предупреждение.
Он пошёл дальше по улице, стараясь ступать твёрже, чтобы не выдать дрожь в коленях. Дома смотрели на него пустыми окнами, и казалось, что за каждым стеклом ктото затаился и ждёт, когда он пройдёт мимо, чтобы снова выглянуть.
На перекрёстке стояла покосившаяся лавка, а рядом — куча старых газет, сваленных в бесформенную гору. Игорь наклонился, чтобы разглядеть заголовок, и замер.
Газета была свежей. И заголовок гласил: «Семья Петровых пропала без вести».
Только дата стояла вчерашняя.
А ведь он сам только сегодня утром получил это дело.
«Ладно, — подумал Игорь, сжимая кулаки. — Либо тут у них телеграф работает быстрее МВД, либо я уже опоздал».
В конце улицы, там, где дорога обрывалась и начиналась чёрная просека, стояла женщина. Она не двигалась. Просто стояла и смотрела прямо на Игоря. На ней было простое платье, тёмное, почти чёрное, и платок, туго повязанный под подбородком. Лицо было спокойным, но в этом спокойствии было чтото пугающее — будто она знала все ответы и не собиралась их выдавать.
Когда Игорь подошёл ближе, женщина чуть наклонила голову и произнесла тихо, но так, что слова прозвучали громче крика:
— Ты пришёл искать людей. Но тут люди сами становятся частью места.
— Что это значит? — спросил Игорь, чувствуя, как голос предательски дрогнул.
Женщина улыбнулась. Не зло, не радостно — просто так, будто знала чтото, от чего улыбка была единственным способом не сойти с ума.
— Спроси у тишины, — сказала она. — Она тут самая разговорчивая.
И, развернувшись, пошла прочь, оставляя за собой едва заметный след на мокрой земле. Следы были босыми. И их было три пары. Хотя женщина шла одна.
Игорь стоял и смотрел ей вслед, пока она не исчезла в серой дымке, окутавшей просеку. И только тогда он понял, что не спросил её имени. Да и, наверное, не стоило.
Потому что в таких местах имена — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто собирается отсюда уехать.
А Игорь вдруг отчётливо понял: уехать отсюда будет не так просто.
Глава 2. «Дом, которыйпереваривал»
Дорога к дому Петровых шла через весь посёлок, и каждый метр её был как страница из досье, которое никто не просил Игоря читать, но которое всё равно подсовывали под нос.
Дома по обеим сторонам стояли с закрытыми ставнями, и Игорь готов был поклясться, что за некоторыми из них кто-то дышал. Не люди — люди дышат ровно, с паузами, с кашлем, с шорохом одежды. Это было другое: медленное, глубокое, будто сам дом раздувался и сдувался, как лёгкое, которое забыло, что ему полагается принадлежать живому существу.
«Отличное место для отпуска, — подумал Игорь. — Тихо, природа, дома дышат. Надо будет порекомендовать коллегам. Особенно тем, кто меня сюда отправил».
На заборе дома Петровых висели те же тряпичные куклы, что и у остальных, только здесь их было больше — штук семь, может, восемь. Все без лиц. Но у одной — самой маленькой, висевшей ниже остальных, — руки были не скручены, а раскинуты в стороны, будто она кого-то обнимала. Или молила о помощи. Зависит от того, с какого угла смотреть.
Игорь открыл калитку. Она не скрипнула — наоборот, открылась с противным влажным звуком, будто отлеплялась от рамы, как бинт от раны.
Двор был ухоженным. Слишком ухоженным. Дровяная поленница сложена идеально, ровными рядами, как в музейной экспозиции. Грядки прополоты. Качели у крыльца застыли, но на сиденье лежал детский ботинок. Один. Правый. Маленький, с рисунком — синий динозавр на боку.
Игорь остановился. Ботинок был мокрым, но не от дождя — от чего-то тёмного, что уже подсохло и превратилось в коричневую корку. Он наклонился, не трогая, и почувствовал запах. Медный. Тёплый. Тот самый запах, который ни с чем не перепутаешь, даже если очень хочешь.
Кровь.
«Ну, с возвращением, — сказал он себе. — Вот и первая материальная улика. Детский ботинок в крови. Можно начинать спокойно сходить с ума».
Дверь в дом была не заперта. Не открыта — именно не заперта, будто хозяева вышли на минуту и собирались вернуться. Игорь надел перчатки, толкнул дверь и вошёл.
Запах ударил первым. Не кровь — кровь пахнет снаружи, когда ещё на воздухе. Здесь было другое: густое, сладковатое, тяжёлое, будто кто-то сварил варенье из гнили и оставил его остывать в закрытой кастрюле. Игорь стиснул зубы, дышал через рот и старался не думать о том, что вдыхает ртом то же самое, просто без запаха.
Прихожая была маленькой и тёмной. На крючке висел мужской плащ — мокрый, будто его только что сняли. На полу — лужица. Игорь посветил фонариком вниз и увидел, что лужица была не от воды. Она была густой и тёмной и тянулась от порога вглубь дома, как дорожка из хлебных крошек, только наоборот — не ведущая куда-то, а уводящая.
«Алиса в Стране чудес, — подумал он. — Только вместо белого кролика — чёрная дорожка. И Страна чудес, судя по запаху, давно протухла».
Гостиная выглядела так, будто жизнь из неё не ушла — а резко замерла, как кадр на паузе. Телевизор выключен, но на экране — отпечаток ладони. Детской, маленькой, испачканной чем-то бурым. На столе — тарелки. Четыре. В одной — недоеденный суп, уже покрытый плесенью. Две — пустые. А четвёртая стояла вверх дном, и под ней, будто приклеенная, лежала фотография.
Игорь перевернул тарелку. На снимке была семья Петровых: отец — крупный, с усами и усталыми глазами, мать — худенькая, с натянутой улыбкой, и трое детей. Мальчик лет десяти, девочка помладше и совсем маленький — года три, не больше. Все смотрели в камеру. Все, кроме маленького. Тот смотрел чуть в сторону, будто заметил что-то за спиной фотографа, и на его лице застыло выражение, которое Игорь видел один раз в жизни — на фотографии из дела о гибели заложников. Не страх. Не удивление.
Узнавание.
«Он что-то увидел, — подумал Игорь. — Кто-то стоял за спиной того, кто снимал. И этот ребёнок узнал того, кто стоял. Или что-то».
Он перевернул фотографию. На обратной стороне — дата: «12 сентября». И почерк, торопливый, неровный: «Она сказала, что это ненадолго. Что мы все вернёмся. Что просека нас примет».
Игорь почувствовал, как пол под ногами будто стал мягче. Не физически — по ощущению, будто дом начал прогибаться под его весом, как живой организм, который проверяет, насколько тяжёл гость и сколько он сможет переварить.
«Хватит метафор, — одёрнул он себя. — Ты следователь. Ты видел трупы. Ты видел горелые тела, ты видел утопленников, ты видел то, что от людей остаётся после трактора. Просто иди дальше».
Он пошёл дальше.
Коридор был узким и длинным, длиннее, чем мог поместиться в доме таких размеров. Игорь насчитал одиннадцать шагов от гостиной до первой двери, хотя снаружи дом выглядел метров на восемь максимум. Он остановился, посмотрел назад — коридор был обычным. Посмотрел вперёд — он тянулся ещё метров на пять, теряясь в темноте.
«Или я ошибся в размерах, — подумал Игорь, — или дом решил, что ему можно немного подрасти».
Стены коридора были покрыты царапинами. Не теми, что оставляют когти — эти были слишком ровными, слишком осмысленными. Кто-то царапал стену ногтями, но не от отчаяния, а с целью, будто писал. Игорь присветил ближе и увидел: это были слова. Выцарапанные, кривые, но читаемые.
«МЫ ЗДЕСЬ МЫ ЗДЕСЬ МЫ ЗДЕСЬ МЫ ЗДЕСЬ МЫ ЗДЕСЬ МЫ»
И так — вся стена, от пола до пояса, на протяжении всего коридора. Одна и та же фраза, повторённая сотни раз, будто тот, кто царапал, пытался убедить не кого-то другого, а себя.
Игорь провёл фонариком по противоположной стене и замер.
На ней тоже были царапины. Но другие:
«НЕ СМОТРИ НА НИХ НЕ СМОТРИ НА НИХ НЕ СМОТРИ НЕ СМО»
Последнее слово обрывалось — будто тот, кто писал, вдруг перестал писать. Или его заставили.
Первая дверь вела в детскую. Игорь толкнул её и тут же почувствовал, как воздух в комнате стал плотнее, будто вошёл в воду.
Кровать мальчика была застелена. На подушке лежал рисунок: чёрный круг, а вокруг — маленькие фигурки. Человечки. Руки у них были раскинуты в стороны, как у той тряпичной куклы на заборе. Внутри круга — точка. Или глаз. Или дыра. Игорь не мог понять, и от этой невозможности понять стало хуже, чем от любого понятного ужаса.
Кровать девочки была сдвинута к стене, а на стене — отпечатки ладоней. Маленькие. Десятки. Будто она хваталась за стену снова и снова, будто стена была единственным, что осталось.
Игорь посчитал. Семнадцать ладоней. Все левые — правых не было. Он не сразу понял, почему это страшнее, чем если бы были обе. А потом понял: правой рукой она что-то держала. Всё время. Что-то, от чего не хотела или не могла отпустить.
Он не стал проверять, что именно. Пока не стал.
Третьей кровати не было. Вместо неё — детская манеж-кроватка, перевёрнутая и придвинутая к двери, будто ею забаррикадировались. Снаружи.
«Снаружи, — повторил про себя Игорь. — Кто-то забаррикадировал кроватку снаружи. Не изнутри детской, а снаружи. Кто-то не хотел, чтобы тот, кто в ней был, вышел».
Он подошёл ближе и посветил фонариком под перевёрнутую кроватку. Там, на полу, лежал второй ботинок. Левый. Тоже с динозавром. Тоже мокрый. Но этот — чистый. Ни крови, ни грязи. Будто его аккуратно вымыли и положили.
В рядочек.
Как подношение.
Кухня была последней комнатой на первом этаже, и Игорь почему-то боялся её больше всех остальных. Может быть, потому что кухня — это место, где люди живут. Где готовят, едят, разговаривают, ссорятся, мирятся. Кухня — это сердце дома, и если сердце остановилось, значит, всё остальное — уже потом.
Кастрюля на плите была накрыта крышкой. Игорь не хотел. Он знал, что не хочет. Он знал, что в этом деле бывают моменты, когда лучше не открывать, а записать: «Объект изъят, содержимое направлено на экспертизу». Но ноги уже шли, а рука уже тянулась к крышке, и мозг, тот самый рациональный мозг следователя, который верил в улики, экспертизы и протоколы, кричал: «Не надо! Не надо! Оставь! Уходи!»
Он снял крышку.
В кастрюле, в густой тёмной жиже, плавали волосы. Длинные, светлые — женские. И короткие, тёмные — мужские. И совсем короткие, пуховые — детские. Они были аккуратно срезаны, все, до последнего, и сложены в кастрюле, как в гнезде. Не свалены — сложены. С заботой. С ритуальной точностью, которую невозможно объяснить ни одним из известных Игорю мотивов.
Среди волос лежал зуб. Молочный, с крошечной корневой ножкой. И на нём — бирка. Маленькая, бумажная, на ниточке. На бирке от руки было написано: «Первый».
Игорь поставил крышку обратно. Аккуратно. Закрыл глаза. Открыл. Кастрюля была на месте. Волосы были на месте. Зуб был на месте. Бирка была на месте.
«Спокойно, — сказал он себе. — Спокойно. Ты следователь. Ты профессионал. Ты сейчас выйдешь, позвонишь в отдел, вызовешь группу и будешь ждать на крыльце, пока не приедут нормальные люди с нормальным оборудованием».
Но тут он заметил дверь в подвал. Она была приоткрыта — совсем чуть-чуть, на толщину пальца. И из неё тянуло тем же сладковатым запахом, только сильнее. Гуще. Будто весь первый этаж был лишь предисловием, а настоящая история — там, внизу.
Игорь посмотрел на телефон. Связи не было. Конечно. Сигнал исчез, как только он вошёл в дом, будто дом его съел. Или попросил отдать добровольно.
«Ты ведь знаешь, что нужно спуститься, — сказал голос в голове. — Ты следователь. Ты не можешь уйти, не спустившись. Ты будешь думать об этом каждую ночь до конца жизни».
— Отлично, — сказал Игорь вслух, и его голос прозвучал чуждо и тонко в этом мёртвом доме. — Просто отлично. Минуту назад я разговаривал с самим собой, а теперь я разговариваю с голосом в голове. Следующий шаг — я начну спорить с домом.
Дом не ответил. Но Игорь готов был поклясться, что стены чуть-чуть сдвинулись. На сантиметр. Может, на два.
Лестница в подвал была деревянной, и каждая ступенька скрипела по-разному — будто у каждой был свой голос, своя нота, и вместе они складывались в мелодию, которую Игорь не хотел узнавать, но узнал. «В траве сидел кузнечик». Детская песенка. Из мультика, который он смотрел в детстве.
Каждая ступенька — нота. Каждая нота — шаг вниз. И с каждым шагом запах становился всё гуще, всё тяжелее, пока не превратился в нечто осязаемое, будто воздух стал ватой, пропитанной чем-то, что не должно существовать в мире живых.
Подвал был больше, чем должен был быть. Гораздо больше. Потолок терялся в темноте, а стены уходили в стороны дальше, чем хватало света фонаря. Пол был земляной, утоптанный, и на нём — следы. Много следов. Босых ног. Маленьких и больших. Они шли от лестницы вглубь, в темноту, и пересекались, и накладывались друг на друга, будто десятки людей ходили здесь кругами, снова и снова, по одному и тому же маршруту.
Игорь шагнул с последней ступеньки и почувствовал, как земля под ногой подалась — мягкая, податливая, как мясо. Он посветил вниз. Земля была тёмной. Не чернозёмной — тёмной от пропитанности. И влажной. И тёплой.
«Нет, — подумал он. — Нет, нет, нет».
Он пошёл по следам. Фонарь дрожал в руке, и тени метались по стенам, как обезумевшие актёры на сцене без зрителей. Следы вели к центру подвала, и там, в свете, который Игорь не хотел включать, но включил, потому что следователи не уходят, не увидев, —
— была яма.
Нет. Не яма.
Груда.
Она была сложена, как поленница: аккуратно, ровно, ряд за рядом. Тела лежали друг на друге, и каждое было завёрнуто в белую ткань — старые простыни, наволочки, занавески, — будто кто-то заботливо укутал каждого, прежде чем положить в общий ряд. Лица были закрыты. Руки сложены на груди. Ноги — ровно, вместе.
Но ткань не могла скрыть очертания. Маленькие — совсем маленькие, детские. Средние — подростковые. Большие — взрослые. И их было много. Десятки. Может — больше. Игорь не считал. Он не мог считать. Его мозг отказался считать, будто защита сработала раньше, чем он успел понять масштаб.
«Это не Петровы, — подумал он, и эта мысль была страшнее всех предыдущих. — Петровы — пятеро. Здесь — гораздо больше. Это не одно преступление. Это — урожай».
Запах ударил снова, и на этот раз Игорь не удержался — его вывернуло. Он согнулся, упёрся рукой в стену, и стена была тёплой и мягкой. Он отдёрнул руку и увидел на ладони отпечаток — не свой. Чужой. Маленький. Детский. Стена хранила отпечатки, как фотография.
Он выпрямился, вытер рот рукавом и посветил фонарём вглубь подвала. Груда тел уходила в темноту, и у самого края света, там, где темнота начинала сгущаться в нечто плотное и почти осязаемое, стоял стул.
На стуле сидела одна из них.
Женщина. Та самая, с перекрёстка. Она сидела ровно, руки на коленях, глаза открыты. Она не была мертва — она дышала, медленно и ровно, и смотрела прямо на Игоря с выражением, которое он не мог и не хотел называть.
— Кто это? — спросил Игорь, и голос его был хриплым и тонким, как у человека, который кричал очень долго и очень тихо.
— Это урожай, — ответила женщина спокойно. — Мы собираем его каждый год. Как капусту. Как картошку. Люди растут — мы снимаем.
— Вы убиваете их?
— Мы не убиваем, — она чуть наклонила голову, и тень от её волос легла на стену, но тень была неправильной — слишком длинной, слишком живой. — Мы принимаем. Они отдают. Это не насилие. Это — договор.
— Какой договор?! — Игорь шагнул вперёд, и земля чавкнула под ногой. — Дети не заключают договоры! Дети не выбирают смерть!
— Дети не выбирают, — согласилась женщина. — За них выбирают матери. А матери — выбирают мы. А мы... — она помолчала, и в тишине подвала Игорь услышал, как земля под ногами дышит, медленно и ровно, будто что-то под ней, глубоко, далеко, тоже участвует в разговоре. — Мы выбираем просеку. А просека выбирает лес. А лес выбирает болото. А болото выбирает то, что под ним. А то, что под ним... — она улыбнулась, и улыбка была единственным светлым пятном в этом подвале, и от этого становилось в сто раз страшнее. — Оно выбирает нас.
Игорь стоял перед ней, и ноги его не двигались, не потому что он боялся — он боялся, да, но не поэтому. Ноги не двигались, потому что земля держала его. Мягко, нежно, как руки матери, которая укладывает ребёнка спать.
— Ты ведь чувствуешь? — спросила женщина. — Земля уже держит тебя. Она добрая. Она не торопится. Она просто... знакомится.
Игорь посмотрел вниз. Земля вокруг его ботинок была рыхлой и тёмной, и из неё — тонкими белыми нитями — тянулись корни. Белые, гладкие, живые. Они обвивали его ботинки, поднимались к щиколоткам, и там, где они касались кожи, было тепло.
Он рванулся. Корни не поддались. Он потянулся к пистолету, но рука не слушалась — или слушалась, но медленно, будто двигалась в воде.
— Не торопись, — сказала женщина. — Ты же ещё не сказал «да». А мы не берём без согласия.
— Я не скажу «да»! — крикнул Игорь, и крик его ушёл в стены, и стены поглотили его без эха, без отзвука, будто дом съел звук, как едят конфету — быстро и с удовольствием.
— Все так говорят, — ответила женщина. — Сначала. А потом... потом становится тихо. И спокойно. И не страшно. Потому что страх — это когда ты ещё можешь уйти. А когда не можешь — страх уходит. Остаются только тишина. И мы.
Игорь закрыл глаза. Открыл. Подвал был на месте. Груда была на месте. Женщина была на месте. И корни были на месте — они поднялись до колен, и от них шло тепло, и тепло было хорошим, и от этого хотелось плакать, потому что ничто хорошее не должно так чувствоваться в подвале, полном тел.
«Думай, — приказал он себе. — Думай. Ты следователь. Ты не труп. Ты не урожай. Ты — следователь, и у тебя есть пистолет, есть фонарь, и есть — был — напарник, который не захотел ехать с тобой, потому что сказал: Туда не едут, туда уходят.
Чёрт. Может, он был прав».
Игорь не знал, сколько прошло времени — минуту, час, вечность. Корни поднимались медленно, но не останавливались. Женщина сидела и молчала, и молчание её было разговорчивее любых слов.
А потом — сверху, из кухни — раздался звук. Тихий. Чистый. Детский смех.
Игорь повернул голову. Женщина — тоже. И впервые за всё время на её лице мелькнуло нечто похожее на удивление.
— Этого не должно быть, — сказала она тихо. — Дети не возвращаются. Дети — первыми.
Смех повторился. Ближе. Над лестницей.
И Игорь вдруг понял: тот, кто смеялся, спускался.
Глава 3. «То, что спускалось»
